Ледяной взмах

Деревянные стены, потемневшие от времени и копоти, почти сливались с ночной мглой. Смола, которой когда-то промазывали бревна, давно почернела и теперь блестела при свете одинокой лампады так, словно по дереву медленно стекала густая кровь.

Внутри пахло холодным воском, ладаном и отсыревшим деревом — запахом старых молитв, которые, казалось, навсегда впитались в бревна и уже никогда не покинут их. От этого запаха свело желудок... Руки схватились за живот. Я слишком давно ничего не ела.

У дальней стены мерцал небольшой иконостас.

Золотые нимбы едва угадывались под дрожащим огнем свечей, а строгие лики святых то выходили из темноты, то снова исчезали в ней, словно сами наблюдали за каждым, кто переступал этот порог.

Высокие восковые свечи медленно догорали, роняя густые капли на почерневшие подсвечники, похожие на застывшие слезы.

За узкими оконцами завывал ветер.

Он пробирался в едва заметные щели между бревнами и гулял по часовне тихим протяжным шепотом, отчего огонь лампады то склонялся почти до самого фитиля, то вновь выпрямлялся, бросая длинные живые тени на стены.

И в какой-то миг мне почудилось, будто эти тени движутся сами по себе.

Будто кто-то стоит за моей спиной.

И терпеливо ждет, когда я обернусь.

— Ты молишься о прощении?

— За... что? — я опустила руки, с силой цепляясь за подол сарафана и медленно поворачиваясь к нему лицом.

— Вот и я думаю.

Он медленно провел пальцем по деревянному аналою.

— Значит, не за что.

— Есть... — стыдливо прошептала я.

— Тогда назови.

— Не могу.

— Потому что придется произнести вслух?

Я сильнее сжала ткань сарафана.

— Сюда ходят исповедаться.

— Я пришла не за этим.

— За чем же?

— Ты сам позвал.

Он негромко усмехнулся.

— Правда. Позвал. Помолиться вместе.

— Помолиться? — я вскинула вверх левую бровь, — Не притворяйся.

— Тогда помоги мне.

Он издевается?

Я стиснула зубы.

— То, что произошло... — я почувствовала, как щеки наливаются румянцем.

Ну вот. Мне их свеклой теперь мазать без надобности.

— В подземелье? — перебил он меня, и в его голосе слышалась улыбка.

Я кивнула.

Он сделал еще шаг.

— Что именно произошло?

Я почувствовала, как щеки уже горят.

— Ты прекрасно знаешь.

Он подобрался так близко, что я уловила привычный запах крови и металла.

Но этот запах не был противным. Он был... приятным. Опасным. Захватывающим. Проклятье!

— Нет.

Он произнес это слишком спокойно.

— Напомни.

Я отвернулась.

— Ты переходишь все границы.

— А ты?

Я резко посмотрела на него.

Он молчал.

Ждал, сузив искрящиеся глаза. Словно предвкушал... С желанием.

— Ты могла уйти.

Я вздрогнула.

— Не могла.

— Могла.

— Нет.

— Что же тебе помешало?

Слова застряли в горле.

Я сама не знала.

Он увидел это.

Конечно увидел.

— Значит, причина была.

— Я хотела понять.

— Что?

— Тебя.

Он тихо усмехнулся.

— Лжешь. Себе.

— Нет.

Я сбросила руки, храбрясь и отпуская, наконец, затюканную мной, парчовую ткань сарафана.

— А если я осталась только потому, что боялась? — я сделала шаг к нему.

Он оказался совсем близко.

— Тогда зачем пришла снова?

Ответ застрял где-то между сердцем и горлом. Осталось только одно чувство — необъяснимая тяга, от которой становилось стыдно. Будто меня снова тянуло к самому краю пропасти, хотя я уже знала, что смотреть вниз нельзя.

Внезапно его рука взмыла вверх, и тогда я поняла, что сейчас задохнусь. Он перекрыл мне воздух, прижимая к стене и зажав топор у моей шеи. Прямо поперек нее, горизонтально, будто вот-вот задушит. Лишь потом я поняла, что душил меня не он, а... Страх.

— Лучше отвечай, когда я спрашиваю тебя, маленькая ласточка.

— Я... Потому что... Я хотела понять, что это... Я никогда не испытывала подобного.

