Там, где никто не слышит

Детские страхи должны были рассыпаться в пыль, но почему-то не рассыпались. Мне почти тридцать. Я давно жил в большом городе, работал в крупной компании, носил дорогие костюмы и выглядел человеком, у которого все под контролем.

Со стороны моя жизнь казалась выстроенной правильно: хорошая работа, красивая жена, чистая квартира, планы на будущее. Я и сам почти поверил, что так оно и есть.

Друзей к этому времени почти не осталось. Те, кого когда-то называл близкими, растворились сами собой — как это обычно и бывает. Остались редкие переписки, случайные лайки да смутное чувство, что с кем-то когда-то было весело, но уже непонятно зачем.

В какой-то момент я просто устал от бессмысленных ночных посиделок, от шума, от людей, с которыми кроме прошлого ничего не связывало. Захотелось тишины. Нормальной жизни. Семьи.

С Катей у нас все складывалось почти идеально. Мы жили спокойно, без надрыва, без громких сцен. Совместный быт работал как хорошо настроенный механизм, и в этом было что-то успокаивающее.

Иногда, конечно, мне казалось, что такая правильность слишком уж гладкая, будто жизнь затаилась перед чем-то. Но эти мысли приходили редко. Обычно я отмахивался от них так же легко, как от детских воспоминаний о холодном подвале.

И все же в самые тихие минуты мне казалось, что та старая железная дверь никуда не делась. Что она все так же стоит в глубине двора, ждет, ржавеет и помнит меня лучше, чем я сам помню себя.

Идиллия рухнула в одну ночь.

Меня разбудил телефон. Я вслепую зашарил рукой по тумбочке, нащупал холодный корпус и, прищурившись, взглянул на экран.

Незнакомый номер.

Просто ряд цифр.

Обычно я такие звонки сбрасывал не глядя, но в ту ночь почему-то ответил.

Рядом заворочалась Катя.

— Кто там? — сонно спросила она.

— Не знаю, — пробормотал я. — Сейчас выясню.

Я прижал телефон к уху.

— Алло?

— Здорово, старый. Узнал?

Голос был спокойный. Слишком спокойный для четырех утра.

— Простите, кто это?

В трубке хмыкнули.

— Ты что, совсем? Это Кирюха.

Я резко сел на кровати.

— Ты с ума сошел? Ты время видел?

Образ сразу всплыл в памяти: соседский приятель детства. Кирилл. Мы гоняли мяч во дворе, дрались с пацанами из соседнего квартала, потом как-то разошлись, и все. Последний раз я говорил с ним, кажется, лет десять назад.

— Сорян, — без всякого раскаяния ответил он. — Забыл, что у вас там разница.

— Что случилось-то?

Несколько секунд он молчал. Потом заговорил совсем другим тоном — глухим, ровным, лишенным всякого намека на шутку:

— Тебе надо приехать домой. Срочно.

— Зачем?

— На пир.

Я не сразу понял, что услышал.

— На какой еще пир?

— Весь двор будет. Мяса хватит всем. И тебе оставим.

У меня внутри все похолодело.

— Ты пьяный?

— Через неделю, — продолжил он тем же безжизненным голосом. — Мы будем пировать. Приезжай. Хочу попробовать на вкус всю твою семью.

В комнате стало так тихо, что я услышал дыхание Кати.

— Ты больной? — выкрикнул я.

Катя поднялась на локте и уставилась на меня расширенными глазами.

— Ты не понял, — сказал Кирилл. — Я тебя зову по-хорошему.

— Завязывай, идиот.

— Мы тебя ждем.

Связь оборвалась.

Я еще несколько секунд сидел, прижимая телефон к уху, хотя в нем уже шли короткие гудки.

— Что он сказал? — спросила Катя.

Я бросил телефон на одеяло.

— Псих. Просто псих. Решил пошутить.

Я перезвонил. Потом еще. И еще.

Абонент был недоступен.

Катя обняла меня за плечи.

— Может, набрался? Или с кем-то поспорил? Забей.

Я кивнул, хотя не мог отделаться от ощущения, что голос в трубке был слишком трезвым. Слишком спокойным. Пьяные так не говорят. Так говорят люди, которые давно уже все решили.

Под утро мы снова уснули, но сон был тяжелый и рваный.

На следующий день я вспомнил о звонке за завтраком. Катя жарила блины, на кухне пахло кофе и шоколадом. Все выглядело настолько обычным, что ночной разговор почти сошел бы за дурной сон, если бы не одно: при словах «мясо» и «пир» меня вдруг накрыла такая тошнота, что я отложил вилку.

