Игра в Историю. Книга 5. Российская империя XIX век. Том IV. На рубеже веков

Роман Кудряшов

Игра в Историю. Книга 5. Российская империя XIX век. Том IV. На рубеже веков

Состояние Российской империи после смерти АлександраII

Рис. 1.Убийство Александра II

Любые потрясения государства: бунты, революции, теракты – это всегда результат действий правящей элиты.

Россия в период правления Александра II это, в первую очередь, результат его неоднозначного правления.

Дворянство не было возвращено в категорию служилого сословия. Большая часть дворян вела паразитический образ жизни не служа ни в армии, ни на гражданской службе, вместе с тем государство не лишало их сословных привилегий. К чему это могло привести, да и привело? Несомненно, к разложению и социальному вырождению дворянства. Снятие обязанности служить с оставлением привилегий – самое плохое, что могло сделать самодержавие для опоры престола. Опасаясь дворянского недовольства при освобождении крестьян от крепостной зависимости и, возможно, связанного с этим, дворцового переворота Александр II внес в разложение дворянства свою лепту, выкупив долги дворян и подарив им освобожденную из ипотеки землю.

Еще не так давно при Александре I, деде Александра II, русские войска совершили победный поход до Парижа. И вот нерешительность и недостаток среди высшего командного состава армии талантливых полководцев привели к поражению России в Крымской войне, да не просто к поражению, а поражению на своей территории. Это можно только сравнить с ушатом холодной воды на раздутое самомнение о силе и величии России. По крайней мере отец Александра II такого позора не перенёс (Есть версия, о том что он совершил самоубийство - отравился не выдержав позора после поражения в Крымской войне).

Да и последняя Русско-турецкая война, подтвердила нерешительность и отсутствие инициативы у командного состава войск, в том числе и у представителей царской фамилии. Война могла быть завершена в значительно более короткие сроки, с меньшими потерями, и с большим дипломатическим эффектом. Заявленные цели войны не достигнуты. Славянские народы всё еще являются подданными Османской империи, Святая София осталась турецкой мечетью, Босфор не под контролем России, а это значит, что её Черноморский флот не имеет свободного доступа в Средиземное море. Зато появилось 1,5 миллиарда рублей долга.

Отмена крепостного права вместо ожидаемого освобождения крестьян ещё больше их закабалила. Крестьянская реформа разозлила крестьян. Только за первый год реформы в стране произошло – 1 100 крестьянских бунтов. Крестьяне были уверены, что Манифест подложный!

Елизаве́та Никола́евна Водово́зова:

Рис. 2. Елизаве́та Никола́евна Водово́зова

«Когда в один из воскресных дней я вошла в его избу я застала всех членов семьи за самоваром: при этом на столе лежала связка баранок. Малышам давали по баранке и выгоняли на двор. Меня более всего поразил облик и вся фигура Кузьмы. Это был человек лет под шестьдесят, сухой, как жердь, сутулый, с лицом, на котором выдавались скулы, обтянутые желтою кожей, совершенно лысый, но с очень густыми седыми бровями, торчащими какими-то кустиками. Он сидел под образами, и глаза у него были опущены вниз даже тогда, когда он говорил: он точно разговаривал сам с собою, а когда изредка поднимал голову, глаза его бегали, как у затравленного зверя.

Перед двумя из крестьян стоял чай в стаканах без блюдечек, и перед каждым из сидевших за столом лежало по крошечному кусочку сахару. Когда кто-нибудь допивал чай, хозяйка наливала следующим, так как в семье было всего два – три стакана и одна оловянная кружка

На мои расспросы о воле Кузьма отвечал вопросом же:

– Как така воля? Ты, барышня, из Питера, значит, поближе нас к царю стоишь, вот ты и растолкуй нам, какую нам волю царь дал. А мы, почитай, воли-то энтой и не видывали!

– Показаться-то воля показалась, – заметил его старший сын Петрок, – да мужик-то и разглядеть не успел, как она скрозь землю провалилась.