Я заглянула ему в глаза, но они были настолько бездонными и ледяными, что нельзя было точно сказать, доволен ли он моим ответом.

Он резко отпрянул, и я, пользуясь моментом, юркнула в сторону.

Но палач не собирался отступать. Он сделал шаг ко мне и снова вытянул руку, проводя тупым концом лезвия топора по моим губам.

Дыхание сперло.

Я моргнула и невольно попятилась назад, но снова уперлась в стену.

Это была часть игры?

Сердце колотилось так сильно, что я перестала различать собственное дыхание. Казалось, стоит мне сейчас пошевелиться — и мир окончательно потеряет всякий смысл. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, пытаясь привести саму себя в чувства.

— Я так и знал, — низко прохрипел он, — ты все еще не понимаешь?

Я отрицательно покачала головой, глубоко вздохнув и пытаясь успокоиться.

— Тогда наклони голову вперед.

Я вопросительно взглянула на него, но осознав, что так и не пойму ничего, пока не выполню его указания, пододвинулась.

В его ледяном взгляде мелькнул огонек.

— Ближе.

Я приблизилась еще, глядя на топор, маячивший у меня перед носом. Что он хочет сделать?

— Еще ближе.

Тогда я придвинулась так близко, что уперлась губами в холодный металл.

— Вот так. — прохрипел он.

Сердце билось так, будто вот-вот выпорхнет из груди окровавленной бабочкой.

— Оближи. — твердо произнес он.

— Что?

— Лезвие.

— Что? — повторила я свой вопрос, ошарашенная.

— Оно кристально чистое. Только сегодня. Только для тебя.

Я застыла. Даже страх на мгновение исчез, уступив место растерянности.

— Я... Я... Я не — я была не в силах вымолвить ни слова.

Стояла, как вкопанная, хлопая длинными ресницами и глупо уставившись на него.

— Разве ты только что не призналась, что тебе было интересно?

— Но это не...

— Что ж, как знаешь.

Он уже начал отводить топор назад, но в этот миг я вцепилась в него руками, стискивая до боли, высунула язык и медленно провела им по лезвию. Сама не знаю почему. Металл оказался неожиданно гладким. Ледяным. Язык будто прилип к нему на мгновение. Во рту тут же разлился терпкий привкус железа — сухой, горьковатый, напоминающий запах крови, хотя крови на лезвии не было. Казалось, я прикоснулась не к оружию, а к самой смерти, отполированной до зеркального блеска.

Палач долгое время не двигался. И я не могла распознать его чувства.

Стояла, уже вся пунцовая от стыда, запоздало вползающего в мои вены.

— Холодно, — проронила я, все еще прикасаясь губами к лезвию.

Он едва слышно усмехнулся.

— Я знаю лишь одного человека, которому топор к лицу. Снял бы с тебя эти парчовые тряпки в одно касание, — последние слова он прорычал, точно дикий зверь.

Я смотрела в его глаза. Ледяные. Без единого чувства.

Он вдруг резко отвел лезвие, и я только сейчас заметила, что все это время почти не дышала. Одним уверенным движением он перевернул топор в ладони. Дерево тихо скрипнуло под его пальцами. Я невольно вздрогнула.

Рукоять медленно коснулась моей шеи.

Не ударила — лишь легла на кожу. Чистое, отполированное дерево неторопливо скользнуло вдоль линии горла, задержалось под подбородком и чуть приподняло его, вынуждая смотреть ему прямо в глаза. От этого почти невесомого прикосновения по спине пробежала дрожь. Оно было куда страшнее грубой силы. Он мог сделать больно в любое мгновение, но вместо этого двигался удивительно спокойно, будто проверял, насколько далеко я позволю ему зайти.

Затем он плавно подвел рукоять еще ближе и остановил ее прямо у моих губ. Снова молча. Снова ожидая, что следующий выбор я сделаю сама.

Я смотрела на него не без страха и не без стыда, но с уверенностью, что уже не поверну назад.

— А теперь — соси.

И тогда я содрогнулась всем телом. Я точно правильно его расслышала? Если да, то...

Какое странное приказание... При чем здесь рукоять? Это что ему, петушок на палочке?

