Полная версия
Никита Санников
Там, где никто не слышит
Тридцать первый день
Это случилось в первой половине дня, когда октябрь уже окончательно перегрыз горло осени. Воздух был плотный, сырой и холодный, как мокрая шерсть. У соседской пятиэтажки обнаружился труп — внезапный, нелепый, чужой на фоне привычного ландшафта окраины. Зрелище, прямо скажем, не из тех, что выветриваются за чашкой кофе.
Небо висело низко и тяжело. Не просто серое — свинцовое, глухое, без единого просвета, будто его отлили из старого металла и прибили над районом намертво. Голые деревья тянули к нему суставчатые ветви, словно просили о пощаде.
Мусорные контейнеры у дорожки были набиты пакетами и картоном. Из щелей сочилась мутная жижа, оставляя на асфальте липкие следы. Чуть поодаль стояла убитая детская площадка. Карусели давно облезли, металл качелей хранил в себе мороз всех прошлых зим, а под ногами чавкала серая каша из грязи, окурков и прелых листьев.
Это был типичный район на отшибе — один из тех архитектурных аппендиксов, откуда до ближайшего метро минут сорок на дребезжащем автобусе. Даже в солнечный день здесь можно было схватить такую дозу тоски, что и убежденный оптимист задумался бы о петле. А сегодня и подавно.
Я стоял под щербатым бетонным козырьком четвертого подъезда родного сорок девятого дома. Пальцы привычно нащупали пачку «Собрания» с фиолетовой кнопкой — мой единственный легальный способ выпросить у организма немного серотонина. Щелчок зажигалки прозвучал в воздухе неестественно громко, почти как выстрел.
Настроение, вопреки хмари и ломоте в теле, было странно приподнятым. На календаре наконец-то стояла суббота — мой выстраданный, почти священный выходной. После пяти смен на складе стройматериалов, где я по двенадцать часов таскал цемент, гипсокартон и коробки с плиткой, тело просило не отдыха даже — пощады.
Спина ныла так, будто в нее загнали арматуру. Ноги гудели, как провода под током. Иммунитет сдался еще в середине недели: сухой кашель засел в груди и не отпускал даже после двух кружек кипятка.
Аптека с нормальными таблетками сейчас была роскошью. Денег после аванса хватало ровно на аренду моей однушки с легендарным бабушкиным ремонтом, выцветшими обоями в цветочек и вечно подтекающим краном, плюс на скромный прожиточный минимум из ближайших дискаунтеров, где полы подозрительно липкие, а кассиры смотрят так, будто лично ты украл у них молодость.
Но сегодня мне было плевать. Впереди ждали диван, одеяло и новый сезон сериала, который я берег как небольшой праздник.
Я выпустил первую струю дыма, ожидая привычного утреннего фона: как сосед снизу заводит свою убитую «девятку», как какая-нибудь мать орет на ребенка у песочницы, как где-то вдалеке захлебывается лаем дворовый пес.
Но не услышал ничего.
Тишина была полной.
Не спокойной и не уютной — именно полной. Она не просто стояла вокруг. Она давила на барабанные перепонки, заползала под куртку, трогала затылок ледяными пальцами.
Я замер. Прислушался. Ни шагов, ни мотора, ни хлопка двери, ни гула трассы. Будто город одним движением выдернули из розетки.
Я сделал последнюю затяжку, чувствуя, как едкий дым режет легкие, и щелчком отправил окурок в серую жижу у крыльца. Уголек еще пару секунд тлел в грязи — маленькое, отчаянное оранжевое пятно.
И именно на нем вдруг застрял мой взгляд.
В ту же секунду меня накрыло. Будто только сейчас я осознал происходящее.
Тошнотворное чувство, словно кто-то невидимый провел ледяной ладонью вдоль позвоночника. По коже прокатилась волна мурашек. Воздух стал плотнее, тяжелее. Вокруг была уже не просто тишина — вакуум. Звенящая пустота, в которой звук моего собственного дыхания казался оглушительным.
Я медленно повернул голову, вглядываясь в знакомый до боли двор: кирпичные пятиэтажки, ряды ржавых гаражей, облупленные лавочки у подъездов. Никого. Ни одной старухи у подъезда, ни одной мамаши с коляской, ни одного мужика на балконе в майке и трусах. Детская площадка пустовала. Балконы, обычно заваленные хламом и жизнью, выглядели как темные пустые ниши.
