Последняя Королева Ноктиры: Кровавый Покров

Аронелла смотрела со спокойной уверенностью.

— Твой отец?

Девушка в ответ только улыбнулась. Чуть позже добавив.

— Рейвис Морват.

Воздух у пристани будто стал плотнее. Люциан едва заметно поднял бровь.

— Разумеется, нам как всегда везёт.

Роскошная вампирша перевела на него взгляд, осматривая так будто уже раздела его.

— Velkaris.

Она произнесла это не как приветствие. А как человек, который увидел редкую вещь, считавшуюся почти исчезнувшей.

Люциан чуть склонил голову.

— Morvath.

— Живой.

— Пока история не предъявила окончательный счёт.

Её улыбка стала глубже.

— Для Валариса Velkaris — редкость. Почти музейная.

— Как мило, — сказал Люциан. — Я всегда мечтал стать экспонатом.

— Не экспонатом, — ответила женщина. — Напоминанием.

— О, это ещё хуже. Напоминания обычно раздражают тех, кто хотел забыть.

Её взгляд стал чуть ярче.

— Ты всегда говоришь так, будто хочешь, чтобы тебя ненавидели?

— Нет. Иногда это получается без усилий.

Она задержала взгляд на его лице, словно хотела понять, где в этом вампире кончается шутка и начинается предупреждение.

Потом повернулась к Каэлю.

— Ведьмак.

Она произнесла это слово без страха, с удовольствием.

— С каких пор вампиры стали ходить рядом с теми, кого люди создали для нашей смерти?

Каэль не ответил. Он смотрел равнодушно. Лира подметила: если Каэль молчит, это не значит, что он ничего не думает. Обычно это значило, что он пытается продумать возможные развития ситуации. Люциан ответил вместо него:

— Примерно с тех пор, как часть вампиров решила спрятаться за льдом и назвать это новым порядком.

Женщина медленно повернула голову к нему.

— Острый язык для того, кто так долго странствовал.

— Я берег его для достойной встречи.

— И нашёл?

Люциан посмотрел на пристань.

— Пока не решил.

На мгновение улыбка вампирши стала настоящей.

— Саэрис Морват, — сказала она наконец.

Лира повторила имя про себя. Sae — след, касание, отклик. Ris — острый край. Рана. Лезвие. Смысл сложился не сразу, но когда сложился, Лира почувствовала, как неприятно пробежал холод по позвоночнику. Та, чьё касание оставляет рану. Алхичика не сказала этого вслух. Но Саэрис вдруг посмотрела на неё — быстро, остро, будто уловила не мысль, а само движение внимания.

— Человек? — спросила она.

Лира выдержала взгляд.

— Да.

— Смело.

Саэрис улыбнулась.

Аронелла шагнула чуть вперёд, не закрывая Лиру, но обозначая границу.

Саэрис подметила данный жест.

— Не тревожьтесь, — сказала она. — Я не кусаю гостей у пристани.

Люциан тихо произнёс:

— Какая цивилизованность.

— Мы не дикари, Velkaris.

— Да. Дикари чаще честнее.

Саэрис снова улыбнулась.

Лира перевела взгляд на людей у пристани. Некоторые держали сосуды, другие — тёмные плащи, третьи стояли у носилок и не поднимали глаз.

— Здесь есть люди, — сказала Лира.

Саэрис посмотрела на неё с почти искренним удивлением.

— Конечно.

— Они живут здесь?

— А чем, по-твоему, нам ещё питаться?

Тишина стала такой резкой, что даже море будто отступило. Каэль едва заметно сместил руку ближе к оружию. Аронелла не шевельнулась, но в её лице исчезло вся мягкость. Люциан перестал улыбаться.

Саэрис заметила это и наклонила голову.

— Не смотрите так. Здесь хотя бы никто не лжёт о природе голода.

Аронелла сказала тихо:

— Голод не даёт права превращать жизнь в имущество.

— Это красивая мысль, — ответила Саэрис. — Наверное, она прекрасно звучала в старом мире.

Пауза.

— Но старый мир умер и вместе с ним все предыдущие убеждения.

Взяв небольшую паузу, вампирша продолжила.

— Отец ждёт вас в Драэморе.

ДРАЭМОР.