– Царь-то волю дал заправскую, – заговорил Федька, – читальщики о ту пору вычитывали нам не то, что попы, в манихфестах. Наши-то попы да паны подлинный царский манихфест скрыли, а заместо его другой подсунули, чтобы, значит, им получше, а нам похуже.

Тут-то я всего не упомню, а выходило так, что усадебная земля, панские хоромы, скотный двор со всем скотом помещику отойдут, ну, а окромя этого, – усе наше: и хорошая, и дурная земля, и весь лес наши; наши и закрома с зерном, ведь мы их нашими горбами набили. А заместо этого, извольте радоваться, что вышло: отрезали такую земельку, что ежели в ей хоча половина годной для посева, так ты еще Бога благодари»

Из письма крестьян села Сотницкого Курской губернии:

«У нас всей земли 37 десятин, наличных 84 души, вот поэтому нам со своей земли прожить никак невозможно, а поэтому мы берем для посева землю у бывшей нашей помещицы на таких условиях: берем все равно по три десятины; эти три десятины должны мы вспахать, посеять своими семенами, ее по урожае скосить или сжать и половину хлеба перевести в экономию, а половину забрать себе, потом за эти три десятины мы отрабатываем в пользу помещицы посевом и уборкой хлеба по одной десятине, то есть этот отработок мы пашем, двоим, сеем и по урожае косим или жнем и свозим в экономию; кроме этого отработка еще каждый из нас должен отработать в экономии в пользу помещицы по 12-ти рабочих дней и за каждую десятину отвезти экономического хлеба, куда укажет экономия, по 25 пудов...; потом за эту же землю еще каждый из нас должен вывезть навоза по 40 возов...»

По расчетам земской управы Самарского уезда Самарской губернии доход крестьянской семьи в пять душ, при 1 тягловом работнике (читай папа, мама и три малолетки), с 12 десятин земли (средняя цифра), которые эта семья может обработать (то есть папе пахать с утра до вечера), составляет за вычетом прямого налога 117 руб. 60 коп.

За вычетом семян семья снимает 28 пудов с десятины.

За один пуд им платят 35 копеек.

Это не прибыль: крестьянин же несет расходы на производство и пропитание, плюс платит прорву налогов, кроме прямого.

Он платит земский сбор в 2 руб. 69 коп. с души, за содержание сельского притча, за содержание сельских писцов, сельского начальства, на содержание въезжих квартир (где всякие проверяющие и полицейские чины останавливаются), на ремонт дорог и пошлины на многие продукты первой необходимости, вроде соли и керосина.

А еще крестьяне несут рекрутскую повинность, т.е. подросшего работника у тебя могут забрать в армию и корячься один.

Если сложить все расходы и налоги, то чтобы уйти в ноль крестьянин должен зарабатывать 125 руб. 53 коп.

Где крестьянин берет недостающие 7 руб. 93 коп.?

Правильно – кредиты.

Крестьянин с рождения и до смерти должен – нет у него денег. Совсем!

А долг за счет процентов постоянно растет. Причем проценты были более чем солидные, как и положено в сфере микрокредитования А микрокредитованием в пореформенной России занимались кулаки.

Алекса́ндр Никола́евич Энгельга́рдт:

Рис. 3 Алекса́ндр Никола́евич Энгельга́рдт

«Из всего Счастливого Уголка только в деревне Б. есть настоящий кулак. Этот ни земли, ни хозяйства, ни труда не любит, этот любит только деньги. Этот не скажет, что ему совестно, когда он, ложась спать, не чувствует боли в руках и ногах, этот, напротив, говорит: работа дураков любит, работает дурак, а умный, заложив руки в карманы, похаживает да мозгами ворочает. Этот кичится своим толстым брюхом, кичится тем, что сам мало работает: у меня должники все скосят, сожнут и в амбар положат. Этот кулак землей занимается так себе, между прочим, не расширяет хозяйства, не увеличивает количества скота, лошадей, не распахивает земель. У этого все заждется не на земле, не на хозяйстве, не на труде, а на капитале, на который он торгует, который раздает в долг под проценты. Его кумир – деньги, о приумножении которых он только и думает. Капитал ему достался по наследству, добыт неизвестно какими, но какими-то нечистыми средствами, давно, еще при крепостном праве, лежал под спудом и выказался только после Положения. Он пускает этот капитал в рост, и это называется ворочать мозгами. Ясно, что для развития его деятельности важно, чтобы крестьяне были бедны, нуждались, должны были обращаться к нему за ссудами. Ему выгодно, чтобы крестьяне не занимались землей, чтобы он пановал со своими деньгами».