Я прислушался еще раз — уже не к двору, а к городу за спиной дома. Где стук трамвайных колес? Где вой шин с шоссе? Где сирена, где чей-то мат, где хоть что-то?
Ничего.
Только тогда я увидел это.
Справа, у третьего подъезда сорок седьмого дома, за низким декоративным заборчиком лежал темный неподвижный силуэт. От одной только этой формы внутри поднялась брезгливость — и еще что-то похуже, первобытное.
Но любопытство уже перехватило управление. То самое тупое человеческое любопытство, из-за которого герои в триллерах всегда идут не туда.
Я двинулся вперед. Медленно. Ноги налились свинцом. Грязь под ботинками чавкала так громко, будто я нарушал какой-то запрет.
Шаг.
Еще один.
Уже с нескольких метров стало ясно: это тело. Но мозг до последнего строил защиту.
Может, пьяный.
Может, упал и спит.
Может, манекен.
Может, просто показалось.
Подойдя почти вплотную, я остановился.
На сырой земле лицом вниз лежал человек. Неподвижно. Без всякого намека на дыхание. Его поза была слишком ломкой, слишком неправильной. Так живые не лежат.
Я лихорадочно завертел головой, надеясь увидеть хоть кого-нибудь еще: хоть одно лицо в окне, хоть движение штор, хоть случайного прохожего.
Ничего.
Только мертвые окна и голые ветки.
— Эй! — крикнул я, и голос сорвался. — Вы живы?
Ответа не было.
Подойти и перевернуть его я не решился. Рука сама полезла в карман за телефоном. Экран вспыхнул в этой серой пустоте почти ослепительно.
Следующие десять минут я провел в каком-то лихорадочном трансе, снова и снова набирая 112. Каждый звонок сопровождался одним длинным гудком, а потом — серией издевательски коротких. Связь как будто была, но на том конце уже никого не существовало.
Я глянул на время: 10:23.
И только тогда заметил их.
У покосившейся лавочки, в двух шагах от трупа, лежали два предмета: дешевый кожаный бумажник и потертый ежедневник.
Я сделал еще одну попытку дозвониться.
Тот же мертвый гудок.
Очередной окурок полетел в грязь. На секунду, почти стыдно, мелькнула мысль: вдруг в бумажнике деньги. Но тут же утонула под общим ужасом происходящего.
Я тяжело опустился на лавочку.
Старая доска жалобно, пронзительно скрипнула. Звук ударил по ушам так резко, что я вздрогнул. Он разлетелся по двору, как камень по стеклу, — и ничего не изменилось.
Никто не выглянул.
Я сидел, скорчившись, и смотрел на труп своей перекошенной от страха рожей. Дыхание вырывалось со свистом, кашель снова напомнил о себе коротким, болезненным спазмом.
Сначала я поднял бумажник.
Дешевая кожа, потертая по сгибам. Внутри — пустота. Ни карт, ни прав, ни чеков, ни фотографий. Только на дне перекатывались две монеты и скопившиеся за годы крошки, пыль и табачная труха. Нелепый, бесполезный кусок мертвой кожи.
Потом я взял ежедневник.
Он выглядел не просто старым — антисовременным, будто его купили лет двадцать назад и таскали с собой все эти годы. Твердый переплет, разбухшие от влаги страницы, побитые углы. По весу он напоминал не записную книжку, а маленькую книгу. И в руках ощущался неприятно, пугающе тяжелым.
От него пахло сырой бумагой, старой пылью и чем-то сладковатым, гнилым. Но дело было не в запахе. От него шло другое — почти осязаемое. Нечто чужое. Дневник одновременно тянул меня к себе и вызывал животное желание отбросить его, вскочить и бежать обратно в квартиру, под одеяло, в любое знакомое тепло.
Третья за утро сигарета сама оказалась у меня во рту. Зажигалка щелкнула. Дым повис в неподвижном воздухе сизой лентой.
Я открыл первую страницу.
И в тот же миг словно выпал из времени.
День первый
Первым, что вернуло меня в реальность, был холод.
Не обычный — подвальный, осенний, сквозняковый, а металлический, безличный холод, который пропитал спину, затылок и саму кость.
Я открыл глаза и увидел, что лежу на полу пустого вагона метро. Свет под потолком мигал, как больной глаз, сопровождая это мерзким тонким писком. Состав стоял неподвижно в черном тоннеле.