Дорога к Драэмору шла вверх. Город не раскрывался сразу. Он поднимался слоями: нижние пристани, чёрные лестницы, арочные переходы, террасы, где стояли чаши с тёмным огнём, и стены, в которых красные прожилки камня складывались в рунические узоры. Лира шла рядом с Аронеллой и старалась смотреть на всё сразу. Не получалось. Ваэль-Терон был слишком большим после каютной тесноты и чрезвычайно неправильным после карт, где всё имело границы, подписи и приблизительные расстояния. Здесь расстояние казалось обманом. Далёкие башни выглядели ближе, чем ступени под ногами. Туман на одном склоне двигался против ветра. Внизу, возле гавани, пахло солью, а чуть выше, от садов на террасах, доносился запах тёплой земли и цветущих деревьев. На одном уровне города лежал иней. На другом — падали жёлтые листья. На третьем — алые цветы раскрывались прямо из трещин. Когда они вошли глубже в город, Валарис начал смотреть на них. Сначала — отдельными взглядами из-под капюшонов, из окон, с верхних террас. Потом вниманием целых групп. Люди быстро опускали глаза, едва встречаясь с Аронеллой взглядом, будто сама привычка смотреть была здесь опасной роскошью. Вампиры смотрели иначе. Старшие — настороженно. Так смотрят не на чужаков, а на слух, который вдруг пришёл к тебе в дом на собственных ногах. Молодые — дерзко. Некоторые задерживали взгляд на Каэле, и в этом взгляде было старое презрение к оружию врага. Другие смотрели на Люциана с неприятным интересом: Velkaris здесь действительно был редкостью. Но хуже всего Лира чувствовала взгляды на себе. Молодые вампиры смотрели на неё слишком открыто. С любопытством, голодом, игрой. Не как на собеседника. Скорее как на новенькую игрушку. Как на то, что можно захотеть. Алхимичка не опустила глаз, хотя очень хотелось. Каэль заметил. Не повернул головы, не сказал ничего. Просто оказался чуть ближе. Люди здесь не суетились. Они двигались быстро, но тихо. Не как свободные горожане и не как рабы, которых гонят плетью. Скорее как те, кто с детства знает: лишнее движение может привлечь внимание существа, которому не нужно объяснять своё право на чужую жизнь. Вампиры шли иначе. Прямее. Медленнее. Так ходят не те, кто торопится, а те, кто уверен, что весь город подождёт. Каэль заметил это первым.

— Люди не пленники, — сказал он негромко.

Люциан посмотрел на людей у ближайшей арки.

— Нет.

— Хуже, — сказал Каэль. — они выбрали это.

Аронелла услышала. И ничего не сказала. Лира видела, как это ударило по ней. Весь мир, выстроенный Королевой Вампиров рухнул повторно. Вокруг звучала речь. Лира улавливала отдельные корни. Старые слова. Обрезанные окончания. Знакомые созвучия. Это был не Vaelkarin в чистом виде. Здесь говорили жёстче. Короче. Словно

Саэрис, идущая впереди, не оборачивалась. Они прошли под огромной аркой, где в камне виднелись старые знаки. Лира не знала их полностью, но один узор узнала по записям: изгиб, похожий на корону и корень одновременно. Velkaris. Поверх него была наложена другая печать. Как клеймо. Аронелла остановилась на полшага.

— Отец любит сохранять полезные вещи, — сказала Саэрис, не оборачиваясь. — Даже если они принадлежат мёртвым эпохам.

Аронелла пошла дальше. У ворот Драэмора Саэрис замедлила шаг и обернулась к Люциану.

— Если в Драэморе тебе станет скучно одному, Velkaris, я могу составить тебе компанию.

Молодая и соблазняющая вампирша сказала это легко. Так, будто предлагала не опасность, а вечернюю прогулку. Люциан посмотрел на неё спокойно.

— Боюсь, я слишком стар, чтобы путать ловушку с приглашением.

Саэрис улыбнулась.

— А я слишком молода, чтобы перестать пробовать.

— Тогда у нас обоих есть недостатки.

— Возможно, именно поэтому разговор обещает быть интересным.

— Разговор — да, — сказал Люциан. — Остальное я бы оставил тем, у кого память короче.

Саэрис не обиделась. Наоборот. В её взгляде появилось то самое живое любопытство, которое делало её опаснее.