Пётр Петро́вич Семёнов-Тян-Ша́нский:

Рис. 4. Пётр Петро́вич Семёнов-Тян-Ша́нский

«Крестьянин, не имеющий денег, берет их на перехват у своего односельца, обмолачивает вырученную им жатву и продает наскоро даже необходимый ему впоследствии пищевой хлеб (рожь) по 40 – 50 коп. за пуд, с тем, чтобы купить его впоследствии, то есть весною, на деньги, добытые зимним заработком, копеек по 80 – 90 за пуд. Такая заемная операция обходится ему в полгода процентов в 80 – 100. Но если зимний заработок оказался недостаточным, то для покупки пищевого хлеба или уплаты какой-либо недоимки в начале лета крестьянину приходится продавать на корню уже выколосившуюся жатву, рублей по 10 – 12 за десятину, теряя на полученной им этим путем вперед сумме (как доказал мне произведенный мною опыт) до 250%».

Комментируя такие катастрофические результаты хозяйственной деятельности, помещик М.С.Балабанов указывал:

«Надо просто удивляться, как мог наш крестьянин выносить подобные налоги (в среднем до 50 руб. на двор...), не обладая достаточным количеством земли, совершенно не зная рациональной техники земледелия, не зная даже простой грамотности, почти не обучаясь никаким ремеслам и не занимаясь никакими кустарными промыслами, которые позволяли бы ему с большой пользой утилизировать продолжительный зимний досуг...»

Минский уездный предводитель дворянства Н.Г. Матвеев:

«Большинство крестьян продают осенью и зимою требующийся на обсеменение хлеб по низким ценам, вырученные деньги расходуют на повинности, а весною сами покупают, платя несравненно дороже; затем обращаются к ссудам хлеба из запасных магазинов и к займам из мирских запасных капиталов, а когда хозяйство обременено этими ссудами, то к частным займам за высокие проценты. Норма последних зависит от того, насколько состоятелен крестьянин: чем беднее, тем % выше. Объясняется это тем, что заимодавец, в виду воспрещения законом продажи, при известном экономическом состоянии крестьянского хозяйства, имущества должника, рискует своим капиталом и за этот риск берет лихвенный %»

«Эта убыль в продуктах питания, – читаем мы в Трудах Особого совещания, – не пополнена избытком потребления мяса, овощей и т.п., а составляет действительную убыль, которая была разложена между населением в виде сокращенного питания и между хозяйственным скотом частью тоже ухудшением его корма (замена хлебного корма соломой), частью же просто распродажей скота».

Сложившуюся ситуацию можно проиллюстрировать на примере Сурожского уезда Черниговской губернии. Валовой сбор ржи составлял здесь 1 916 000 пуд., а за вычетом на посев – 1 580 000 пудов. Потребности населения уезда были равны 1 810 000 пудов. В итоге недочет – 230 000 пуд., а с расходом на винокурение – 480 000 пудов. И это без учета налогов и затрат на корм скоту.

Имелся способ увеличить себе надел – «размножаться с опережением». Чем больше будет в семье мальчиков, тем больше тебе выделят земли. Это привело к стремительному росту населения.

Рис. 5. Рост народонаселения России в XIX веке

В книге «Социальная история России» наш современник – Бори́с Никола́евич Миро́нов отмечает, что средняя продолжительность жизни мужчин и женщин составляла в России в 1880–е годы соответственно 29 и 31 год. Причина – в ошеломляющем уровне смертности среди крестьянских детей. В России смертность в возрастной группе 0 – 4 года была 214,4 детей на тысячу населения.