Что он пытается мне доказать? Он хочет унизить меня? Заставить обращаться с оружием, как с хозяйской ложкой? Это очередная насмешка?

— Ты думаешь, я лишилась рассудка? - прошептала я, чуть не плача от обиды, — ты насмехаешься надо мной?

— Ничуть, — пробасил он, — маленькая ласточка хочет выпорхнуть из отцовского гнездышка. Чтобы увидеть солнце, небо, деревья. И еще кое-что.

Как он так легко понимает меня? Читает, как книгу? Или может, просто я такая глупая...

— Только она забыла, что спустилась слишком низко. Там, где птицы уже не летают.

— Я взрослая, — слова прозвучали тише, чем я ожидала, — я хочу сама решать, где мне летать.

Голос почти сорвался, когда я выговаривала последние два слова.

— Взрослеют, когда отвечают за собственный выбор.

— Я отвечаю.

— Так докажи, — он кивнул на рукоять топора у моего рта.

— Я сглотнула.

Кажется, я начала понимать, чего он от меня хочет. Рассказы и сплетни служанок не прошли даром...

Сердце заколотилось так сильно, что каждый удар отзывался где-то в горле.

Стоило взять рукоять в рот — и назад дороги уже не будет.

Я боялась.

Боялась не его.

Не топора.

Не того, что он может сделать со мной.

Я боялась себя.

Боялась той части своей души, которая не убегала. Которая, вопреки здравому смыслу, вопреки воспитанию, вопреки всему, что мне внушали с детства, снова тянулась к этой запретной грани.

Еще можно было отказаться.

Развернуться.

Уйти.

И забыть все, что произошло между нами.

Но если я подчинюсь сейчас значит, никто больше не сможет сказать, что меня принудили.

Это будет мой выбор.

Мой грех.

Мой шаг.

Я медленно подняла на него взгляд.

Страх не отступил.

Просто впервые в жизни желание понять, что находится по ту сторону запрета, оказалось сильнее него.

С этими мыслями я зажмурилась, открыла рот, пододвинулась ближе и решительно обхватила губами деревянную рукоять.

Сердце трепыхалось, как сумасшедшее. Я с силой сжала рукоять губами, в отчаянных попытках успокоить его. Но не передумала. Не отстранилась, не убежала, сгорая от стыда, как подобает княжне.

Он слегка задвигал топором, помогая мне захватить губами рукоять во всю ширину. Я поперхнулась и тут же вынула ее изо рта, закашливаясь.

— Ничего, маленькая ласточка, — усмехнулся он, подбадривая меня, — ты еще слишком юна и неопытна, чтобы получилось с первого раза.

Я открыла глаза. Мои щеки пылали.

— Не переживай, — он резко приблизился к моей шее и прошептал, намеренно касаясь губами кожи и вдругорядь вызывая мурашки на моем теле, - я тебя научу.

Он отпрянул и сузил черные бездонные глаза.

Я облизала губы и приблизившись снова захватила ими рукоять топора. На этот раз не закрывая глаз. Но и не встречаясь с ним взглядом. Смотрела куда-то вниз, сгорая от стыда и страха, пока палач проталкивал рукоять в рот. Она ощущалась совсем не такой какой я себе представляла. Теплее металла. Отполированная десятками ладоней, она пахло смолой и своим хозяином. Шероховатая древесина впитала в себя сырость подземелья. На языке она была сухой, слегка горчила, словно годами впитывала чужой страх.

С губ палача неожиданно сорвался хриплый стон. Он обладал низким, пугающим голосом, но почему-то это лишь пробуждало во мне смелость.

С каждым его движением во мне росла уверенность. И хотя заглатывать глубже было уже невозможно - рукоять была слишком толстой, но я осмелела, работая головой все быстрее. Внутри все клокотало от желания. На этот раз отрицать его было глупо.

Между ног скопилась влага. Предательская.

И тут я почувствовала, как его пальцы пробегались по моему платку и ловко развязали узел. Матушкин подарок полетел вниз, на мгновение зацепившись за мою выступающую грудь, а затем плавно опустился на пол. Я проводила его взглядом, не успевая опомниться Как палач запустил свои пальцы в мои волосы у основания косы. Это... Было..Приятно... Я взглянула на него исподлобья. Его глаза потемнели. Они смотрели прямо на меня. Теперь - наконец-то - я четко видела в них наслаждение. Удовольствие. И не нужно было снимать мешок, чтобы понять это.