Драэмор возвышался над Валарисом как чёрное сердце в теле материка. Это был не дворец в обычном смысле. Скорее крепость, город и трон, сросшиеся в одну огромную волю. Башни поднимались из скалы, как клыки. Между ними висели мосты. В стенах горели тёмно-красные жилы, будто сами здания медленно проводили по себе кровь. У ворот стояли стражи. Они не склонились перед гостями. Саэрис провела их внутрь. Коридоры Драэмора были широкими, но не давали ощущения свободы. Стены будто следили за шагами. В чашах горел огонь. Тронный зал был огромен. Красота здесь не просила восхищения. Она давила. Чёрный базальт уходил вверх колоннами, похожими на застывшие стволы мёртвого леса. Между ними тянулись вставки кровавого стекла, и в каждой такой вставке дрожал тёмно-красный свет, будто внутри стен медленно двигалась густая жидкость. Пол был отполирован до зеркальной глубины. В нём отражались ноги стражей, высокие окна и трон, стоящий в конце зала на широкой ступенчатой платформе. Над троном висел знак Morvath. На троне сидел Рейвис Морват. И первое, что поняла Лира: он не пытался выглядеть властным. Ему это было не нужно. Власть уже сидела в его осанке, в неподвижности длинных пальцев на подлокотнике, в том, как стражи у стен старались не смотреть на него . Даже сидя, он казался неправильно высоким. Когда Рейвис медленно поднялся, зал словно стал ниже. Холодные светлые волосы, зачёсанные назад, резко контрастировали с мертвенно-бледной кожей и глазами цвета тёмной крови. Красными так, будто внутри него что-то давно было испорчено и уже не пыталось выглядеть живым. Каэль отметил рост. Расстояние до рук. Длину шага. То, что Рейвис двигался без лишнего напряжения, как существо, которому не приходилось доказывать силу движением. Люциан смотрел на кольцо. Тёмный металл. Красный камень. Знак Morvath, вписанный в оправу так, будто это была не украшенная печать, а маленький приговор. Аронелла смотрела на лицо. И видела не только правителя Валариса. Она видела кровь, которую когда-то дала. И то, что эта кровь сделала с собой без неё. Рейвис остановился у края ступеней. Он не поклонился. Не улыбнулся. Не сделал ни одного движения, которое можно было бы принять за признание старшей крови. Когда он заговорил, зал будто перестал дышать. Слова прозвучали на таком древнем Vaelkarin, что Лира поняла только отдельные корни. Даже Люциан, стоявший рядом, заметно напрягся. Это был не язык двора. Не язык материка. Не тот жёсткий Valarin, который они слышали на улицах.

— Ara ven Vael. Maera-shael tor.

Лира не поняла смысла, но почувствовала тяжесть. Кровь. Вечность. Матерь. Возвращение. Аронелла ответила на том же языке. В голосе отобразилась вся её древняя мощь.

— Morvath ven drael. Noct na dhal.

Люциан тихо выдохнул. Каэль посмотрел на него.

— Не всё понимаю, — сказал Люциан. — Слишком старая форма.

— Но часть?

Люциан не отвёл взгляда от Рейвиса.

— Она сказала, что Морват помнит цепи.

Рейвис медленно улыбнулся. С сожалением.

— Удивительно, — сказал он уже понятнее, но всё ещё на высоком языке. — Первая из нас снова пришла к своему народу.

Пауза.

— После того как бросила его.

Аронелла не шелохнулась. Но Каэль увидел, как изменились её глаза.

— Я была предана, — сказала она.

— Ты была королевой.

Голос Рейвиса остался спокойным и властным. И от этого каждое слово звучало страшнее.

— Королевы не имеют роскоши быть только преданными.

Аронелла смотрела на него.

— Ты говоришь так, будто не знаешь, кто открыл врагу двери.

Рейвис чуть наклонил голову.

— Я помню всё.

На мгновение в зале стало так тихо, что Лира услышала собственное дыхание. Рейвис сошёл на одну ступень ниже.

— Я помню, как ведьмаки рубили наш народ. Всех кто попадался им на глаза: мужчин, матерей, детей. Помню, как я предупреждал тебя. Помню, как твой голос исчез. Помню, как те, кто верил в твоё милосердие, умирали под руками людей, которым ты позволяла сидеть при нашем дворе.

Он перешёл на общий язык. Намеренно, чтобы поняли все.