Из доклада ежегодной сессии Министерства здравоохранения России:

«Из 6 – 7 млн рождаемых детей 43 % не доживают до 5 лет. 31 % в той или иной форме обнаруживают различные признаки пищевой недостаточности: рахита, цинги, пеллагры и проч.».

Эмиль Джозеф (Эмилий Михайлович) Диллон (1854 – 1933) – журналист и лингвист. Родился в Дублине в семье ирландца – жил в России с 1877 по 1914 год. Он описывает материальную нищету, в которой пребывало большинство крестьян:

Рис. 6. Эмилий Михайлович Диллон

«Русский крестьянин ложится спать в шесть, даже в пять часов зимой, потому что он не может себе позволить купить керосин для освещения. Не может позволить себе и мяса, яиц, масла, молока, зачастую и капусты и живет на черном хлебе и картошке». Живет? Он умирает от голода из-за их недостаточного количества.»

Лев Толстой описывал свою поездку по нескольким десяткам деревень разных уездов в самом конце XIX века:

«Во всех этих деревнях хотя и нет подмеси к хлебу, но хлеба, хотя и чистого, дают не вволю. Приварка – пшена, капусты, картофеля, даже у большинства, нет никакого. Пища состоит из травяных щей, забеленных, если есть корова, и незабеленных, если ее нет, и только хлеба. Во всех этих деревнях у большинства продано и заложено всё, что можно продать и заложить.

Из Гущина я поехал в деревню Гневышево, из которой дня два тому назад приходили крестьяне, прося о помощи. Деревня эта состоит, так же как и Губаревка, из 10 дворов. На десять дворов здесь четыре лошади и четыре коровы; овец почти нет; все дома так стары и плохи, что едва стоят. Все бедны, и все умоляют помочь им. «Хоть бы мало-мальски ребята отдыхали», – говорят бабы. «А то просят папки (хлеба), а дать нечего, так и заснет не ужинаючи»...

Я попросил разменять мне три рубля. Во всей деревне не нашлось и рубля денег... Точно так же у богатых, составляющих везде около 20%, много овса и других ресурсов, но кроме того в этой деревне живут безземельные солдатские дети. Целая слободка этих жителей не имеет земли и всегда бедствует, теперь же находится при дорогом хлебе и при скупой подаче милостыни в страшной, ужасающей нищете...

Из избушки, около которой мы остановились, вышла оборванная грязная женщина и подошла к кучке чего-то, лежащего на выгоне и покрытого разорванным и просетившимся везде кафтаном. Это один из ее 5-х детей. Трехлетняя девочка больна в сильнейшем жару чем-то в роде инфлуэнцы. Не то что об лечении нет речи, но нет другой пищи, кроме корок хлеба, которые мать принесла вчера, бросив детей и сбегав с сумкой за побором... Муж этой женщины ушел с весны и не воротился. Таковы приблизительно многие из этих семей...

Нам, взрослым, если мы не сумасшедшие, можно, казалось бы, понять, откуда голод народа. Прежде всего он – и это знает всякий мужик – он:

1) от малоземелья, оттого, что половина земли у помещиков и купцов, которые торгуют и землями и хлебом.

2) от фабрик и заводов с теми законами, при которых ограждается капиталист, но не ограждается рабочий.

3) от водки, которая составляет главный доход государства и к которой приучили народ веками.

4) от солдатчины, отбирающей от него лучших людей в лучшую пору и развращающей их.

5) от чиновников, угнетающих народ.

6) от податей.

7) от невежества, в котором его сознательно поддерживают правительственные и церковные школы.

