Последняя Королева Ноктиры: Кровавый Покров

Аронелла произнесла тихо:

— Осторожнее, не забывай, кто тебя создал.

Рейвис посмотрел на неё.

— Вот она. Аронелла. Первая из всех. Королева. Всё ещё защищает пищу и пытается бороться со своим внутренним голодом, который сама зачем-то сдерживает.

Люциан сделал шаг вперёд. Совсем небольшой. Но Рейвис уже смотрел на него.

— Люциан Velkaris.

Люциан слегка склонил голову.

— Рейвис Morvath.

— Мой любимый Velkaris.

Саэрис перевела взгляд на Люциана. Впервые без игры. С интересом.

Рейвис продолжил:

— Всё ещё пытаешься доказать самому себе, что достоин имени дома?

Люциан улыбнулся. Очень спокойно.

— А ты всё ещё пытаешься доказать миру, что страх — это форма заботы?

В зале чуть заметно изменилось напряжение. Стражи не двинулись. Но стали внимательнее. Рейвис не рассердился.

— Тебе стоило стремиться к имени Morvath, Люциан. Мы хотя бы не тратили века на сожаления, которые противоречат природе высших существ.

— Да, — сказал Люциан. — Вы предпочитали тратить их на оправдания.

В зале на пару секунд повисла мёртвая тишина.

— Мы снова нашли друг друга спустя столько времени, — сказал Рейвис. — Какая щедрость истории.

— История редко щедра, — ответил Люциан. — Чаще она просто не закончила издеваться.

Рейвис тихо усмехнулся. И снова посмотрел на Аронеллу.

— Я был младшим из первых ветвей. Последним, кого ты назвала прародителем. Ордрас ушёл в свои глубины. Серет растворилась в тенях. Каэдор держался за клятвы, пока клятвы не начали ломать тех, кто их произносил.

Он сделал ещё один шаг вниз.

— А я остался.

Аронелла не двигалась.

— Ты сбежал.

— Я спас тех, кто ещё мог быть спасён.

— Ты подчинил их.

— Я дал им город. Стены. Кровь. Закон. Ты дала им мечту и последующую смерть.

Он наклонил голову.

— Мечты плохо держат удар клинка.

— Выживание без смысла, — сказала Аронелла, — ведёт в пустоту.

Рейвис улыбнулся.

— Это говорят только те, кто не умирал вместе с народом.

Слова ударили точно. Лира увидела это. Каэль тоже.

Рейвис продолжил:

— Ты вернулась поздно, Аронелла Велкарис. Здесь больше нет двора, где люди спорят с вампирами за одним столом. Нет песен о равенстве крови. Нет твоего милосердия, которое делало нас удобными для предательства. Нет божества, которое создало великое творение для того, чтоб оно же себя ограничивало.

Правитель нового материка поднял руку.

— Здесь есть королество Валарис.

— И оно живо.

Аронелла смотрела на него долго.

— Ты извратил само понятие жизни и подстроил его под свои гнусные желания.

— Твоё мнение раньше имело вес, сейчас же ты находишься в новом времени, в новом месте и с новыми вампирами. Ты должна быть благодарна за то, что я взял ответственность за потерянную цивилизацию и не дал ей исчезнуть с лица земли.

Саэрис чуть опустила глаза, испытывая гордость и удовольствие от правды отца. Она росла в этом языке власти. Ей не нужно было учить его заново. Рейвис неожиданно повернулся к ней.

— Гости устали после дороги.

Слово гости прозвучало как пленники, только с лучшим воспитанием.

— Выдели им покои.

— Разумеется, отец.

Аронелла сказала:

— Я пришла не за твоей версией истории.

Рейвис посмотрел на неё.

— Другой здесь не осталось.

Пауза стала длинной.

Потом он добавил:

— Отдыхай, Первая кровь. Завтра ты увидишь, что стало с твоей мечтой.

Аронелла не ответила. Все вышли из тронного зала. Саэрис повела их к покоям. Слово покои здесь звучало скорее насмешкой. Драэмор предпочитал называть клетку комнатой, если стены были настолько красивыми, чтобы дать возможность хотя бы поверить в свободу. Они шли по длинному коридору. В стенах мерцали руны Arath-Sael, и Лира чувствовала от них слабое давление, будто сам дворец умел слушать кровь. Аронелла шла молча. Каэль рядом. Люциан чуть позади. Саэрис впереди — легко, почти бесшумно.