— Я помню, как твоя мечта истекала кровью.

Каэль чуть напрягся.

Рейвис продолжил.

— А это особенно забавно.

Он перевёл взгляд на ведьмака.

— Ты привела с собой врагов.

Каэль впервые заговорил:

— Я не человек.

Рейвис посмотрел на него сверху вниз.

— Нет. Ты их изобретение.

— Оружие, которому дали определённое количество сил и памяти, чтобы оно считало себя личностью.

Лира почувствовала, как внутри всё сжалось. Каэль не изменился в лице. Вообще. И это, кажется, заинтересовало Рейвиса больше, чем ответная злость.

— Удобно, — сказал Рейвис. — Королева забытой эпохи возвращается к вампирам рядом с тем, кого люди создали, чтобы нас убивать.

Он перевёл взгляд на Лиру.

— И с человеком.

Он произнёс это слово так, будто оно было не оскорблением. А категорией пищи.

— Девочка.

— Для чего? — спросил Рейвис. — Совесть? Украшение? Или запас крови на случай долгого пути?

Аронелла произнесла тихо:

— Осторожнее, не забывай, кто тебя создал.

Рейвис посмотрел на неё.

— Вот она. Аронелла. Первая из всех. Королева. Всё ещё защищает пищу и пытается бороться со своим внутренним голодом, который сама зачем-то сдерживает.

Люциан сделал шаг вперёд. Совсем небольшой. Но Рейвис уже смотрел на него.

— Люциан Velkaris.

Люциан слегка склонил голову.

— Рейвис Morvath.

— Мой любимый Velkaris.

Саэрис перевела взгляд на Люциана. Впервые без игры. С интересом.

Рейвис продолжил:

— Всё ещё пытаешься доказать самому себе, что достоин имени дома?

Люциан улыбнулся. Очень спокойно.

— А ты всё ещё пытаешься доказать миру, что страх — это форма заботы?

В зале чуть заметно изменилось напряжение. Стражи не двинулись. Но стали внимательнее. Рейвис не рассердился.

— Тебе стоило стремиться к имени Morvath, Люциан. Мы хотя бы не тратили века на сожаления, которые противоречат природе высших существ.

— Да, — сказал Люциан. — Вы предпочитали тратить их на оправдания.

В зале на пару секунд повисла мёртвая тишина.

— Мы снова нашли друг друга спустя столько времени, — сказал Рейвис. — Какая щедрость истории.

— История редко щедра, — ответил Люциан. — Чаще она просто не закончила издеваться.

Рейвис тихо усмехнулся. И снова посмотрел на Аронеллу.

— Я был младшим из первых ветвей. Последним, кого ты назвала прародителем. Ордрас ушёл в свои глубины. Серет растворилась в тенях. Каэдор держался за клятвы, пока клятвы не начали ломать тех, кто их произносил.

Он сделал ещё один шаг вниз.

— А я остался.

Аронелла не двигалась.

— Ты сбежал.

— Я спас тех, кто ещё мог быть спасён.

— Ты подчинил их.

— Я дал им город. Стены. Кровь. Закон. Ты дала им мечту и последующую смерть.

Он наклонил голову.

— Мечты плохо держат удар клинка.

— Выживание без смысла, — сказала Аронелла, — ведёт в пустоту.

Рейвис улыбнулся.

— Это говорят только те, кто не умирал вместе с народом.

Слова ударили точно. Лира увидела это. Каэль тоже.

Рейвис продолжил:

— Ты вернулась поздно, Аронелла Велкарис. Здесь больше нет двора, где люди спорят с вампирами за одним столом. Нет песен о равенстве крови. Нет твоего милосердия, которое делало нас удобными для предательства. Нет божества, которое создало великое творение для того, чтоб оно же себя ограничивало.

Правитель нового материка поднял руку.

— Здесь есть королество Валарис.

— И оно живо.

Аронелла смотрела на него долго.

— Ты извратил само понятие жизни и подстроил его под свои гнусные желания.

— Твоё мнение раньше имело вес, сейчас же ты находишься в новом времени, в новом месте и с новыми вампирами. Ты должна быть благодарна за то, что я взял ответственность за потерянную цивилизацию и не дал ей исчезнуть с лица земли.