В висках бил пульс. Но хуже всего было с зубом. В правой челюсти жило что-то отдельное от меня — тупое, горячее, яростное. Казалось, будто в зуб вкручивают раскаленный саморез.
Я поднес пальцы к лицу и нащупал под носом сухую корку крови.
Я не помнил ничего.
Кто я.
Как оказался здесь.
Какой сегодня день.
И главное — почему в вагоне никого нет.
Потом снова провал.
Следующий обрывок памяти — уже станция. Пустая. Без дежурных, без пассажиров, без объявлений, без скрипа подошв. Только эхо моих шагов по плитке и собственное дыхание.
Я побрел к выходу, цепляясь взглядом за рекламу на стенах, за карту метро, за мусор у урны — за что угодно, лишь бы доказать себе, что мир еще настоящий.
На улице в лицо ударил резкий ветер. Пыль скрипела на зубах. Город казался чужим, брошенным, будто его оставили наспех, не выключив свет в некоторых окнах.
Я шел долго, почти на автопилоте, пока знакомые дома вдруг не сложились в понятную картинку: мой район.
Последним отчетливым моментом стал звук ключа в замке.
Металл о металл.
Слаще этого звука я не слышал ничего.
Разуться сил уже не было. Я просто рухнул на кровать в одежде и провалился в темноту.
День второй
Проснулся я только к полудню.
Сознание поднималось медленно, будто всплывало сквозь густую серую кашу. Голова гудела. Зуб ныл уже не вспышками, а ровной, изматывающей болью.
Я долго лежал, уставившись в потолок, и ждал обычных звуков утра: хлопка соседской двери, шума воды в трубах, шагов в коридоре.
Ничего.
Только тишина.
Я кое-как добрел до ванной, плеснул в лицо ледяной водой и поднял глаза к зеркалу.
Отражение заставило меня вздрогнуть. На меня смотрел какой-то осунувшийся, невыспавшийся мужик с воспаленными глазами и серой кожей.
Я тщательно смыл кровь под носом, оскалился, проверяя зубы, и раздраженно взъерошил темные волосы.
— Неужели так нажрался? — пробормотал я.
Я честно пытался вспомнить хоть что-нибудь про вчера. Бар. Людей. Музыку. Любую мелочь. Но в голове была стерильная пустота.
В комнате я машинально позвал:
— Алиса, какая сегодня погода?
Колонка помолчала и сухо отозвалась:
— Отсутствует подключение к интернету.
Я перезагрузил роутер. Выдернул шнур. Подождал.
Лампочки мигали мертвым красным.
Раздражение закипало быстро. Я схватил телефон, набрал техподдержку провайдера. В ответ — короткая пауза и серия частых гудков.
— Ну конечно, — сказал я в пустоту.
Обычно в это время мой сосед за стеной уже начинал свою субботнюю симфонию перфоратором. Но сейчас квартира была накрыта противоестественной, вакуумной тишиной. Она сочилась из розеток, из щелей под дверью, от окна.
Я осторожно отодвинул штору.
Во дворе не было никого.
Ни одной идущей фигуры. Ни одной выезжающей машины. Ни одной коляски, ни одного пакета в руках, ни даже пьяного мужика, который с утра тащится за догоном. Мир за стеклом выглядел как декорация, откуда внезапно исчезла съемочная группа.
В животе заурчало.
Холодильник ответил уныло: полупрокисшее молоко, сковорода с остатками вчерашней картошки и один засохший кусок колбасы. Негусто.
Я жил один. Родители давно перебрались в область. После третьего подряд предательства с девушками я как-то перестал даже пытаться строить новые отношения. Слишком свежо было воспоминание о том, как тебя в очередной раз меняют на первого встречного урода с уверенным голосом.
Голод оказался сильнее тревоги.
Я натянул ветровку, влез в кроссовки и выскочил в подъезд. Уже у соседской двери зачем-то замер и приложил к ней ухо. Ни звука. Такая плотная тишина, будто за дверью вообще нет пространства.
Я тряхнул головой и побежал вниз.
За углом дома меня будто ударили в грудь.
Людей не было не просто во дворе — их не было вообще.
На дороге между домами стояло месиво из машин. Одни уткнулись мордами в столбы, другие перегородили проезд, третьи замерли посреди поворота. Внутри — пусто. Ни водителей, ни пассажиров, ни движения, ни сигнала, ни мигающей аварийки.
Я схватился рукой за щеку — боль в зубе вспыхнула так резко, что на секунду прояснила голову.