— Отец и вправду великодушен, — сказала она, не оборачиваясь. — Не каждый чужак получает покои в Драэморе в первый же вечер.

Люциан посмотрел на стены.

— Как трогательно. Несмотря на политику правления, даже у вас сохранилось понятие о гостеприимности.

Саэрис улыбнулась краем губ.

— Только если гости представляют определённого характера интерес.

На повороте им навстречу вышел мужчина. Он появился не из боковой двери и не из тени. Просто вошёл в коридор так, будто коридор существовал только для него. Высокий. Массивный. Широкоплечий. На нём не было тяжёлой брони, но плотная тёмная кожа, ремни и металлические вставки сидели на нём так, будто он мог выйти на арену в любую секунду. Лира заметила его лицо: тяжёлый лоб, мощная челюсть, грубые скулы, коротко остриженные тёмные волосы почти под лезвие. На открытом предплечье тянулись старые рубцы — белёсые, неровные, похожие на следы, которые оставляют не для памяти, а чтобы показать в скольких битвах ты вышел победителем. Но Каэль заметил другое. Руки. Плечи. Вес шага. То, как мужчина занимал пространство, а не проходил через него. Этот не был придворным. Не был стражем. Страж стоит, чтобы не пустить. Этот шёл так, будто ждал, когда ему наконец позволят сломать. Мужчина двигался прямо навстречу. Каэль не изменил шаг. И мужчина тоже не изменил. Их плечи соприкоснулись. Не сильно. Так не сталкиваются случайно. Так говорят без слов: ты должен был уступить. Лира задержала дыхание. Каэль не остановился. Не повернул головы. Не посмотрел. Просто пошёл дальше. Так спокойно, будто его задел не сын Морвата, а край стены. Именно это сделало жест опаснее. Мужчина остановился. Медленно повернул голову. В его тёмных глазах проступил тяжёлый кровавый отблеск.

— Ведьмак, — сказал он низко.

Каэль продолжал идти. Не ускорился. Не замедлился. Не подарил ему даже паузы.

Саэрис обернулась и улыбнулась так, будто именно этого ждала.

— Познакомьтесь, — сказала она. — Наш любимый Дамерион.

Лира поняла. Сын Морвата.

Дамерион смотрел только на спину Каэля.

— Он не услышал?

Люциан мягко ответил:

— Не обращай внимания. Проблемы со слухом к старости даже у ведьмаков бывают.

Саэрис прищурилась. Дамерион перевёл взгляд на Люциана. Люциан улыбнулся без особого тепла.

— Не советую принимать это лично. Хотя, если очень хочется, я, конечно, не стану мешать.

Саэрис тихо рассмеялась. Дамерион сделал шаг вперёд. Но сестра Морват подняла руку.

— Потом познакомишься со всеми ближе. Отец ждать не любит, ты же сам знаешь.

Слова подействовали. Дамерион не понаслышке знал, что бывает, если заставлять ждать Рейвиса Морвата. Дамерион фыркнул. Низко. Зверино. Потом прошёл мимо них дальше — туда, откуда они только что пришли. Каэль не обернулся. Но Лира заметила, как его пальцы на мгновение легли ближе к рукояти. Он не проигнорировал угрозу. Скорее не стал кормить её вниманием. Покои оказались не комнатой, а целым гостевым крылом. Высокие окна выходили на Валарис. За стеклом горели тёмные огни города, двигались тени на мостах, а далеко внизу краснела гавань, где остался корабль. Внутри было несколько помещений: общий зал, две большие спальни, узкая библиотека без книг и купальня.

— Отец велел разместить вас достойно, — сказала Саэрис.

Люциан осмотрел стены.

— Как щедро. И сколько из этих стен умеют слушать?

Саэрис улыбнулась.

Аронелла посмотрела на самовлюблённую вампиршу.

— Мы останемся здесь вместе.

— Как пожелаете.

— Так и желаем, — тихо подтвердил Каэль.

Саэрис перевела на него взгляд.

— Ведьмак всё ещё думает, что безопасность здесь зависит от расстояния между комнатами.

Каэль не ответил.

Саэрис улыбнулась.

— Отдыхайте. Завтра отец покажет вам Валарис.

Она задержала взгляд на Люциане.

— А если ночь покажется слишком длинной, Velkaris, ты знаешь, кто уже предложил тебе компанию.

Люциан слегка склонил голову.

— Я постараюсь пережить одиночество достойно.

— Посмотрим, насколько ты силён.

— Обычно до этого момента не успевают дожить.