Чем дальше в глубь Богородицкого уезда и ближе к Ефремовскому, тем положение хуже и хуже... На лучших землях не родилось почти ничего, только воротились семена. Хлеб почти у всех с лебедой. Лебеда здесь невызревшая, зеленая. Того белого ядрышка, которое обыкновенно бывает в ней, нет совсем, и потому она не съедобна. Хлеб с лебедой нельзя есть один. Если наесться натощак одного хлеба, то вырвет. От кваса же, сделанного на муке с лебедой, люди шалеют»

Владимир Галлактионович Короленко, много лет проживший в деревне, бывавший в начале 1890-х годах в других голодавших районах и организовываший там столовые для голодающих и раздачу продовольственных ссуд оставил очень характерные свидетельства государственных служащих: «Вы свежий человек, натыкаетесь на деревню с десятками тифозных больных, видите как больная мать склоняется над колыбелью больного ребенка, чтобы покормить его, теряет сознание и лежит над ним, а помочь некому, потому что муж на полу бормочет в бессвязном бреду. И вы приходите в ужас. А «старый служака» привык. Он уже пережил это, он уже ужаснулся двадцать лет назад, переболел, перекипел, успокоился... Тиф? Да ведь это у нас всегда! Лебеда? Да у нас этой каждый год!..».

«У меня была надежда, что, когда мне удастся огласить все это, когда я громко на всю Россию расскажу об этих дубровцах, пралевцах и петровцах, о том, как они стали «нежителями», как «дурная боль» уничтожает целые деревни, как в самом Лукоянове маленькая девочка просит у матери «зарыть ее живую в земельку», то, быть может, мои статьи смогут оказать хоть некоторое влияние на судьбу этих Дубровок, поставив ребром вопрос о необходимости земельной реформы, хотя бы вначале самой скромной.»

«Знаю много случаев, когда по нескольку семей соединялись вместе, выбирали какую-нибудь старуху, сообща снабжали ее последними крохами, отдавали ей детей, а сами брели вдаль, куда глядели глаза, с тоской неизвестности об оставленных ребятах...По мере того, как последние запасы исчезают у населения, семья за семьей выходит на эту скорбную дорогу... Десятки семей, соединявшиеся стихийно в толпы, которых испуг и отчаяние гнали к большим дорогам, в села и города. Некоторые местные наблюдатели из сельской интеллигенции пытались завести своего рода статистику для учета этого, обратившего всеобщее внимание, явления. Разрезав каравай хлеба на множество мелких частей, наблюдатель сосчитывал эти куски и, подавая их, определял таким образом количество нищих, перебывавших за день. Оказывались цифры, поистине устрашающие... Осень не принесла улучшения, и зима надвигалась среди нового неурожая... Осенью, до начала ссудных выдач, опять целые тучи таких же голодных и таких же испуганных людей выходили из обездоленных деревень...Когда ссуда подходила к концу, нищенство усиливалось среди этих колебаний и становилось все более обычным. Семья, подававшая еще вчера, сегодня сама выходила с сумой...»

Рис. 7. Голод

Миллионы отчаявшихся людей выходили на дороги, бежали в города, доходя даже до столиц. Обезумевшие от голода люди попрошайничали и воровали. Вдоль дорог лежали трупы погибших от голода. Чтобы предотвратить это гигантское бегство отчаявшихся людей, в голодающие деревни вводили войска и казаков, которые не давали крестьянам покинуть деревню, часто не выпускали вообще. Обычно разрешали покидать деревню только тем, у кого был паспорт. Паспорт выдавался на определённый срок местными властями и был далеко не у всех. Любой человек без паспорта считался бродягой, подвергался телесным наказаниям, тюремному заключению и высылке.

Рис. 8. Голод в деревне

Что означает в реальности это академическое сухое выражение: «потребление половины населения оказывается меньше среднего и меньше нормы» и «половина населения жила в условиях постоянного недоедания», вот это: голод, дистрофия. Каждый четвёртый ребёнок, не доживший даже до года. Угасающие на глазах дети.

Особенно тяжело было детям. В случае голода рациональнее всего для популяции оставить необходимое питание работникам, сократив его иждивенцам, в число которых, очевидно, входят дети, неспособные работать.

Как откровенно пишут исследователи: «У детей всех возрастов... при любых условиях наблюдается систематический дефицит калорий».

