Последняя Королева Ноктиры: Кровавый Покров

— Плохой сон? — спросил он тихо.

Лира сглотнула.

— Я не совсем уверена, что это был сон.

Люциан встревожился.

Комната Аронеллы

Аронелла тоже почти не спала. Ей казалось, что вампирское королевство Валарис дышит под окнами. Как живое тело. В его дыхании был отклик крови. Старой. Свежей. Добровольной. Отнятой. Послушной. Испуганной. Она стояла у высокого окна и смотрела на тёмный город. Башни Драэмора уходили вниз уступами, мостами, террасами. На улицах горели алые чаши огня. Вдалеке в тумане мерцали огни нижних кварталов. Где-то под камнем пульсировали руны, и Аронелла чувствовала их. Этот город носил её кровь, но извратил всю суть её существа. За спиной тихо поднялся Каэль. Мужчина не спросил, почему она не спит. Он очень хорошо ощущал состояние возлюбленной. Каэль просто подошёл и встал рядом. Некоторое время они молчали.

— Я думала, если увижу их живыми, станет легче, — сказала Аронелла.

Каэль посмотрел на город.

— Не стало?

Она медленно покачала головой.

— Нет. Теперь я знаю, что смерть была бы проще.

Он не стал искать успокаивающие слова. Аронелла была древней, умной и чересчур уставшей для такой дешёвой милости.

— Я не знаю, будет ли дальше легче или проще, — сказал Каэль. — Но ты не одна. И я не позволю этому месту заставить тебя забыть, кто ты .

Она повернулась к нему. В полумраке его лицо казалось резче. Сталь глаз — холоднее. Но в его голосе не было холода. Только спокойствие, которое не обещало невозможного, зато оставалось рядом. Аронелла подошла ближе и обняла его. Не как королева. Не как Первая кровь. Как женщина, которой хотя бы на несколько вдохов нужно было перестать держать на себе весь рухнувший мир. Каэль обнял её в ответ. Осторожно, словно боялся её сломать, и пытаясь проявить всю ту заботу, которая была у ведьмака в душе.

— Спасибо, что ты рядом, — сказала она тихо.

Он чуть склонил голову.

— Пока мы вместе у нас ещё есть ход.

Она подняла на него взгляд. В её лице было столько усталости, столько силы и столько сдержанной, почти болезненной нежности, что даже тишина между ними стала другой — живой, тёплой, хрупкой. Аронелла медленно коснулась пальцами его щеки, словно хотела убедиться, что он действительно здесь, а не является ей очередным обманом памяти. Каэль не отвёл взгляда. И тогда она чуть подалась вперёд. Поцелуй получился лёгким. Почти невесомым. Коротким — не обещанием, не попыткой забыться, а чем-то более редким: признанием того, что среди всего разрушенного мира у неё всё ещё есть кто-то, рядом с кем можно хотя бы ненадолго перестать быть несокрушимой. Когда она отстранилась, их лбы на мгновение почти соприкоснулись.

— Спасибо, что ты есть у меня, — сказала она ещё тише.

В этот раз в его взгляде стало меньше привычной жёсткости.

— А ты есть у меня, — ответил он. — И этого уже достаточно, чтобы противостоять всему миру.

Вампирша улыбнулась. За стеной кто-то тихо прошёл по коридору. Драэмор не спал. Здесь, казалось, вообще никто по-настоящему не спал. Город только прикрыл глаза, чтобы лучше слышать.

Аронелла отстранилась первой.

— Рейвис что-то готовит.

— Конечно, готовит.

— Он не привёл нас сюда, чтобы спрятать. Он хочет, чтобы мы увидели его мир. И чтобы его мир увидел нас.

Аронелла снова посмотрела в окно.

— Значит будем внимательнее, чем он ожидает.

Ответил ведьмак.

Утро в Драэморе не принесло света. Оно только сделало тьму более различимой. В гостевом крыле зажглись чаши с красноватым огнём. За окнами город начал двигаться: стражи на мостах, слуги на нижних террасах, вампиры в тёмных одеждах, люди с опущенными взглядами, тени под арками. Лира вошла в общий зал бледная. Люциан шёл за ней, держа в руке свой дневник. Каэль сразу заметил выражение её лица. Аронелла — ещё раньше.

— Что случилось? — спросила она.

Лира села за стол.

— Мне снился Веларион.

Каэль медленно повернулся к ней.

— Просто снился?

Лира посмотрела на него.

— Нет. Я была там. Или почти там.