— Что за чертовщина… — сказал я вслух.
Голос прозвучал плоско, мертво.
— Надо меньше пить, родной. Надо гораздо меньше пить.
Уставившись под ноги, чтобы не видеть этой пустой улицы, я быстрым шагом дошел до магазина. Автоматические двери открылись с противным скрежетом, будто сопротивлялись.
Я нырнул внутрь.
Под ярким мертвым светом супермаркета стало почему-то еще страшнее.
Я на автомате сгреб с полок все подряд: сэндвичи в пластике, лапшу, консервы, хлеб, воду. Дотащил это до кассы — и только там поднял глаза.
За стойкой никого не было.
В зале никого не было.
Во всем магазине — ни одного человека. Ни звука холодильников, ни гудения кондиционеров, ни музыки с радио. Даже вентиляция молчала.
Я вдавил кнопку вызова администратора. Раз. Второй. Третий.
Ничего.
— Есть кто?! — крикнул я. — Эй! Мне, вообще-то, товар надо оплатить!
Эхо вернуло мой голос обратно — исковерканный и злой.
И тут зуб рванул так, что пальцы разжались сами собой. Пакеты рухнули на пол. Банка покатилась между стеллажами. Я присел на корточки посреди прохода и обхватил голову руками.
Хотелось выть — от боли, от пустоты, от невозможности понять, что происходит.
Я так и сделал.
Никто не пришел.
Из магазина я выбежал почти сразу. Холод ударил в лицо, но не помог. В голове билось только одно — найти хоть кого-то.
— Есть кто-нибудь?! Помогите! Эй!
Я орал, пока не сорвал горло. Мне казалось, что если кричать достаточно долго, реальность не выдержит и вернет людей обратно.
Ничего.
Тогда я побежал.
По дворам. По дороге. Через арки. Мимо застывших машин. Я прижимался лицом к окнам первых этажей. За стеклом — чужой быт, оставленный секунду назад: чашка на столе, детский рюкзак у тумбы, включенный без звука телевизор.
В одном окне на диване лежал плед, будто кто-то только что встал. В другом на подоконнике дымилась свеча.
Но людей не было нигде.
Я дергал двери подъездов, колотил по ним кулаками, оставляя на металле мокрые следы. Заглядывал в подвал, в гаражи, в арки, в мусорные камеры.
Пусто.
Через час безумной беготни я рухнул на колени посреди дороги. Легкие горели. Сердце било так, что мир двоился. Меня трясло. Слезы и пот текли по лицу. Я уткнулся лбом в асфальт и завыл.
Когда сил не осталось совсем, я просто отключился.
День третий
Меня разбудил холод.
Не утренний, не осенний — какой-то космический, бесчеловечный. Я открыл глаза и сначала решил, что ослеп: вокруг стояла непроглядная темень. Только спустя несколько секунд понял, что лежу там же — на дороге, среди пустых машин.
Пальцы онемели. Ноги дрожали. Я вскочил и почти бегом рванул обратно в магазин.
Голод победил все.
Я ворвался внутрь, разрывал упаковки руками, жрал прямо стоя у полок, запивал ледяным соком, даже не думая о кассе, правилах и деньгах. Все это умерло вместе с людьми.
Пока я ел, взгляд то и дело срывался в проходы между стеллажами. Казалось, там кто-то стоит. Казалось, кто-то дышит.
Но всякий раз там была только тень.
Мозг судорожно искал объяснение.
— Так. Спокойно, — бормотал я себе с набитым ртом. — Какая-нибудь химическая авария. Газ. Амнезия — побочка. Всех вывезли. Эвакуация. Про меня забыли. Ну не зомби же, черт…
Я хрипло, почти истерически рассмеялся.
— И не инопланетяне. Хотя…
Я заставил себя заткнуться.
Эвакуация. Вот единственная версия, за которую еще можно было ухватиться. Значит, где-то там, за городом, есть жизнь. Военные. Радио. Свет. Люди. Надо выбираться.
Я побежал домой собирать вещи.
Во дворе, уже у самого крыльца, я вдруг остановился. Не потому что услышал что-то. Наоборот.
Я почувствовал.
Чей-то взгляд.
Тяжелый. Пристальный. Неподвижный.
Я резко обернулся.
Пустой двор. Темные окна. Ни одного шевеления.
От этого стало еще хуже. Я суетливо выудил сигарету, прикурил, глубоко затянулся. Никотин ударил по пустому желудку, в глазах потемнело, но внутри хотя бы перестало так бешено дрожать.