Саэрис улыбнулась ещё раз и вышла.

Двери закрылись мягко. Без удара. Но звук замка, вставшего на место, был вполне угрожающим.

Лира медленно выдохнула.

— Мы гости?

Каэль подошёл к окну и посмотрел на город. Люциан снял перчатку и провёл пальцами по стене, будто проверяя нет ли потайных ходов.

— Мы редкие предметы, которые пока решили не разбивать.

Аронелла стояла у окна. Валарис жил. Её народ жил. И это почему-то вызывала боль сильнее, чем если бы она нашла только руины. Ведь руины хотя бы честно признают смерть. А Валарис дышал. Говорил. Смотрел на неё чужими глазами. И впервые за семьсот лет Аронелла поняла: иногда самое страшное — не узнать, что твой мир погиб. Иногда страшнее увидеть, что он выжил. И в нём не осталось ничего от тебя.

ГЛАВА 5

СВЕТ ОСТАВИЛ КОРОЛЯ.701 год Счёта Четырёх Корон.Второй день Светодара.Веларион, столица Аурелии.

В тот час, когда Аронелла смотрела на Валарис из окон чужих покоев, Веларион просыпался без света. Не без солнца. Солнце было. Оно поднялось над крышами, скользнуло по золотистым шпилям Храма Аурелона, легло на белый камень Солнечного дворца, коснулось купеческих вывесок, рыночных навесов, бронзовых статуй и верхних окон Башни алхимиков. Но город всё равно просыпался так, будто утро больше не принадлежало ему. Веларион восстанавливался внешне, но в сердцах жителей поселились сомнения и страх. Город может и пытается стереть всё произошедшее из памяти, но его раны лежат открыто: обваленные стены, сгоревшие дома, пустые улицы, мёртвые площади. В них есть страшная честность. Веларион продолжал жить. Открывались лавки. Скрипели ставни. Пекари вытаскивали из печей хлеб, которого с каждым днём становилось меньше. Купцы раскладывали товары, но уже не спорили громко, не зазывали покупателей, не смеялись над соседями. Ученики алхимиков больше не бежали по улицам с тубусами чертежей под мышкой. Студенты не спорили у книжных рядов о природе света, материи и души. У лечебниц с раннего утра стояли очереди. Матери держали на руках детей с бледными лицами и сухими губами. Старики кашляли в платки. У некоторых больных под кожей темнели тонкие вены, будто сама кровь устала быть красной. Люди называли это по-разному. Серая хворь. Упадочная болезнь. Пепельная лихорадка. Те, кто ещё пытался шутить, говорили: Это Веларион стареет вместе с нами. Но таких становилось всё меньше. Юмор плохо живёт там, где хлеб дорожает быстрее, чем успевают хоронить соседей. У рынка женщина продавала серебряную заколку за три копера. Раньше за неё дали бы сильвер. Сегодня ей нужны были не украшения. Ей нужно было купить похлёбку сыну. У другой лавки мужчина ругался с торговцем зерном:

— Вчера мешок стоил два сильвера!

— Вчера караван должен был войти через восточные ворота, — ответил торговец. — Но он стоит за городом третий день. Люди боятся заходить. Лошади дохнут. Стража требует проверки. Хочешь вчерашнюю цену — иди во вчерашний день. Мужчина замолчал, потому что ответ был не ложный. Люди и вправду старались выживать в тех условиях, в которых находились. Веларион больше не верил во вчерашний день. У стен Храма Аурелона толпилось больше людей, чем в дни великих праздников. Они приносили свечи, медные коперы, детские ленты, маленькие фигурки солнца, вырезанные из дерева. Жрецы принимали всех, но их лица становились всё более усталыми. Они говорили о терпении. Об очищении. О милости света. Люди слушали, но не успокаивались. На северной стене храмовой площади ночью появилась надпись углём: СВЕТ ОСТАВИЛ КОРОЛЯ.

К полудню её попытались стереть. К вечеру такие же слова появились ещё на трёх улицах. А у разрушенного крыла Башни алхимиков кто-то добавил ниже: И БАШНЯ МОЛЧИТ.