Рис. 9. Аксютка, утоляя голод, жуёт огнеупорную глину сладковатую на вкус

«В конце XIX века в России до 5-летнего возраста доживало всего 550 из 1 000 родившихся детей, тогда как в большинстве западноевропейских стран – более 700. Перед революцией ситуация несколько улучшилась – умирало «всего лишь» 400 детей из 1 000».

Л.Н.Липеровский во время голода 1912 года в Поволжье, занимаясь организацией продовольственной и медицинской помощи населению, свидетельствует: «В селе Ивановке есть одна очень симпатичная, большая и дружная крестьянская семья; все дети этой семьи чрезвычайно красивы; как-то я зашел к ними в глинушку; в люльке кричал ребенок и мать с такою силою раскачивала люльку, что та подбрасывалась до потолка; я рассказал матери, какой от такого качания может быть вред для ребенка. «Да пусть бы Господь прибрал хоть одного-то... И все же это одна из хороших и добрых женщин в селе».

«С 5 до 10 лет российская смертность примерно в 2 раза выше европейской, а до 5 лет –выше на порядок... Смертность детей старше одного года также в несколько раз превосходит европейскую».

И опять ученый-химик и агроном А.Н.Энгельгардт:

«Тому, кто знает деревню, кто знает положение и быт крестьян, тому не нужны статистические данные и вычисления, чтобы знать, что мы продаем хлеб за границу не от избытка... В человеке из интеллигентного класса такое сомнение понятно, потому что просто не верится, как это так люди живут, не евши. А между тем это действительно так. Не то, чтобы совсем не евши были, а недоедают, живут впроголодь, питаются всякой дрянью. Пшеницу, хорошую чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не будут есть всякую дрянь... У нашего мужика-земледельца не хватает пшеничного хлеба на соску ребенку, пожует баба ржаную корку, что сама ест, положит в тряпку – соси».

Мяса русский крестьянин потреблял в 2 раза меньше, чем в Дании и в 7 – 8 раз меньше, чем во Франции. Молока русский крестьян выпивал в 2,5 раза меньше, чем датчанин и в 1,3 раза меньше, чем француз. Яиц русский крестьянин съедал в аж 2,7 (!) гр. в день, в то время датский крестьянин –30 гр., а французский – 70,2 гр. в день.

«Пшеницу, хорошую чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не станут есть всякую дрянь. Лучшую, чистую рожь мы пережигаем на вино, а самую чтони на есть плохую рожь, с пухом, костерем, сивцом и всяким отбоем, получаемым приочистке ржи для винокурен — вот это ест уж мужик. Но мало того, что мужик ест самыйхудший хлеб, он ещё недоедает. ...от плохой пищи народ худеет, болеет, ребята растут туже, совершенно подобно тому, как бывает с дурносодержимым скотом...»

А куда шли доходы от продажи русского хлеба?

За типичный год доход от продажи хлеба за рубеж составлял 431 миллион рублей. Из них на предметы роскоши для аристократии и помещиков было потрачено 180 миллионов. Ещё 140 миллионов русские купцы и дворяне потратили на курортах Баден-Бадена, прокутили во Франции, проиграли в казино, накупили недвижимости в «цивилизованной Европе». На модернизацию России потратили аж одну шестую дохода (58 миллионов руб) от продажи зерна.

И в то же время:

«К началу 1892 г. было заложено 97 573 имения в 45 067 378 дес. (или 39 % всей площади частного землевладения в России), оцененные в 2116 мл. руб. Постепенно возрастая, число заложенных имений к 1903 г. достигло 173 310, в 58 807 099 дес. (49 %)».

Разложение дворян очень хорошо описано в мемуарах у Николая Врангеля, отца «черного барона», «Воспоминания: от крепостного права до большевиков».

Дворянское сословие разлагалось и маргинализировалось. Весь раздрай проявился в деле Засулич. За ее оправдание проголосовали приглашенные в присяжные заседатели чиновники.