Алхимичка рассказала всё.

Рынок. Толпа. Факелы. Крики у Солнечного дворца. Свет оставил короля. Люди, которые сначала не видели её, а потом вдруг заметили. Их слова. Их руки. Их обвинения. Когда она закончила, никто не заговорил сразу.

Первым нарушил молчание Каэль:

— Если это правда, то всё становится только подозрительнее.

Лира провела ладонью по лицу.

— Может, это просто страх. Мой страх. Я была из Башни. Я ушла из Велариона. Может, я сама чувствую вину за то, что была в ордене.

— Возможно, — сказал Каэль. — Но после всего, что мы видели, я бы не стал списывать это только на страх.

Люциан задумчиво постучал пальцем по обложке тетради.

— В Веларионе начался бунт после того, как мы ушли. Удобное совпадение. А совпадения, как правило, ленивые слуги чужого плана.

Аронелла посмотрела на него.

— Малвериса Девона там нет.

— Именно, — сказал Каэль. — Он исчез. Ты, я, Лира — ушли. Ведьмак покинул город. Северная посланница покинула город. И после этого Веларион начинает рушиться изнутри.

Лира тихо добавила:

— Там остался Элдриан.

Имя будто легло на стол холодным предметом. Каэль не ответил сразу. Это было важно. Он не хотел хвататься за первое объяснение только потому, что оно удобно.

— Элдриан остался вести восстановление Башни, — сказал он наконец. — Это может быть обычным решением короля. После того, что случилось, Аларику нужен был кто-то, кто знает хроники, устройство ордена, старые записи.

— Но? — спросил Люциан.

Каэль посмотрел на него.

— Но в мире, где ложь стала системой, я бы не исключал, что кому-то было выгодно оставить именно такую расстановку.

Лира нахмурилась.

— Ты думаешь, Элдриан

— Я думаю, мы пока ничего не знаем, — перебил Каэль. — И это хуже. Возможно, он просто делает то, что должен. Возможно, его используют. Возможно, рядом с ним есть кто-то, кого мы не видим. Но если город начал трещать по швам именно после нашего отплытия, значит, кто-то ждал момента, когда мы не сможем ответить.

Люциан тихо произнёс:

— Самая удобная рука — та, которую никто не считает рукой.

Аронелла опустила взгляд на стол. Она уже видела похожий узор. Сначала страх. Потом потеря доверия. Потом человек, который приходит не как захватчик, а как ответ.

— Значит, есть кто-то, кого мы не знаем и не видим, — сказала она.

— Или несколько, — ответил Каэль.

Эти слова остались в воздухе. Тяжёлые. Неприятно правдоподобные.

Лира посмотрела на листы, лежавшие рядом с её записями.

— И ещё Малверис.

Каэль повернулся к ней.

— Надо понять как он взаимосвязан.

— Да, не стоит забывать, что Малверис знал о новом материке.

Она коснулась пальцем строки, переписанной из дневника.

— Он писал о Кровавом Покрове. О промежуточном слое. О пути, который невозможно найти обычными картами. Он не просто случайно смотрел в эту сторону.

Аронелла медленно кивнула.

— Значит, его знания могли прийти отсюда.

— Или от кого-то, кто связан с этим местом, — сказал Люциан.

Каэль нахмурился.

— С Рейвисом?

— Возможно, — ответил Люциан. — Или с теми, кого Рейвис держит рядом. Или с теми, кто сам хочет использовать Морвата.

Лира почувствовала, как снова возвращается холод от сна о Веларионе.

— Тогда Малверис мог быть связью между Башней, сновиденным слоем и этим материком.

— Мостом, — сказал Каэль.

— Да, — Лира кивнула. — Между знаниями людей и тем, что было здесь.

Люциан чуть склонил голову.

— Мосты редко строят только с одной стороны.

Лира вспомнила первые страницы дневника. Неровные пометки. Слова, которые казались безумием, пока они сами не прошли сквозь лёд.

— В дневнике Малвериса были руны. Не такие, как здесь. Но теперь я думаю: если одни знаки связаны со сновиденным слоем, а другие — с кровью, памятью и пространством, возможно, он пытался соединить разные системы.

Каэль тихо сказал:

— Или сделать новое оружие.

Лира посмотрела на стены Драэмора.

— В первой части дневника были фразы, которые я раньше не понимала. Про раненые руны. Про знаки, которые будто не служат, а страдают. Я думала, это метафора.

Аронелла спросила:

— А теперь?