— Ты и вправду... Безрассудна, — он стонал.

В ответ из моей груди лишь вырвался сдавленный выдох.

— Я клянусь, — продолжал он томно вздыхать, — я готов продать душу любой твари, чтобы ты не досталась никому, княжна. Только мне. Ты принадлежишь только мне.

От этих слов у меня в животе что-то приятно перевернулось, словно в нем вспорхнули бабочки. Он стонал хрипло, тяжело дыша. Так, будто я держала во рту не рукоять топора, а... Неважно...

— Запомни, — он говорил настолько рвано, что после каждого слова слышался вздох или стон, — я убью… Каждого, кто… Пожелает тебя… Безжалостно. Отрублю. Голову.

Его слова навели на воспоминание об убитом его руками женихе, но я невольно отогнала голос совести прочь. Как же так? Я ведь была так зла на него за этот гнусный поступок!

Нет… Сейчас… Сейчас мне так любопытно… Мне так интересно… Не хочу в этом разбираться...

Я впервые видела палача таким уязвимым. Несдержанным.

Я чуть задержалась на его взгляде.

Уже собиралась вновь приблизиться, как вдруг глаза сами собой зацепились за золотой лик Спасителя. Дрожащий огонь догорающей свечи на миг осветил строгие глаза, и сердце будто провалилось куда-то вниз.

— Что я делаю?.. — прошептала я и сделала шаг назад.

Его рука оторвалась от моих взъерошенных волос, а мои невольно принялись поправлять прическу и перекошенное наискось платье. Палач обернулся. Посмотрел на источник моей стыдливости.

На икону. Едкое чувство вины расползалось по всему моему телу, словно дым от пожара, который остался никем незамеченным.

— Вспоминаешь, — проронил палач.

— Что?

— Что у каждой ласточки есть привычка.

Я неуверенно взглянула на него, почти задыхаясь от стыда.

— Взлетать. Пугаться собственной высоты. Падать. И снова взлетать.

Он слегка склонил голову, а затем мягко захватил своими длинными пальцами косу и нежно провел ими по ее длине. От этого прикосновения по коже снова побежали мурашки. Но совесть проснулась и больше не собиралась спать.

Он убийца. И развратник…

Как я только могла!

О чем я только думала!

— Они по-другому не умеют — низко продолжил он.

Но я не дала ему закончить.

— Это ты во всем виноват! — выкрикнула я и сорвалась с места.

Стремглав повернула к лестнице, спотыкаясь о ступеньки. Напрочь позабыв про матушкин платок.

Я бежала быстро, не оборачиваясь, схватившись за голову, не видя ничего вокруг. Пятки сверкали. Я почти не помнила, как вылетела из часовни и оказалась возле покоев матушки.

Что я наделала?

Господи что я наделала?

Перед глазами одна за другой вспыхивали картины: мои руки на его топоре, его пальцы в моих волосах, мои губы. Все это было со мной. Не с кем-то другим. Со мной.

Поздно опомнилась! Дура.

Господь покарает меня! Покарает! Я не уловила, шепчу я вслух или про себя. Рассудок помутнел, стыд проник в каждую часть моего тела, слезы застилали глаза. Я шла быстро, спотыкаясь, теребя косу и покусывая по очереди то верхнюю, то нижнюю губу. По хорошему стоило не просто кусать, а бить по ним. Выбить всю дурь! Чтобы никогда больше не вспоминать дорогу в подземелье и к дому палача.

Нет. Это он. Это все он.

Он говорил. Он смотрел. Он заставил меня забыть, кто я.

Но почему тогда сердце вспоминало его прикосновения раньше, чем разум успевал их проклясть?

Пелена стыда не спадала.

Ноги сами понесли меня к отцу. Расскажу! Все расскажу! Про все гнусности, которые со мной вытворял постыдный палач.

Нет не смогу.

Нет, должна.

Пусть прикажет казнить палача. Пусть запрет меня. Пусть возненавидит. Мне хотелось лишь одного. Только бы этот кошмар закончился.

Даже Прасковья и бумаги просто-напросто вылетели из головы.