— Надо маме позвонить, — сказал я.

Из родных в том городе у меня осталась только она. Жила все там же, в той самой квартире, окна которой выходили во двор, к погребу.

Я набрал номер.

Длинные гудки.

Никто не ответил.

Попробовал еще раз. И еще.

Потом написал. Сообщения остались непрочитанными.

К вечеру я звонил ей уже без остановки.

Катя тоже. С ее телефона — тот же результат. Кириллу — недоступен.

Ночью я проснулся и снова начал звонить. Потом днем. Потом на следующий день. Потом еще.

За трое суток мама не ответила ни разу.

Я пытался найти кого-нибудь из старых знакомых, но все связи давно сгнили. Номера были утеряны, страницы заброшены, люди разъехались. Город, в котором прошло мое детство, словно закрылся передо мной.

На четвертые сутки стало ясно: сидеть и ждать больше нельзя.

Я очень хотел верить, что все это идиотский розыгрыш, затянувшийся до безобразия. Хотел даже представить, как врежу Кириллу при встрече. Но тревога за мать перевешивала злость.

Она всегда отвечала.

Всегда.

Прощание с Катей вышло коротким. Я крепко обнял ее в прихожей, пообещал, что быстро все выясню и вернусь. Она смотрела на меня с такой тревогой, что на секунду захотелось остаться. Захлопнуть дверь, выкинуть телефон, сделать вид, что никакого звонка не было.

Но я ушел.

Дальше все слилось: лестница, метро, автобус, аэропорт, самолет, такси. Чем ближе я подъезжал к старому району, тем сильнее росло чувство, что я еду не к матери, а назад, в место, откуда когда-то правильно сделал, что уехал.

Часть вторая

Родной подъезд встретил меня сыростью и запахом старой штукатурки. Я поднялся на нужный этаж и сразу понял: что-то не так.

Дверь в мамину квартиру была заперта.

Изнутри — ни звука.

Я долго стучал. Сначала спокойно, потом все сильнее, потом начал колотить кулаком, звать мать по имени, почти кричать.

Тишина.

За дверью было так пусто, будто квартира вымерла.

На шум выскочила соседка из квартиры напротив.

Я узнал тетю Наташу не сразу. Она постарела, высохла, глаза стали колючими и какими-то бешеными.

— Я сейчас полицию вызову! — закричала она. — Ты кто такой?

— Теть Наташ, это я. Сережа. Сосед.

Она всмотрелась в меня, и на лице ее не появилось ни малейшей радости узнавания.

Только отвращение.

Настоящее, густое, как плесень.

— А, это ты, — сказала она и сплюнула мне под ноги. — Пошел вон.

И захлопнула дверь.

Я так и остался стоять, не сразу поверив в происходящее.

В детстве наши семьи общались. Она угощала меня конфетами, мама занимала у нее соль, они вместе болтали на кухне по праздникам. А теперь она смотрела на меня так, будто я приполз из канализации.

Я постучал к ней снова, уже тише.

— Теть Наташ, пожалуйста. Скажите, где мама. Она не отвечает уже несколько дней.

— Убирайся! — взвизгнули из-за двери. — Пока цел!

После этого она замолчала окончательно.

Я стоял в коридоре и чувствовал, как под ребрами медленно разрастается настоящий страх. Не тревога, не раздражение, а именно страх — тихий, плотный, как черная вода.

Сначала я хотел вызвать слесаря, вскрыть дверь, плюнуть на все. Но мысль о Кирилле не давала покоя. Он был последним, кто говорил со мной оттуда. Последним, кто знал, что я приеду.

Я вышел из подъезда.

Двор был тем же самым и совсем чужим. Те же дома, тот же пустырь за гаражами, те же окна, из которых когда-то кричали матери, зовя детей домой. В памяти всплыли летние вечера, пыльный мяч, запах нагретого асфальта, крики пацанов.

Вспомнилось, как мама высовывалась из окна кухни и звала меня ужинать. Тогда это казалось чем-то вечным, незыблемым. Как будто этот двор не может стать чужим. Не может стать страшным.

Я поднял голову к окнам нашей квартиры.

И замер.

За тюлем что-то двигалось.

Сначала я решил, что это сквозняк. Но штора колыхалась слишком странно — будто повторяла плавные, медленные движения тела. Чьего-то тела. Белая ткань натягивалась на лицо, на плечи, на голову, словно внутри нее кто-то стоял и смотрел вниз.