Лира сглотнула.

— А теперь я не уверена, что руны здесь свободны.

В комнате стало ещё тише. Люциан закрыл тетрадь.

— Покажи.

Лира осторожно положила на стол лист со знаками, которые успела срисовать с коридорных стен.

— Я заметила их вчера. На переходах, у дверей, на камне возле покоев. Они не такие, как в дневнике Малвериса. И не такие, как то, что я чувствовала в сновиденном слое. Это не эфир.

Аронелла взяла лист. Люциан наклонился ближе. Сначала его лицо оставалось спокойным. Потом спокойствие стало вниманием.

— Arath-Sael, — произнёс он тихо.

Лира подняла глаза.

— Вы знаете этот язык?

— Не язык. Не до конца. Когда-то, ближе к Алой войне, дом Дракорин обнаружил нечто похожее. Рунную систему. Не письменность в обычном смысле. Скорее способ заставить знак удерживать состояние крови, памяти или пространства.

Аронелла медленно посмотрела на него.

— Почему я про это не знала?

— Они всегда были носителями глубинного знания, — сказал Люциан. — Ритуалы, память камня, древние формы крови. Если кто-то и мог найти подобное, то они. Но тогда это было открытие. Опасное, неполное, слишком новое. Его только начали изучать. Когда Аронелла оплакивала смерть Сератиэля, она закрылась в покоях Чёрного Шпиля. Поэтому тебе никто не донёс об этом открытии, моя королева.

Лира снова посмотрела на лист.

— А здесь этим пользуются как готовым инструментом.

— Именно, — сказал Люциан.

Каэль подошёл ближе.

— Значит, за семьсот лет Морват развил это знание.

— Или украл, — сказал Люциан. — Или заставил тех, кто знал больше, работать на себя.

В комнате стало тише.

Аронелла поняла первой.

— Ты думаешь, здесь могут быть Дракорин?

Люциан не ответил сразу.

— Если Arath-Sael действительно вырос из их открытия, то у Рейвиса должен был быть источник. Записи. Архивы. Пленники. Союзники. Предатели. Или кто-то древний, кто пережил войну и оказался слишком ценным, чтобы его убить.

Лира почувствовала холод между лопатками.

— То есть те, кто может нам помочь

— Могут быть живы, — сказал Люциан. — Или сломаны. Или подчинены дому Морват силой.

Каэль посмотрел на знаки.

— Тогда это не просто руны.

— Нет, — сказала Аронелла. — Это возможный след, который может нас привести к старым союзникам.

Люциан кивнул.

— И если мы найдём, кто держит этот след в руках, мы можем найти первую трещину в власти Рейвиса.

Лира медленно перевела взгляд с листа на Люциана.

— Если здесь могли остаться Дракорин значит, могли остаться и другие?

Люциан ответил.

— Именно.

Аронелла посмотрела на него.

— Ноктерис. Таровен. Старшие линии. Те, кто не принадлежал Морвату.

— Последователи, младшие ветви, семьи, ученики, те, кто перешёл под власть Рейвиса ради выживания, — сказал Люциан. — После войны многие могли оказаться здесь. Не обязательно свободными. Не обязательно верными ему. Но живыми.

Каэль нахмурился.

— Тогда Валарис — не только Морват.

— Снаружи — Морват, — ответил Люциан. — На гербах, на троне, на законах, на страхе. Но кровь редко исчезает полностью только потому, что кто-то повесил над городом свой знак.

— И если кто-то из вампиров ещё помнит, чем был старый мир, — сказал Люциан, — Рейвис боится их не меньше, чем тебя.

Лира тихо сказала:

— Тогда нам нужно найти не просто союзников.

Каэль посмотрел на неё.

— А тех, кто уже давно ждёт причины перестать молчать.

Аронелла подняла глаза.

— Или тех, кто забыл, что у них есть право говорить.

Пауза стала почти тяжёлой.

Потом Люциан снова посмотрел на лист с рунами.

— Есть ещё один вариант.

Аронелла подняла взгляд.

— Какой?

— Что он хочет, чтобы мы всё это увидели.

Каэль чуть заметно нахмурился.

— Руны? Людей? Знаки Морвата?

— Всё, — сказал Люциан. — Знаки. Законы. Людей у стен. Старые символы, переписанные под его дом. Arath-Sael, вырезанный там, где раньше должно было быть иное знание. Возможно, он не просто прячет власть. Возможно, он выставляет её так, чтобы ты смотрела и чувствовала: всё, что было твоим миром, теперь служит ему.