О Башне говорили везде. На рынке. У колодцев. В очередях к лекарям. В храме. В тавернах. Даже дома, за закрытыми дверями, люди произносили это слово тише, чем раньше. Башня. Когда-то это слово означало знание. Защиту. Лекарства. Свет разума. Гордость Аурелии. Теперь оно означало дыру в правде. Башня алхимиков всё ещё реконструировалась. Обожжённые участки стен закрывали полотнищами. Нижние уровни были запечатаны. Вокруг круглые сутки стояла стража. Рабочие таскали камень, металл, балки, но казалось, что работа не двигается. Каждый день люди видели движение, шум, пыль, приказы. И каждый день Башня оставалась напоминанием о том дне, когда тьма прорвалась наружу из глубин. Элдриан Солвей объяснял задержку осторожностью. Нужно проверить нижние уровни, обезопасить остатки реагентов, понять, откуда вышли твари. Башню восстанавливали ровно с той скоростью, которая позволяла городу терять терпение. За ограждениями, в тени недостроенной арки, стоял сам Элдриан. Хранитель хроник. Теперь — назначенный королём ответственный за восстановления Башни. На нём была тёмная одежда без излишеств, поверх — длинный плащ, на вороте которого серебром был вышит знак архивного служения. Ни короны, ни воинских знаков, ни алхимического высокомерия. Элдриан говорил с мастерами тихо. Указывал на повреждённые участки. Выслушивал доклады. Иногда спускался к закрытым дверям нижних уровней. Иногда выходил к лекарям, работавшим у временных палаток возле Башни. Он уже передал в город первые флаконы укрепляющего состава. Не лекарства от всего. Не спасения. Но после него некоторые больные начинали дышать легче. У детей спадал жар. У стариков прекращалась дрожь. Люди запоминали не формулу. Люди запоминали имя.

— Это от Башни? — спрашивали они.

— От Хранителя Элдриана, — отвечали им.

И в этом ответе уже начинала жить новая опасность. На Великом рынке к полудню собралась толпа. Не бунт. Ещё нет. Бунт начинается не с агрессии, а с момента, когда люди устали жить с вопросами на которые никто не даёт ответы.

— Корабль ушёл почти три месяца назад! — кричал рыжебородый кузнец у хлебных рядов. — Где вести?

— Какие вести? — ответила женщина с ребёнком на руках. — Они за морем. Может, уже на дне.

— Король сказал, что они ищут Малвериса Девона!

— А твари вышли здесь!

— Ведьмак ушёл с ними!

— И что? Нам от этого легче?

— Северная женщина тоже ушла! Та самая, после Совета!

— Доверенное лицо Борна Варкара, — сказал кто-то. — Значит, северяне знают больше нас.

— Все знают больше нас!

Эта фраза прошла по рынку быстрее ветра. Все знают больше нас. Так рождаются слухи. Не из лжи. Из пустоты. Люди знали только обрывки: после Совета король дал корабль; ведьмак Каэль отплыл вместе с северной посланницей Аронеллой; с ними ушли люди из королевской стражи и моряки; экспедиция отправилась искать Малвериса Девона, предателя, чьи следы могли вести за пределы известных карт. Для дворца это была стратегическая миссия. Для народа — сказка. Сказка, в которой король отправил чужих людей искать иллюзорного врага за морем, пока свои дети кашляли на ступенях лечебниц.

— Они ищут предателя за морем, — сказала старуха у лавки травника. — А мы здесь.

— Если экспедиция должна была нас спасти, — ответил ей мужчина с обмотанной тряпкой рукой, — почему мы всё ещё хороним детей?

Никто не ответил. На этот вопрос нельзя было ответить однозначно. А быстрой правды у города больше не было.

В малой финансовой палате Солнечного дворца пахло воском, сухой бумагой и усталостью. На длинном столе лежали свитки расходов: ремонт ремесленных кварталов, восстановление мостов, закупка зерна, оплата стражи, содержание больниц, усиление караулов у Башни, работы по очистке улиц после нападения тварей, компенсации семьям погибших. Каждая строка была не числом, а кровоточащей раной. Аларик IV Аурелиан стоял у окна и слушал, как главный казначей перечисляет суммы. Высокий, широкоплечий, в тёмно-золотых королевских одеждах, с простой короной из белого золота, он всё ещё производил впечатление человека, которому можно доверять. Светло-карие глаза, спокойная осанка, тёмные волосы с сединой у висков — в нём не было показной роскоши. Только достоинство. И усталость, которую уже нельзя было скрыть.

— На восстановление южных ремесленных кварталов потребуется не меньше восьми тысяч голдов, Ваше Величество, — сказал казначей. — Если учитывать повреждённые мастерские и компенсации семьям погибших — десять.

Один из банкиров, седой мужчина с тонкими пальцами, осторожно поправил манжету.

— Это без учёта закупки лекарств.

— Продолжай, — сказал Аларик.

— И без учёта хлеба.

— И?

— И без учёта Башни.

Король медленно повернулся.

— Башня будет восстановлена за счёт ордена.

Банкир опустил глаза.

— Орден пока не подтвердил объём собственных расходов.

В комнате стало тише. Аларик понимал, что именно не было произнесено. Алхимики тянули время, даже в цифрах. Веларион использовал единую валюту континента — вальмар. Для простых людей это были медные коперы в ладони, серебряные сильверы в кошеле, редкие голды, которые большинство видело только при крупных сделках, свадьбах или продаже лошади. Для короля всё это складывалось в строки. Для народа — в хлеб. Для банков — в риск.

— Мне нужны резервные линии кредита, — сказал Аларик. — Через торговые банки Велариона. Через гильдии. Через казначейские обязательства короны.

Представитель купеческой гильдии кашлянул.

— Ваше Величество, город нестабилен. Караваны задерживаются у внешних ворот. Торговые дома требуют гарантий. Стоимость хлеба выросла почти втрое. Сильвер сегодня значит для простого человека больше, чем голд для дворянина неделю назад.

— Поэтому я и прошу открыть резервы.

Седой банкир поднял взгляд.

— Под какие гарантии?

Аларик молчал несколько секунд. Вопрос был законным. Это делало его невыносимым.

— Под слово короля Аурелии.

Банкир не отвёл глаз.

— Ваше слово никто здесь не ставит под сомнение.

Пауза.

— Но банку нужны гарантии.

Казначей резко повернулся к нему.

— Осторожнее.

Аларик поднял руку.

— Пусть говорит.

Банкир сглотнул. Человек не хотел быть смелым. Просто деньги часто говорят то, что люди боятся произнести от своего имени.

— Деньги любят не власть, Ваше Величество. Деньги любят уверенность. А сейчас Веларион не уверен, кто завтра будет отдавать приказы: дворец, Башня или толпа.

Эти слова ударили сильнее оскорбления. Аларик посмотрел на разложенные свитки. Коперы, сильверы, голды. Мелкие монеты, которыми платили за хлеб. Серебро, которым оплачивали труд лекарей. Золото, которым покупали время для королевства. Раньше ему казалось, что экономика — это кровь государства. Теперь он видел: кровь тоже может испугаться и перестать течь туда, где сердце ещё бьётся, но ему уже не доверяют.

— Ваше Величество, — осторожно сказал представитель гильдии, — торговые дома также спрашивают, зачем корона выделила корабль, людей и припасы на дальнюю экспедицию, когда город требует восстановления.

Аларик медленно повернулся к нему.

— Потому что угроза не заканчивается стенами Велариона.

— Возможно, — сказал купец. — Но вкладчики живут внутри этих стен.

Аларик несколько мгновений смотрел на него. Потом сказал:

— Если Веларион падёт, ваши хранилища станут лишь красивыми подвалами с мёртвым золотом.

Никто не осмелился что-то сказать королю. Совет малой палаты на этом был окончен.

После совета Аларик долго шёл по коридорам Солнечного дворца. Когда-то его называли сердцем Аурелии. Белый камень с золотистыми прожилками, широкие лестницы, высокие окна, колоннады, внутренние сады, где даже зимой держалось тепло. В солнечные дни дворец сиял так, будто свет Аурелона действительно жил в его стенах. Сегодня свет казался холодным. Слуги перешёптывались. Стражи выглядели взволнованно. За окнами слышался гул города. Большой живой организм ворочался под стенами дворца, начиная осознавать собственную мощь. Аларик остановился у окна галереи. Внизу, за садами, за воротами Королевского холма, собирались люди. Пока их было не так много. Но толпа умеет расти из страха быстрее, чем пожар из сухой травы. Его род веками стоял между людьми и хаосом. А теперь люди смотрели на дворец так, будто хаос жил внутри него. Он закрыл глаза. Аларик не был плохим королём. И это ничего не меняло. Иногда история не спрашивает, хотел ли ты зла. Иногда ей достаточно того, что ты оказался на троне в час, когда зло уже стояло у ворот.

Элианна ждала мужа в семейном крыле. Она стояла у окна, держа в руках детский плащ Каэриона. Тёмно-синий, с маленькой золотой вышивкой на вороте. Не королевский. Обычный. Такой, чтобы мальчик мог выйти в сад и не дрожать от ветра. Королева Элианна Аурелиан была из тех людей, рядом с которыми дворец казался менее тяжёлым. Она не любила большие речи. Предпочитала слову действие. Храмы получали от неё золото без церемоний. Сиротские дома — ткани, хлеб, лекарей. Больницы — новые койки, чистое бельё, травы. Народ знал её не только по портретам. Как раз поэтому Аларик боялся за неё особенно. Толпа сильнее всего ненавидит тех, кого вчера ещё любила, если решит по собственному убеждению, что её любовь предали.

— Банкиры? — спросила Элианна.

Мужчина устало улыбнулся.

— Боятся толпы.

— А толпа?

— Боится голода и смерти.

— А ты?

Он посмотрел на неё.

— Я боюсь, что оба страха правы.

Элианна медленно положила плащ на спинку кресла.

— Тогда выйди к людям.

Аларик молчал.

— Ты делал это раньше, — сказала она. — Они слушали тебя.

— Раньше они хотели услышать короля.

— А теперь?

Он подошёл к столу, на котором лежали отчёты. Не взял ни один. Просто смотрел на них.

— Теперь они хотят увидеть, что король тоже может упасть.

Элианна не ответила сразу. За окном раздался крик. Потом ещё один. Потом шум снова распался на общий гул.

— Я открывал склады, — сказал Аларик. — Отправлял лекарей. Удваивал караулы. Дал людям право покинуть опасные кварталы. Я доверял алхимикам, потому что думал, что знание спасает людей. Я отправил экспедицию, потому что угроза больше, чем они могут представить. Он сжал край стола.

— А теперь я стал лицом их боли и нежелания взять право за свою жизнь.

Элианна подошла к нему.

— Ты не виноват во всём.

— Им не нужно всё. Им нужен тот, кого можно обвинить.

Он поднял глаза.

— А корона слишком заметна, чтобы её не увидеть.

Элианна взяла его руку.

— Тогда дай им правду.

Аларик тихо усмехнулся. Без радости.

— Какую часть? Что внутри Башни проводили опыты, о которых король не знал? Что ведьмак и северная посланница ушли за край карт, потому что Малверис Девон мог быть связан с тем, что выходит за пределы человеческой истории? Что твари, болезни, Орден алхимиков и Малверис — части одной тени, но я не могу показать им всю тень, потому что сам вижу только её край?

Король замолчал.

— Правда, сказанная поздно, звучит как оправдание.

Элианна смотрела на него долго.

— Ты уже решил.

Аларик не ответил. Женщина поняла.

— Нет.

— Элианна

— Нет.

— Ты уедешь.

— Нет.

— Это не просьба.

В её глазах мелькнула боль. От того, что она услышала в его голосе окончательное решение.

— Куда?

— На север.

— К Борну?

Аларик кивнул.

— Он примет вас.

— Ты уверен?

— Да.

— Даже если это втянет Варкун в наши беды?

Аларик помолчал.

— Борн не любит чужие беды. Но он уважает союз. И если даст слово, север станет стеной.

Элианна тихо сказала:

— Ты ему доверяешь.

— Больше, чем кому-либо за пределами этих стен.

— А путь?

Аларик подошёл к карте, лежавшей на столе.

— Напрямую нельзя. Слишком очевидно. Слишком легко перехватить. Корабль сначала уйдёт к Талириону. Для всех это будет обычный торговый маршрут. Уже после — северные воды.

Элианна смотрела на карту.

— Ты не доверяешь Серафин.

— Нет.

— Но используешь путь через Талирию.

— Путь — не то же самое, что убежище. В Талирии вы не останетесь. Только пройдёте через неё, если придётся.

— А если корабль не сможет уйти дальше?

Аларик не сразу ответил.

— Тогда капитан будет искать другой путь. Но во дворце вы точно не останетесь.

— А ты?

Аларик посмотрел в сторону окна.

— Я король Аурелии. Если я уйду первым, город перестанет стоять на ногах.

— А если останешься?

— Тогда, возможно, он ещё вспомнит, что у него есть любящий король.

— А если нет?

Аларик не ответил.

Каэрион проснулся ближе к вечеру. Ему было восемь. Слишком мало, чтобы понимать политику. Но каждый ребёнок умел чувствовать страх и нависшую угрозу. Он вышел из своей комнаты в ночной рубашке, босой, с растрёпанными волосами и с деревянным солнечным знаком, который всё ещё держал в руке после сна. Элианна сразу подошла к нему, но мальчик смотрел не на мать. На окно. За ним город кричал.