Саэрис чуть опустила глаза, испытывая гордость и удовольствие от правды отца. Она росла в этом языке власти. Ей не нужно было учить его заново. Рейвис неожиданно повернулся к ней.

— Гости устали после дороги.

Слово гости прозвучало как пленники, только с лучшим воспитанием.

— Выдели им покои.

— Разумеется, отец.

Аронелла сказала:

— Я пришла не за твоей версией истории.

Рейвис посмотрел на неё.

— Другой здесь не осталось.

Пауза стала длинной.

Потом он добавил:

— Отдыхай, Первая кровь. Завтра ты увидишь, что стало с твоей мечтой.

Аронелла не ответила. Все вышли из тронного зала. Саэрис повела их к покоям. Слово покои здесь звучало скорее насмешкой. Драэмор предпочитал называть клетку комнатой, если стены были настолько красивыми, чтобы дать возможность хотя бы поверить в свободу. Они шли по длинному коридору. В стенах мерцали руны Arath-Sael, и Лира чувствовала от них слабое давление, будто сам дворец умел слушать кровь. Аронелла шла молча. Каэль рядом. Люциан чуть позади. Саэрис впереди — легко, почти бесшумно.

— Отец и вправду великодушен, — сказала она, не оборачиваясь. — Не каждый чужак получает покои в Драэморе в первый же вечер.

Люциан посмотрел на стены.

— Как трогательно. Несмотря на политику правления, даже у вас сохранилось понятие о гостеприимности.

Саэрис улыбнулась краем губ.

— Только если гости представляют определённого характера интерес.

На повороте им навстречу вышел мужчина. Он появился не из боковой двери и не из тени. Просто вошёл в коридор так, будто коридор существовал только для него. Высокий. Массивный. Широкоплечий. На нём не было тяжёлой брони, но плотная тёмная кожа, ремни и металлические вставки сидели на нём так, будто он мог выйти на арену в любую секунду. Лира заметила его лицо: тяжёлый лоб, мощная челюсть, грубые скулы, коротко остриженные тёмные волосы почти под лезвие. На открытом предплечье тянулись старые рубцы — белёсые, неровные, похожие на следы, которые оставляют не для памяти, а чтобы показать в скольких битвах ты вышел победителем. Но Каэль заметил другое. Руки. Плечи. Вес шага. То, как мужчина занимал пространство, а не проходил через него. Этот не был придворным. Не был стражем. Страж стоит, чтобы не пустить. Этот шёл так, будто ждал, когда ему наконец позволят сломать. Мужчина двигался прямо навстречу. Каэль не изменил шаг. И мужчина тоже не изменил. Их плечи соприкоснулись. Не сильно. Так не сталкиваются случайно. Так говорят без слов: ты должен был уступить. Лира задержала дыхание. Каэль не остановился. Не повернул головы. Не посмотрел. Просто пошёл дальше. Так спокойно, будто его задел не сын Морвата, а край стены. Именно это сделало жест опаснее. Мужчина остановился. Медленно повернул голову. В его тёмных глазах проступил тяжёлый кровавый отблеск.

— Ведьмак, — сказал он низко.

Каэль продолжал идти. Не ускорился. Не замедлился. Не подарил ему даже паузы.

Саэрис обернулась и улыбнулась так, будто именно этого ждала.

— Познакомьтесь, — сказала она. — Наш любимый Дамерион.

Лира поняла. Сын Морвата.

Дамерион смотрел только на спину Каэля.

— Он не услышал?

Люциан мягко ответил:

— Не обращай внимания. Проблемы со слухом к старости даже у ведьмаков бывают.

Саэрис прищурилась. Дамерион перевёл взгляд на Люциана. Люциан улыбнулся без особого тепла.

— Не советую принимать это лично. Хотя, если очень хочется, я, конечно, не стану мешать.

Саэрис тихо рассмеялась. Дамерион сделал шаг вперёд. Но сестра Морват подняла руку.

— Потом познакомишься со всеми ближе. Отец ждать не любит, ты же сам знаешь.