Дома я собирался, как на пожар. Рюкзак старый, единственный. В него летело все подряд: документы, смена белья, свитер, зарядка от телефона, нож, фонарик, немного налички, найденной в книге на полке. Зачем зарядка в мертвом мире — мозг отказывался воспринимать очевидное.
С транспортом было туго. Водить я не умел и не собирался учиться даже в мирные времена. Самокаты стояли вдоль тротуаров бесполезным железом. В метро обратно лезть не хотелось вообще.
Оставалось одно — идти пешком и надеяться найти велосипед.
По дороге я снова зашел в магазин и набил карманы тушенкой, сухарями, водой и блоком сигарет. Это был мой запас, мой антидепрессант, моя религия.
Начинало светать. Я шел по пустой магистрали к окраине, и над горизонтом проступало бледное, неуверенное зарево. На минуту мне даже показалось, что все можно пережить. Что за КАДом, за лесополосой, за заправкой, за следующим поворотом обязательно будут люди.
Эта надежда была такой жалкой, что мне хотелось защитить ее руками.
День четвертый
За городом дорога извивалась среди пожухлой травы. Ветер ровно гудел в ушах. На обочине показалось придорожное кафе с выцветшей вывеской, а возле него — несколько пластиковых столиков.
И за одним из них кто-то сидел.
Две фигуры.
Сначала мне показалось, что сердце просто остановилось, а потом рвануло так, что я едва не задохнулся.
Люди.
Живые.
Я сорвался с места и побежал к ним, почти не чувствуя ног. Хотел добежать, схватить за плечи, услышать хоть одно слово — любое, даже мат, лишь бы человеческий голос.
Силуэты были еще далеко, но я ясно увидел: головы обеих фигур медленно повернулись в мою сторону.
И в ту же секунду в воздухе возник звук.
Сначала тихий, едва различимый. Потом громче. Это был хор. Церковный, многоголосый, густой, как дым. Не пение даже — литания. Она шла сразу отовсюду: из земли, из пустых окон кафе, из серого неба.
Я замедлился.
Еще несколько шагов — и наконец разглядел их.
Женщина и девочка.
Они сидели совершенно неподвижно. Их лица были чем-то средним между оскалом и улыбкой, растянутой неестественно широко. А вместо глаз — пустота. Черные, глубокие провалы, в которых не отражалось ничего.
Они смотрели прямо на меня.
И продолжали безмолвно петь этим жутким хором.
Я заорал.
И проснулся.
Сначала я испытал облегчение — короткое, жалкое, почти детское. А потом понял, что лежу на полу своей квартиры.
Снова.
Как будто не было никакой дороги. Ни поля. Ни кафе. Ни попытки выбраться.
Я вскочил и рванул в туалет, но не успел. Меня вывернуло прямо в коридоре. На линолеум выплеснулась густая, почти черная жидкость с запахом ржавого металла и гнили.
Я закричал — уже не от испуга, а от осознания.
Я заперт.
Следующие пять дней превратились в повторяющийся кошмар. Я пытался выйти из города пешком, ехал на найденном велосипеде, обходил район через промзону, лез через заборы, шел вдоль трассы, по рельсам, через гаражи, дворы, пустые стоянки. И каждый раз все заканчивалось одинаково: утром следующего дня я просыпался в своей квартире.
Город не выпускал.
Однажды, на шестой день, я оказался в чужой квартире на первом этаже. Дверь была открыта. На кухне стоял чайник, на столе — тарелка с засохшими макаронами. На холодильнике висел детский рисунок: дом, солнце, три человечка за руки.
Я долго смотрел на него, потом сел за стол и почему-то включил чайник, хотя электричество уже едва держалось. Пока вода грелась, я нашел на подоконнике семейную фотографию: женщина, лысоватый мужчина, девочка лет семи. Они улыбались так, как улыбаются люди, которые еще не знают, что исчезнут.
Я попробовал записать голосовое сообщение матери.
Телефон, конечно, был без связи.
Но я все равно нажал запись и сказал:
— Мам, если ты это когда-нибудь услышишь… я не знаю, что случилось. У нас тут никого нет. Вообще никого. Я сначала думал, что это какой-то дурной прикол, потом — что авария, эвакуация, сон. А теперь… теперь не знаю. Прости, что редко звонил. И батю прости за меня тоже. Скажи ему… да ничего не говори.
На этом месте голос сломался.
Я удалил запись и ушел.
На девятый и десятый день я сдался. Нашел водку и пил до такого тупого, вязкого состояния, чтобы ноги забыли, как ходить, а мозг — как бояться.
Наступило черное смирение.
Если я и правда последний человек в этом мире, то почему бы не дожить остаток дней как угодно?
День одиннадцатый
Пятое по счету окно на первом этаже разлетелось вдребезги.
Я хохотал так, что болел живот. Осколки звенели под подошвами. В руке было теплое нефильтрованное пиво. В рюкзаке за спиной постукивали друг о друга еще бутылки — боезапас на вечер.
Мне было плевать, чья это квартира. Кто здесь пил чай. Кто смотрел сериалы. Кто спорил ночами на кухне. В этом мире больше не осталось хозяев.
Следующая бутылка полетела в стекло.
Глухой удар.
Взрыв.
Осколки брызнули во все стороны.
Я орал от восторга. Тишина, которая раньше давила и калечила, теперь наконец-то трескалась под моими руками.
Позже я залез в брошенный автобус, прошел в самый конец салона и осквернил его с торжественностью дикаря. Это был мой личный манифест. Мое мелкое, жалкое, дикое торжество над мертвым порядком.
День двенадцатый
На стоянке у шиномонтажа я нашел старую «Газель». В замке торчали ключи. В баке, как ни странно, плескалось топливо.
Первые десять минут я глох, дергался, путал передачи и матерился. А потом вошел во вкус.
Весь день я учился водить машину, тараня припаркованные вдоль улицы иномарки. Металл складывался с хрустом. Стекла летели градом. Сигналы некоторых машин вдруг истерично оживали и орали на всю улицу, пока не захлебывались.
От этого мне делалось хорошо. Не весело даже — правильно.
Потом я добрался до отделения банка.
Стальной лом, найденный в дворницкой, отлично справился со стеклянными перегородками. Я ходил по пустому залу, выбивал ящики, швырял пачки пятитысячных в воздух и смотрел, как они кружатся и медленно оседают на пол.
Деньги стали мусором.
Я топтал их, рвал, смеялся, выл. В этот вечер я впервые почувствовал, что тишина уже не хозяйка здесь.
Я сам стал шумом.
День тринадцатый
Я стоял на крыше своей девятиэтажки, опасно балансируя на парапете, и мочился вниз, стараясь попасть в люк кабриолета, брошенного у подъезда. Ветер бил в лицо. Под ногами проваливалась пустота.
И во всем этом было что-то почти счастливое — не потому, что хорошо, а потому, что никто не смотрит.
Потом я пошел в салон техники.
Вышиб дверь уличной урной и вошел внутрь, как к себе. Там было мое маленькое царство разрушения. Смартфоны, на которые кто-то копил полгода, разлетались под металлической стойкой в стеклянную кашу. Экраны плазм лопались с сочным сухим треском. Ноутбуки хрустели под подошвами, как сухие ветки.
Я вырывал провода, швырял мониторы друг в друга, вскрывал системники и вытаскивал из них платы, будто кишки.
Через час салон напоминал техногенную свалку.
Я сидел посреди нее, задыхаясь от пыли и смеха, и чувствовал себя единственным живым богом в мертвом цифровом храме.
День пятнадцатый
В этот раз я проснулся не дома.
Холодный линолеум чужой прихожей пах цементной пылью и старой краской. Сначала я даже не понял, где нахожусь, а потом узнал квартиру соседа — того самого, что годами насиловал мне мозг своим перфоратором.
Я когда-то мечтал, чтобы он хотя бы на день заткнулся.
Ну вот.
Мечта сбылась.
Квартира выглядела как склад ремонта: мешки со смесью, рулоны линолеума, ведра, профиль, инструменты. И среди всего этого — его гордость, тяжелая профессиональная дрель со сверлом по бетону.
Когда я взял ее в руки, внутри возникло странное чувство власти. Почти интимной.
— Ну что, сосед, — сказал я в пустоту. — Получай. Теперь я тебе тут все починю.
Я жал на курок и сверлил все подряд.
Стены.
Кухонные фасады.
Дверцы шкафов.
Телевизор в коробке.
Бетон. ДСП. Пластик.
Сверло рвало материал с бешеным визгом, оставляя уродливые, рваные дыры. Пыль стояла столбом. Руки немели от вибрации. Белая крошка забивалась в нос, в рот, под веки.