Как только я приблизилась к двери, вцепилась в ручку, как угорелая, хотела со всей дури толкнуть ее, как вдруг из-за нее послышался чей-то незнакомый голос:

— Пощади, князь!

Я замерла.

— Оттащите его, — прозвучал в ответ на мольбы суровый голос отца.

Рука невольно ослабла на ручке, разжимая пальцы. А потом и вовсе опустилась. Я оглянулась и, убедившись, что поблизости никого нет, прислонилась ухом к резной двери.

— Пощади бедного монаха! Бог смилуется и простит тебе все грехи!

— Нет! Ты скрывал от меня сына моего врага! — такого свирепого тона у отца я никогда не слышала, — Что будет, если он захочет отомстить? Вдруг он уже где-то рядом? Ты будешь казнен, монах! Другого решения ты не заслужил

Я судорожно вдохнула и зажала рот руками.

Нет. Монах...Человек Господа. Вот оно.

Господь услышал меня.

Он уже послал мне испытание.

Если я спасу невиновного, быть может, Он не отвернется от меня. Быть может, простит то, что случилось в часовне.

Я не позволю ему умереть. Вот он — мой единственный шанс искупить грехи, на которые меня сподвиг проклятый палач.

Не раздумывая больше ни мгновения, я толкнула дверь. Без стука. Наплевав на все манеры и правила.

Она протяжно заскрипела и с глухим стуком ударилась о стену. Так, будто предупреждала о чем-то Важном. Но я не прислушалась к ее зову и вошла внутрь, привлекая к себе свирепый взгляд отца. Уводя глаза от страха, я шагнула назад. Но отступать было некуда. Перед глазами возникла соломенная кукла из моего детства, которую делала для меня нянюшка.

Прасковья ошиблась.

Некоторые вещи распадаются всего от одной выдернутой соломинки.

Глава 13

«Не всякий зверь, вышедший из

чащи, несет лес в своей душе. И не

всякий, живущий среди людей,

покинул его.»

Из сказаний о ледяном Взмахе, свиток 13
Яр

Я бегу, не разбирая дороги, все глубже в Холодный лес, и ледяной воздух режет грудь при каждом вдохе так, словно пытается разорвать меня изнутри. Ветки с силой хлещут по лицу, цепляются за волосы и одежду, мокрые корни прячутся под тонким слоем опавшей хвои, и я то и дело спотыкаюсь, едва удерживаясь на ногах, но страх гонит меня вперед быстрее всякой боли.

Я крепко сжимаю в кулаке отцовское кольцо, на котором выгравирован ворон — символ нашего княжества. Оно холодное, почти обжигающее, и острые края глубоко впиваются в ладонь, однако эта боль кажется единственным, что удерживает меня в сознании. Пока кольцо при мне, отец словно еще не исчез окончательно. Пока я чувствую его тяжесть, мне кажется, что я не один.

Лес вокруг становится все гуще. Черные ели смыкаются над головой, заслоняя даже тусклый свет луны, и мне чудится, будто сама темнота движется следом, дышит мне в затылок, вот-вот настигнет и схватит за плечо.

Я снова спотыкаюсь, лечу вперед и вдруг со всего размаха врезаюсь в чью-то грудь. От неожиданности отшатываюсь назад, теряю равновесие и падаю на сырую землю, продолжая судорожно сжимать кольцо так крепко, что пальцы начинает сводить.

Надо мной склоняется высокий человек в темной монашеской рясе. Я не вижу его лица — только силуэт, осененный слабым лунным светом, — и от ужаса пытаюсь отползти назад, не сводя с него глаз.

Он медленно опускается передо мной на колени, осторожно касается ладонью моего затылка и говорит таким спокойным голосом, какого я прежде никогда не слышал:

— Тише, мальчик... Ты в безопасности.

Эти слова словно проходят сквозь меня. Я перестаю пятиться, но дрожь не унимается. Он бережно поднимает меня на руки, и я, совершенно обессилевший, невольно прижимаюсь лицом к его плечу.

Прежде чем лес окончательно скрывает все позади, я через его плечо вижу, как над верхушками деревьев медленно поднимается густой черный дым. Он все выше расползается по ночному небу, и я еще не понимаю, что смотрю на последнее, что осталось от моего дома.

После взбудоражившей все мое тело встречи с княжной в часовне, я отправился на тайное собрание вместе с Туром. Когда мы закончили обсуждать все дела, за окнами уже светало. Мы вышли из корчмы последними. Я пожал руку Туру, тот хмыкнул в ответ, подергивая своей длиннющей бородой и обгоревшей в пожаре кожей на лице, и зашагал в сторону Холодного леса. Я остался стоять на месте, невольно вслушиваясь, как хрупает свежий снег под подошвами друга. Проводил его взглядом, а затем задумчиво покосился на корчму: внутри еще гремели кружки, кто-то спорил, кто-то хохотал, кто-то распивал медовуху, резвясь с падшими женщинами. Я постоял так еще немного, почему-то впервые раздумывая над тем, что сказал бы мне усопший отец в ответ на мои попытки отомстить князю.

Снег падал лениво. Он ложился поверх размокшей земли так осторожно, будто боялся спугнуть наступающую зиму. Я шел, не поднимая головы, глядя себе под ноги. Белая крупа медленно скрывала следы людей, лошадей, собак.

Хороший снег. Такой умеет хранить чужие тайны.

Тур считал, что время почти пришло.

Убийство Фирса было не единственным ударом для литорцев. Они злились уже не первый год. Хотя Литорское княжество было единственно сильным в округе, князь все равно душил их податями, забирал хлеб, людей, коней, угрожая, что разорит и захватит и их, как он провернул это с остальными.

Нам оставалось лишь направить эту ярость туда, куда нам было нужно, подкрепив их войско своим. Мы лишь должны были сделать так, чтобы они сами решили, будто это их собственная война.

Еще немного...

И Сиверское княжество треснет по швам.

План был хорош.

Настолько хорош, что я почти перестал о нем думать.

Потому что мысли мои вновь свернули совсем не туда.

Не к Туру.

Не к князю и мести.

К ней. И к лезвию топора на ее языке.

Я вспомнил, как злился на себя. Но не мог устоять. После того, как я увидел ее испачканные сметаной губы на смотринах, они стали мерещиться мне везде и всюду. Наверное, именно поэтому я позвал ее в часовню. Начищал топор для блеска. Для нее. Хотелось ударить себя этим кристально чистым топором, но я ничего не мог с собой сделать: желание было невыносимо сильным.

— Взрослеют, когда отвечают за собственный выбор.

— Я отвечаю.

— Так докажи, — я кивнул на рукоять топора у ее рта.

Я облизал пересохшие губы. Как же гнусно я поступал с княжной, играя и манипулируя ей. И как же сильно мне это нравилось, ведь я не желал ей зла. Наоборот. Это было меньшее зло, на какое я был способен по отношению к дочери своего врага. Просто играть с ее прелестнейшим телом.

Я принял решение: я просто развлекаюсь. Пусть это будет своеобразная месть.

Я потер вспотевший в мешке затылок. Благо, сейчас наступил холод и носить мешок стало менее невыносимо.

Ласточкой я прозвал ее не случайно. Это прозвище возникло так внезапно и прилипло к ней так крепко, будто принадлежало ей с рождения. Есть птицы, которым земля не по зубам. Не в прямом смысле, конечно. Они созданы для воздуха и становятся неловкими, неуклюжими, неприспособленными, стоит им только коснуться почвы. Там, где другим привычно жить, они беззащитны. Так и она. Стоило загнать ее в мир людской жестокости, в мир придворной лжи, коварства, крови и страха — и казалось, она просто разучилась ходить. Лучше бы она не знала ничего об этом жестоком мире. Сидела бы и сидела в своих покоях, тешась россказнями служанок и чтением Псалтыря по вечерам. Ласточка не создана ступать по земле. И княжна тоже.

Вот только... Это я показал ей этот мир. И должен об этом жалеть, должен, но не могу. Потому что при виде ее голубых с желтым окаймлением глаз, которые казались двумя солнцами, запертыми в ледяных оковах, у меня внутри что-то менялось. Хотелось высвободить эти два солнца из блестящих обручей глубокой голубизны, прикоснуться губами и подарить, показать весь мир. Не тот, что так жесток и скрыт от нее придворной тюрьмой, не тот, что она так норовит разгадать в отчаянных попытках обрести спокойствие, докопавшись до правды.