Лира медленно перевела взгляд на Аронеллу.

Аронелла молчала.

Люциан продолжил тише:

— Рейвис всегда любил не только побеждать. Ему было важно, чтобы побеждённый понял, насколько тщательно у него всё отняли.

Каэль стоял у окна. После этих слов он повернулся.

— Он слишком спокойно отнёсся к твоему появлению.

Аронелла посмотрела на него.

— Ты думаешь, он ждал меня?

— Я думаю, он не был удивлён настолько, насколько должен был быть. Ты — не гостья из соседнего города. Ты должна была быть невозможностью. А он встретил тебя как проблему, для которой уже приготовил комнату.

Лира вспомнила тронный зал. Спокойствие Рейвиса. То, как он говорил. То, как заранее знал, где надавить.

— Тогда это может быть не просто встреча, — сказала она. — А ловушка.

— Большая, — сказал Каэль. — И очень хорошо подготовленная.

Люциан кивнул.

— Значит, нужны доказательства, — сказала Аронелла.

Она взяла лист с рунами и медленно положила его на стол.

— Мы не будем играть так, будто ничего не понимаем. Но и не покажем, что уже начали сомневаться.

Каэль кивнул.

— Смотрим. Слушаем. Ищем, где его порядок даст трещину.

Лира тихо спросила:

— И как мы это сделаем?

— Настоящий порядок оставляет шрамы, — сказал Каэль. — Поддельный пытается их спрятать. Нам нужно найти тех, кого Рейвис скрывает.

Аронелла посмотрела на каждого.

— Значит, так. Каэль оценивает стражу, маршруты, угрозы. Лира — руны, людей, всё, что реагирует на кровь или сновиденный слой. Люциан — дома, имена, старые линии, тех, кто может помнить Velkaris не как музейное слово.

— А ты? — спросил Каэль.

Аронелла подняла глаза.

— А я вспомню, как быть королевой перед теми, кто решил, что моя корона стала легендой.

В дверь постучали. Один раз. Люциан тихо сказал:

— День обещает быть утомительным.

Дверь открылась. На пороге стояла Саэрис Морват. Сегодня она была одета в тёмное платье с алыми вставками, менее торжественное, чем вчера, но не менее опасное. Волосы были собраны выше, открывая шею и длинные серьги из тёмно-красного стекла. Она выглядела так, будто весь Драэмор с утра занимался только тем, чтобы она вошла в комнату ровно в нужный момент.

— Отец ждёт вас, — сказала она. — Он решил, что прежде чем говорить о причинах вашего прибытия, вам стоит увидеть Валарис.

Люциан закрыл тетрадь.

— Как заботливо. Обычно сначала спрашивают, чего хотят гости.

Саэрис улыбнулась.

— Отец предпочитает сначала показать свои владения.

Она перевела взгляд на Аронеллу.

— К тому же сегодня удачный день. Драэмор празднует День Первой Крови.

Лира едва заметно напряглась.

— Что это?

Саэрис посмотрела на неё так, будто удивилась, что еда умеет задавать вопросы.

— День, когда наш народ впервые ступил на Ваэль-Терон и перестал быть добычей старого мира.

Аронелла поднялась.

— Тогда не заставим Рейвиса скучать.

Саэрис чуть склонила голову.

— Мудро. Отец не любит скучать. Обычно после этого кому-нибудь становится больно.

Тронный зал Драэмора днём выглядел иначе. Ночью он давил. Днём — раскрывался. Свет проникал через высокие окна, проходил сквозь кровавое стекло и падал на чёрный пол длинными алыми полосами. Казалось, зал сам лежит внутри огромной раны, которую кто-то превратил в архитектуру. Рейвис Морват стоял у трона. Не сидел. Это тоже было частью жеста. Он встречал их не как просителей и не как пленников. Как хозяин, который решил сегодня быть щедрым.

— Мои дорогие гости, — сказал он. — Надеюсь, Драэмор не был к вам слишком груб этой ночью.

Люциан оглядел стены.

— Он старался быть воспитанным, но получилось не очень.

Саэрис тихо усмехнулась.

Рейвис посмотрел на Люциана почти тепло.

— Ты не изменился.

— Мир слишком старался сделать это за меня. Я решил сопротивляться из вредности.

— Вредность иногда сохраняет форму лучше верности.

Рейвис улыбнулся едва заметно. Потом его взгляд вернулся к Аронелле.

— Прежде чем мы поговорим о том, зачем вы на самом деле нашли мой материк, вам стоит увидеть мой мир.

— Твой мир? — спросила Аронелла.

— Мир, который выжил благодаря мне.

Эти слова легли между ними как лезвие. Каэль стоял рядом молча, но Аронелла чувствовала его внимание. Он уже смотрел не на трон, а на двери, стражей, расстояния, окна, выходы.

— Сегодня особенный день, — продолжил Рейвис. — Вы прибыли вовремя. Иногда история умеет быть вежливой.

— День Первой Крови, — сказала Аронелла.

— Саэрис уже рассказала?

— Назвала.

— Значит, я объясню.

Рейвис сделал шаг к ним.

— В день, когда остатки нашего народа впервые ступили на этот берег, мы поняли простую вещь. Милость не спасает тех, кого уже начали истреблять. Спасает сила. Хитрость. Память. И готовность пролить кровь раньше, чем её прольют за тебя.

Аронелла медленно произнесла:

— Ты сделал из дня истребления праздник.

— Нет, — сказал Рейвис. — Я сделал из раны дом.

Каэль посмотрел на него.

— Неужели ты умеешь праздновать?

Рейвис повернулся к ведьмаку. Взглядом, в котором не было обиды.

— Праздник — лучший способ сблизить тех, кто ещё не решил, ненавидеть друг друга или жить мирно.

— Удобное определение.

— Практичное.

Рейвис поднял руку.

— Идёмте. Валарис любит смотреть на тех, о ком ему так долго рассказывали.

Они вышли из тронного зала через западные двери. Коридоры Драэмора уже были полны движения. Вампиры в тёмных праздничных одеждах шли к аренным террасам. На их плащах мерцали алые нити. У некоторых на груди были знаки домов, знакомые Аронелле лишь отчасти: старые линии, изменённые, переписанные, сросшиеся с печатью Morvath. Люди-служители двигались вдоль стен, пытаясь не мешать никому в проходе. Некоторые несли сосуды с тёмной жидкостью. Другие — чаши с красным огнём. Третьи — длинные полотнища, на которых были вышиты сцены прибытия на новый берег: чёрная вода, скалы, кровь на камне, фигура Рейвиса в центре. Аронелла остановилась на мгновение. На одном полотнище старые вампиры стояли на берегу Ваэль-Терона. Над ними был изображён знак Morvath. Под ним — едва заметная линия Velkaris, почти растворённая в орнаменте. Её кровь снова использовали как фундамент чужого мифа. Рейвис заметил её взгляд.

— Мы ничего не забыли.

— Нет, — сказала Аронелла. — Вы очень благоразумно решили записать вашу историю.

— Всякая память служит тому, кто умеет её удержать.

Они вышли на широкую террасу. Отсюда был виден Драэмор. Город будто стекал по чёрным скалам к гавани, поднимаясь мостами, башнями, лестницами, висячими галереями. На одной стороне лежал холодный туман. На другой — в садах цвели алые деревья. Над дальними плато светило солнце, но его лучи сюда доходили будто уставшими, утратившими право быть тёплыми. По улицам двигались вампиры и люди. Люди расходились перед процессией, быстро отступали к стенам, опускали глаза. Некоторые склонялись. Некоторые замирали. Дети прятались за одеждой взрослых. Лира увидела девочку примерно своего младшего возраста. Та смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Не как на госпожу. Не как на угрозу. Как на невозможность. Свободная человеческая девушка рядом с вампирами. Это, кажется, пугало её больше, чем сами вампиры. Каэль сказал негромко:

— Они боятся вас.

Рейвис не обернулся.

— Люди боятся многого.

— Ты считаешь это ответом?

— Я считаю это природой.

Люциан, шедший рядом с Саэрис, смотрел не на тех, кто опускал головы. Он смотрел на вампиров в арках, на тех, кто не кричал, не спешил к арене слишком радостно, не показывал свою верность громче других. Верные кричали громче всех. Опасные молчали. Он заметил старый знак на перстне одного из вампиров у нижнего перехода. Не Morvath. Слишком быстро спрятанный и знакомый, чтобы быть случайным. Дракорин. Или то, что от него осталось. Люциан ничего не сказал. Саэрис заметила его взгляд.

— Ищешь старых друзей?

— В моём возрасте ищут скорее тех, кто ещё не успел стать врагом.

— Здесь это тонкая разница.

— Я заметил.

Рейвис остановился у края террасы.

— У нас нет бессмысленной резни, Люциан, если это тебя так тревожит. Кровь — ресурс. Ресурс нужно беречь. Люди здесь знают своё место. Вампиры знают меру. За нарушение меры наказывают.

Аронелла холодно спросила:

— Ты называешь это мерой?

— Я называю это тем, что позволило нам выжить.

— Ты сделал из жизни имущество.

— Я сделал из хаоса порядок.

— Порядок, который требует, чтобы живые забыли своё достоинство, — это страх, научившийся строить стены.

Рейвис посмотрел на неё долго.

— Достоинство плохо кормит тех, кто остался после войны.

Слова были жестокими, но не пустыми. И от этого били глубже. Саэрис тихо сказала Люциану:

— Старый мир любил красивые слова. Новый мир предпочёл действия.

Люциан не посмотрел на неё.

— Новый мир называет цену жизни чужую покорность.

— А старый называл свободой равенство и слепую веру в добродетели.

Он всё же повернулся. Саэрис улыбалась. Не победно. С любопытством.

Люциан ответил мягко:

— Ты хорошо говоришь для той, кто родилась уже после того, как другие заплатили цену.

— А ты хорошо язвишь для того, кто ушёл до того, как цену пришлось платить до конца.

Он замолчал. Саэрис попала ближе, чем следовало.

Арена

Арена Валариса открылась перед ними внезапно. Не как здание. Как пропасть, вырезанная в городе. Огромный круг из чёрного камня уходил вниз ярусами. Внизу лежал песок, тёмный от старой крови. По краям горели чаши с алым огнём. На верхних ложах сидели представители знатных вампирских линий. Ниже — воины, молодые вампиры, старшие семьи, люди-служители у проходов. Шум был почти физическим. Он давил на грудь. Арена жила. Кричала. Ждала. Ложа Морвата возвышалась над восточной стороной. Там уже были приготовлены места. Рейвис сел в центре. Аронелле указали место рядом, чуть ниже — жест вежливый и одновременно обозначающий чёткое место. Почётная гостья. Но не равная. Каэль встал позади неё. Лира села ближе к краю, откуда могла видеть песок и руны, вырезанные по окружности арены. Они были едва заметны под слоем старой крови и пыли, но Лира сразу почувствовала: знаки не спят. Люциан занял место чуть в стороне. Саэрис, разумеется, села рядом с ним. Так естественно, будто это место и сам Люциан всегда принадлежали только ей.

— Видишь мои серьги? — спросила вампирша тихо.

Люциан даже не повернул головы.

— Я стараюсь смотреть туда, где красоте не нужно внешнее подтверждение.

— Велкарис оказывается ещё и грубиян.

Он всё же взглянул на неё. Серьги действительно были красивыми. Тёмно-красное стекло, почти чёрное в тени, но вспыхивающее алым при движении. Внутри каждого камня будто застыла крошечная капля света.

— Кровавое стекло первой стены Драэмора, — сказала Саэрис. — Отец говорит, что каждая дочь Morvath должна носить напоминание: красота держится на том, что кто-то однажды нашёл смелость начать новый порядок.

Люциан медленно кивнул.

— У Морватов даже украшения звучат как угроза.

— А Velkaris даже явные оскорбления прячут за стихами и благородностью.

— Не обольщайся. Больше тебе никто стихи читать не будет.

Саэрис улыбнулась.

— Я могу иногда быть послушной, если вежливо попросят.

— Опасное хобби.

— Мне нравятся опасные вещи.

— Тогда становится ясно, почему ты так стремишься быть похожей на отца.

Она рассмеялась. На мгновение почти искренне.

Спустя пару минут Рейвис поднялся. Шум арены начал стихать не сразу. Сначала замолчали ближайшие ряды, потом верхние ярусы, потом даже те, кто ещё мгновение назад выкрикивал имя Дамериона. Рейвис не повышал голос. Ему не нужно было.

— В День Первой Крови мы чтим тех, кто выжил, — сказал он. — Тех, кто нашёл этот берег, когда старый мир решил, что наша кровь должна исчезнуть.

Толпа слушала. Аронелла почувствовала, как тысячи взглядов поворачиваются к ложе. Рейвис сделал паузу.

— Но сегодня праздник стал щедрее, чем обычно. Валарис принимает гостей из прошлого.

Он повернулся к ней.

— Перед вами Аронелла Velkaris. Первая кровь. Первая королева. Та, чьё имя наши дети слышали в легендах, даже когда легенды уже не знали, верить ли самим себе.