Слова подействовали. Дамерион не понаслышке знал, что бывает, если заставлять ждать Рейвиса Морвата. Дамерион фыркнул. Низко. Зверино. Потом прошёл мимо них дальше — туда, откуда они только что пришли. Каэль не обернулся. Но Лира заметила, как его пальцы на мгновение легли ближе к рукояти. Он не проигнорировал угрозу. Скорее не стал кормить её вниманием. Покои оказались не комнатой, а целым гостевым крылом. Высокие окна выходили на Валарис. За стеклом горели тёмные огни города, двигались тени на мостах, а далеко внизу краснела гавань, где остался корабль. Внутри было несколько помещений: общий зал, две большие спальни, узкая библиотека без книг и купальня.

— Отец велел разместить вас достойно, — сказала Саэрис.

Люциан осмотрел стены.

— Как щедро. И сколько из этих стен умеют слушать?

Саэрис улыбнулась.

Аронелла посмотрела на самовлюблённую вампиршу.

— Мы останемся здесь вместе.

— Как пожелаете.

— Так и желаем, — тихо подтвердил Каэль.

Саэрис перевела на него взгляд.

— Ведьмак всё ещё думает, что безопасность здесь зависит от расстояния между комнатами.

Каэль не ответил.

Саэрис улыбнулась.

— Отдыхайте. Завтра отец покажет вам Валарис.

Она задержала взгляд на Люциане.

— А если ночь покажется слишком длинной, Velkaris, ты знаешь, кто уже предложил тебе компанию.

Люциан слегка склонил голову.

— Я постараюсь пережить одиночество достойно.

— Посмотрим, насколько ты силён.

— Обычно до этого момента не успевают дожить.

Саэрис улыбнулась ещё раз и вышла.

Двери закрылись мягко. Без удара. Но звук замка, вставшего на место, был вполне угрожающим.

Лира медленно выдохнула.

— Мы гости?

Каэль подошёл к окну и посмотрел на город. Люциан снял перчатку и провёл пальцами по стене, будто проверяя нет ли потайных ходов.

— Мы редкие предметы, которые пока решили не разбивать.

Аронелла стояла у окна. Валарис жил. Её народ жил. И это почему-то вызывала боль сильнее, чем если бы она нашла только руины. Ведь руины хотя бы честно признают смерть. А Валарис дышал. Говорил. Смотрел на неё чужими глазами. И впервые за семьсот лет Аронелла поняла: иногда самое страшное — не узнать, что твой мир погиб. Иногда страшнее увидеть, что он выжил. И в нём не осталось ничего от тебя.

ГЛАВА 5

СВЕТ ОСТАВИЛ КОРОЛЯ

701 год Счёта Четырёх Корон.Второй день Светодара.Веларион, столица Аурелии.

В тот час, когда Аронелла смотрела на Валарис из окон чужих покоев, Веларион просыпался без света. Не без солнца. Солнце было. Оно поднялось над крышами, скользнуло по золотистым шпилям Храма Аурелона, легло на белый камень Солнечного дворца, коснулось купеческих вывесок, рыночных навесов, бронзовых статуй и верхних окон Башни алхимиков. Но город всё равно просыпался так, будто утро больше не принадлежало ему. Веларион восстанавливался внешне, но в сердцах жителей поселились сомнения и страх. Город может и пытается стереть всё произошедшее из памяти, но его раны лежат открыто: обваленные стены, сгоревшие дома, пустые улицы, мёртвые площади. В них есть страшная честность. Веларион продолжал жить. Открывались лавки. Скрипели ставни. Пекари вытаскивали из печей хлеб, которого с каждым днём становилось меньше. Купцы раскладывали товары, но уже не спорили громко, не зазывали покупателей, не смеялись над соседями. Ученики алхимиков больше не бежали по улицам с тубусами чертежей под мышкой. Студенты не спорили у книжных рядов о природе света, материи и души. У лечебниц с раннего утра стояли очереди. Матери держали на руках детей с бледными лицами и сухими губами. Старики кашляли в платки. У некоторых больных под кожей темнели тонкие вены, будто сама кровь устала быть красной. Люди называли это по-разному. Серая хворь. Упадочная болезнь. Пепельная лихорадка. Те, кто ещё пытался шутить, говорили: Это Веларион стареет вместе с нами. Но таких становилось всё меньше. Юмор плохо живёт там, где хлеб дорожает быстрее, чем успевают хоронить соседей. У рынка женщина продавала серебряную заколку за три копера. Раньше за неё дали бы сильвер. Сегодня ей нужны были не украшения. Ей нужно было купить похлёбку сыну. У другой лавки мужчина ругался с торговцем зерном: