Последняя Королева Ноктиры: Кровавый Покров

— Первые прародители не были одинаковыми. Но важно понять другое: прародитель и правитель — не одно и то же.

— Но от них пошли дома.

— Да. Но они не всегда правили. Линии собирали сторонников, учеников, потомков. Постепенно вокруг них вырастали дома. А домами уже могли править другие — те, кто был ближе к политике, войне, двору.

Люциан добавил:

— Прародители дали домам кровь. Не расписание собраний.

Каэль:

— Почти мудро.

— Запиши. Такое случается редко.

Аронелла продолжила:

— Ордрас Дракорин был одним из первых. Он всё глубже уходил в ритуалы, кровь, архивы и память камня. От него пошёл Drakoryn — дом ритуала и древнего дыхания.

— Он правил?

— В начале его слушали как источник. Но со временем власть перешла к другим. Ордрасу было неинтересно сидеть в залах и решать, кто кому уступит место за столом. Он был слишком близко к первому зову крови.

— Серет Ноктерис, — продолжала Аронелла, — поняла ночь не как мрак, а как то, что позволяет слышать незримое. От неё пошёл Nocterys — тайна, наблюдение, скрытое знание. Но и она исчезала всё чаще. В собственных тенях, в тайных путях.

Лира почувствовала холодок. После сновиденного слоя эти слова звучали не как метафора.

— Каэдор Таровен был клятвой и клинком. Tharoven — дом воинского рубежа. Они верили, что порядок держится готовностью стоять там, где остальные отступят.

Каэль чуть заметно кивнул. Люциан заметил:

— Осторожно, ведьмак. Тебе начинают нравиться наши старые дома.

— Не все.

— Уже прогресс.

Аронелла не улыбнулась.

— Последним был Рейвис Морват.

Каюту будто затянуло холодом.

— Почему последним?

— Потому что у меня больше не было сил проводить ритуалы крови, каждый раз он мне давался с большими усилиями. А позже я и вовсе поняла, что все мои создания являются не частью меня, а продолжением. У каждого из них есть право на свою судьбу и своё видение мироустройства.

Люциан опустил глаза. Аронелла говорила ровно, но под ровностью была старая боль.

— Рейвис был умён. Он видел слабые места там, где другие видели законы. Morvath изначально не был домом зла. Старый смысл имени был мягче: род, удерживающий ночь. Ночь как защиту. Как глубину. Как укрытие.

— А потом?

— Потом ночь стала удобным местом для цепей.

Люциан тихо сказал:

— Mor — это смерть. Конец формы. Для меня Morvath всегда звучал как дом смерти.

— Хорошее название для тех, к кому мы можем плыть, — заметил Каэль.

— Мы ещё не знаем, к кому плывём.

— Но ты допускаешь, что это могут быть они.

— Да.

Люциан взял перо, но писать не стал.

— Я ушёл от основной крови ещё в начале Алой войны. Тогда всё уже распадалось. Я видел первые трещины, первые тайные союзы, первые красивые оправдания будущего предательства. Потом пошёл своей дорогой.

— Значит, вы тоже не знаете, кто остался жив?

— Нет. Знаю только тех, кого помню. А память не даёт гарантий. Тем более за всё это время многое могло измениться. Ведьмаки многих истребили так или иначе.

Он усмехнулся, но без прежней лёгкости.

— Очень грубый недостаток памяти. Я давно хотел подать жалобу.

Каэль сухо:

— Наш поэт недоволен устройством мира.

— Наш поэт давно недоволен устройством мира. Просто сегодня у него есть аудитория.

Аронелла смотрела на имена прародителей.

— Я не видела их больше тысячи лет. Не знаю, кто умер, кто скрылся, кто передал власть, кто был убит своими же. Кто согласился с новым порядком. Кто сохранил старый.

— Значит, на материке может быть кто угодно.

— Нет, — сказал Каэль. — Если материк держался семьсот лет или чуть меньше, там есть власть. Вопрос — чья.

Люциан посмотрел на слово Morvath:

— И если это власть Морвата, она будет не просто сильной. Она будет объяснять, почему у неё есть право быть жестокой.

Аронелла опустила взгляд.

— Именно это меня и беспокоит.

Она подошла к окну. Море темнело. На горизонте больше не было привычных линий мира — только вода, туман и далёкий запад.

— Старый мир держался на трёх вещах. Кровь не должна быть лишена смысла. Сила не должна быть выше закона. Бессмертие не освобождает от долга.

Люциан добавил:

— И четвёртая, которую все постоянно забывали. Никогда не доверяй дому, который слишком красиво говорит о необходимости исключений.

Каэль коротко хмыкнул. Лира не улыбнулась. Она смотрела на свои записи — язык, имена, кровь, ритуал, прародители, законы, люди при дворе, зависть, Печать Венца, Morvath. Всё это уже не было легендой. Это было прошлое, которое плыло вместе с ними. А за льдом ждали те, кто, возможно, превратил это прошлое во что-то совсем другое.

СПУСТЯ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ

На третий день после этого разговора капитан сказал, что карты закончились. Он не произнёс это торжественно — скорее зло, как человек, всю жизнь веривший в хорошие снасти, ясные звёзды, крепкий корпус и здравый смысл, а теперь его попросили идти туда, где всё это становилось декоративным. Они стояли на палубе. Ветер был слабым, но холодным — не зимним. Зимний холод принадлежал миру. Этот казался пришедшим из места, где сезонность уже не имела значения. Капитан придавил карту ножом.

— Здесь заканчиваются известные воды. Дальше только старые отметки. Туман. Лёд. Мёртвое течение. И рассказы пьяных людей, которые никто не записывал, потому что утром им становилось стыдно.

Аронелла смотрела на запад.

— Мы идём дальше.

Капитан усмехнулся.

— Конечно.

В этом «конечно» было всё: усталость, злость, страх и желание сказать, что женщины с глазами, будто видевшие смерть лично, — не лучший источник морской стратегии.

— Команда на пределе, — сказал капитан тише.

— Я знаю.

— Нет, госпожа. Не знаете. Они видели, что произошло в Веларионе. Слышали про тварей, про Башню, про людей, которых рвали на улицах. Теперь они смотрят в воду и ждут, что она откроет пасть.

Каэль сказал:

— Держите их занятыми. Испуганный человек без дела быстро становится глупым.

Капитан скривился, но приказал людям проверить снасти, крепления бочек, запасные паруса и ледовые крюки. Движения стало больше. Страх получил работу. Иногда этого хватало, чтобы он не стал бунтом.

Ледяной Заслон появился ближе к закату. Сначала море изменило звук. Оно перестало говорить. Волны ещё двигались, но всё происходило будто под слоем ткани. Звуки стали глуше, ветер слабее, холод — сильнее. Потом пришёл туман. Он не спускался с неба — он поднимался из воды. Белый, плотный, тяжёлый, он обвивал корабль, полз по палубе, цеплялся за сапоги, ложился на канаты, оставляя на дереве ледяную влагу. Компас капитана начал дрожать. Сначала едва заметно. Потом стрелка резко повернулась на север, на запад, обратно на север — и закружилась, будто решив, что направление — это вопрос вкуса.

Капитан побледнел.

— Великие воды

Никто не рассмеялся.

Из тумана поднялась первая ледяная глыба. Огромная. Слишком большая для обычного льда. Верхушка терялась в белой мгле, основание уходило в чёрную воду. По поверхности проходили тёмные прожилки, похожие то ли на трещины, то ли на застывшие руны. За ней появилась вторая. Третья. Через несколько минут впереди стояла целая стена — не ровная, не сплошная, но такая, что любой разумный капитан развернулся бы задолго до того, как различил отдельные формы. Лёд не выглядел препятствием. Он выглядел решением мира больше никого не пускать дальше. Моряки замерли. Кто-то прошептал молитву к богу солнца. Кто-то сжал амулет приливов. Один молодой матрос смотрел на глыбы так, будто уже видел, как его имя завтра вырежут на пустом ящике вместо могильного камня.

Капитан повернулся к Аронелле.

— Всё. Дальше нельзя.

Лира стояла у мачты, обеими руками сжимая край плаща. Бледная, но не отступала. Каэль находился рядом — не касаясь, но так близко, чтобы успеть поймать.

— Солнце, — сказала Лира.

— Что?

— Нужно дождаться, когда оно коснётся воды.

— Девочка, если мы будем ждать у этой стены

— Ждём, — сказала Аронелла.

Капитан закрыл глаза.

— Вы все безумны.

— Возможно, — сухо ответил Каэль. — Но это и поможет нам найти Малвериса.

Солнце опускалось медленно. Каждая минута растягивалась, как верёвка под тяжестью. Корабль дрейфовал перед ледяной стеной. Капитан держал людей на местах, раздавал короткие приказы, заставлял проверять крюки и шесты, хотя все понимали: если лёд двинется, никакие шесты не спасут. Аронелла вышла на нос корабля. Туман обтекал её тёмный плащ. В холодном свете она казалась не человеком и не легендой — а чем-то, что само принадлежало границе. Лира встала позади. Каэль — рядом с ней. Люциан оставался внутри, но прежде чем закрыть дверь, тихо произнёс:

— Если язык ответит грубее, чем должен, значит, перед нами уже не твой Vaelkarin.

Аронелла запомнила.

Теперь она смотрела на лёд и боялась не врага. А ответа. Если за этой стеной был её народ — каким он стал? Если он больше не помнил её? Если кровь действительно можно научить молчать?

Солнце коснулось воды. Красный свет прошёл по туману. Лёд впереди вспыхнул изнутри тёмными прожилками — не ярко, так вспоминает старая рана: не светом, а болью.

Аронелла вынула небольшой клинок. Каэль чуть повернул голову.

— Нужна кровь?

— Не много.

Лезвие скользнуло по ладони, раскрывая тонкую алую линию. Капля упала на нос корабля — и не растеклась. Она замерла на дереве, слишком яркая, слишком живая для этого холода.

Лира почувствовала, как воздух стал плотнее. Не ветер. Не магия. Состояние.

Аронелла заговорила. Медленно. Низко.

— Ara. Кровь.

— Noct. Ночь.

— Khor. Запрет.

— Vael. Вечность.

— Dhael. Род.

Слова не звучали громко. Но лёд услышал.

Лира закрыла глаза и удержала дыхание — не всё, одно. Капля крови на дереве. Красный свет заката. Слово Sael внутри. Связь. Касание. След.

Мир стал слишком тихим. Капитан крикнул что-то. Моряки закричали в ответ. Лира открыла глаза. Корабль двигался прямо к льду. Глыбы впереди были близко. Слишком близко.

Капитан сорвался:

— Поворачивать!

— Нет, — сказала Аронелла.

Он не поверил. Каэль шагнул к нему и положил руку на плечо — не грубо, но так, что капитан замер.

— Ждите.

— Мы разобьёмся.

— Я сказал ждать.

— Вы издеваетесь?

— Разве я похож на того, кто шутит.

Капитан посмотрел на него как на последнего безумца мира. А потом лёд сместился. Не раскололся. Не разошёлся великими воротами. Не открылся красиво, как в легенде. На одно мгновение всем показалось, что стена льда просто была не там. Или корабль всегда шёл чуть правее. Или между глыбами всё это время существовал узкий проход, но человеческий взгляд не мог признать его настоящим, пока кровь, слово и закат не совпали в одной точке. Лёд не открылся. Мир на мгновение признал, что путь был всегда. Корабль вошёл. Моряки замолчали. Даже капитан. По обе стороны поднимались ледяные стены — огромные, синие, почти чёрные внутри. В них мерцали тёмные прожилки, похожие на руны, вырезанные не рукой, а самой древностью. Вода под килем стала густой и чёрной. Звук исчез. Лира слышала только сердце. И ещё — далёкий красный пульс. Раз. Пауза. Она поняла: это не Покров. Это только внешняя печать. Лёд — внешняя печать. Покров — внутренняя. Слова Малвериса вернулись к ней так ясно, будто он стоял рядом.

Каэль заметил, как она сжала пальцы.

— Держишься?

— Да.

Он кивнул. Доверяя молодой алхимичке ставшей для него ещё одной значимой фигурой за столь короткий жизненный срок.

Корабль шёл через ледяной коридор долго — или несколько минут. В таком месте время переставало быть достойным доверия. Наконец стены начали редеть. Туман впереди стал красноватым — будто кто-то растворил в воздухе каплю крови. Корабль вышел из коридора. Море за льдом было другим: тише, глубже, плотнее. Солнце почти исчезло, оставив на воде длинную алую полосу. Аронелла стояла на носу и не двигалась. Каэль подошёл.

— Ты что-то почувствовала.

Утвердительно сказал ведьмак.

— Да.

— Что?

Аронелла смотрела вперёд, туда, где туман скрывал всё. Голос стал ниже.

— Не смерть.

Каэль не ответил. Он понял. Лира тоже. Впереди была кровь. Слабая. Далёкая. Их ещё отделял Кровавый Покров. Но за льдом уже не было пустоты.

ВАЭЛЬ-ТЕРОН. КРОВАВОЕ КОРОЛЕВСТВО ВАЛАРИС. ДРАЭМОР.

В Драэморе не звонили колокола. Здесь кровь сообщала новости быстрее металла. Рейвис Морват стоял у высокого окна тронного зала и смотрел на запад, туда, где за чёрными скалами лежал Кровавый Покров. Небо над Валарисом было тёмным, тяжёлым, с алыми прожилками заката, похожими на незажившие трещины. В зале было тихо. Так тихо, что слышно было, как кровь падает в чашу. Капля. Пауза. Капля. Слуга в сером одеянии стоял неподвижно. Его левое предплечье раскрывал тонкий ровный разрез. Он не кричал, не плакал, даже не дрожал — только смотрел в пол, будто боялся не боли, а того, что его страх окажется неуместным. Рейвис взял чашу, сделал глоток и на мгновение закрыл глаза. Кровь была слабой. Человеческой. Тёплой. Полезной. Но сейчас он слушал не её. Далеко за пределами Драэмора дрогнул Покров. Не так, чтобы заволновались башни. Но достаточно, чтобы кровь в зале стала тише. Рейвис открыл глаза. Двери раскрылись без шума. Вошла молодая женщина в тёмном платье, расшитом алыми нитями. Она двигалась спокойно, почти бесшумно, и в её лице было что-то от Морватов — не красота даже, а уверенность существа, с детства знавшего, что чужой страх — часть воздуха.

Она остановилась в нескольких шагах и склонила голову.

— Отец.

— Говори.

— Покров отозвался.

Слуга побледнел, но не поднял глаз.

— Где?

— У внешнего льда. Сначала слабый отклик. Потом смещение. Ненадолго.

— Не смещение. — Рейвис поставил чашу. — Дверь.

Девушка подняла взгляд.

— Кто мог открыть её?

Рейвис повернулся. Его лицо оставалось спокойным — слишком спокойным для новости, способной потревожить материк.

— Не тот, кто искал землю. Землю Покров не слышит.

— Тогда кто?

Он посмотрел на чашу. Кровь на серебре казалась почти чёрной.

— Тот, кого Покров не смог забыть.

В зале стало холоднее. Девушка не изменилась в лице, но пальцы сжались на ткани платья.

— Приказать стражам выйти к берегу?

— Нет. Тех, кто прошёл внешний лёд, нельзя встречать как заблудившихся. Их нужно встретить как гостей.

— Даже если это враги?

Рейвис посмотрел в сторону невидимого моря.

— Особенно если это враги.

Он провёл пальцем по краю чаши. На коже осталась тонкая алая линия.

— Подготовь зал.

Рейвис улыбнулся едва заметно — не радостно, почти с сожалением.

— Для той крови, которая долго считалась мёртвой.

Девушка поняла не всё. Но вопросы здесь было не принято задавать. Она склонила голову ниже.

— Будет исполнено.

Рейвис снова повернулся к окну. Далеко за льдами, за туманами, за древними печатями кто-то коснулся границы мира. Покров ответил. Кровь вспомнила источник. А значит, прошлое больше не лежало в земле. Оно плыло к ним.

ГЛАВА 4

ГОСТИ МОРВАТА

701 год Счёта Четырёх Корон.Первый день Светодара.За Ледяным Заслоном.

Кровавый Покров не выглядел как стена. Лира ожидала увидеть что-то явное: алую завесу, разлом в воздухе, поток света, который можно было бы назвать границей. Что-то, перед чем человек мог остановиться и сказать: вот здесь заканчивается привычный мир. Но перед кораблём был только туман. Красноватый. Тёплый. Слишком тёплый после льда. Он поднимался над водой медленно, слоями, будто море выдыхало кровь и не хотело признаваться в этом. Чем глубже корабль входил в пелену, тем тише становились люди на палубе. Даже самые испуганные матросы больше не шептались. Капитан стоял у руля, побледневший, но упрямый. После Ледяного Заслона он уже не спорил с Аронеллой так резко, как раньше. Когда человек один раз видит, как лёд признаёт путь, которого ещё мгновение назад не существовало, его отношение к приказам на первый взгляд ничего немыслящей в географии женщины меняется. Лира держалась за борт. В висках звенело. Словно кто-то очень далеко ударял по тонкому стеклу, и звук доходил не до ушей, а сразу до костей. Каэль стоял рядом. Он ничего не говорил. Только смотрел в туман. Алхимичка уже знала этот взгляд: ведьмак не пытался понять красоту происходящего. Он искал, откуда может выпрыгнуть кот в мешке. Люциан вышел на палубу только тогда, когда туман стал таким плотным, что люди едва различали друг друга. Нижнюю часть его лица закрывала тёмная дорожная повязка. На корабле она выглядела как защита от холода, соли и ветра. Но теперь, в красноватом тумане, это больше походило на последнюю попытку притвориться частью человеческой экспедиции. Он стоял в тени у двери. Без шуток. Без обычной тонкой улыбки. И от этого Лире стало тревожнее, чем от самого тумана. Аронелла была на носу корабля. Неподвижная. Тёмный плащ едва шевелился от влажного ветра. В красной пелене её силуэт казался не частью корабля, а частью самой границы — чем-то, что могло принадлежать обеим сторонам мира. Покров не приветствовал её. Лира почувствовала это раньше, чем поняла. Он проверял. Туман касался кожи, забирался под ворот, ложился на ресницы. От него пахло не морем. Пахло железом, сырой землёй после дождя и чем-то древним, что не должно было иметь запаха, но всё равно имело. Аронелла медленно подняла руку. Кровь на её ладони после Ледяного Заслона уже почти остановилась, но тонкая алая линия ещё виднелась на коже. Туман дрогнул. Как живое существо, которое услышало знакомое имя, но не сразу решило, радоваться ему или бояться. Лира сжала край борта. На мгновение ей показалось, что корабль не плывёт, а проходит через память мира. Через что-то огромное, давно раненное, но всё ещё способное узнать прикосновение.

Каэль тихо спросил:

— Что происходит?

Аронелла не обернулась.

— Покров реагирует на кровь.

Люциан, стоявший у двери, сказал негромко:

— Вот и увидим, где же находится край земли.

Никто не ответил. Корабль шёл дальше. И вдруг туман стал краснее. Глубже. Словно внутри него раскрылись невидимые жилы. Моряки один за другим замерли. Кто-то схватился за амулет. Кто-то за нож. Один молодой матрос тихо выдохнул молитву так быстро, что слова слиплись в одно дрожащее дыхание. Лира почувствовала, как пространство сжалось. Потом отпустило. Резко. Так, будто невидимая рука разжала горло мира. Туман начал редеть. Сначала вернулся звук воды. Потом — ветер. Затем красная пелена перед носом корабля стала золотисто-серой, словно в неё впервые за много дней попал настоящий свет. И тогда они увидели берег.

Ваэль-Терон не был мёртвой землёй. Чёрные скалы поднимались из моря, мокрые, тяжёлые, с тёмно-алыми прожилками, будто сам камень когда-то кровоточил и не до конца зажил. Над ними висели мосты и арки, врезанные в утёсы так глубоко, словно их не построили, а заставили вырасти из горы. Но дальше земля менялась. Слева над берегом стоял густой туман, и в нём двигались тёмные деревья, покрытые инеем. Чуть выше, на склонах, лежала осень: золотая трава, багровые кроны, чёрные стволы, похожие на обугленные кости. Ещё дальше, за линией холмов, раскрывались зелёные долины — такие яркие, будто мир там не знал ни войны, ни зимы. А над одним из дальних плато светило солнце: спокойное, чистое, почти невозможное после льда и мёртвых вод. На одном материке стояли сразу зима, осень, весна и лето. Не сменяя друг друга. Не споря. Просто существуя рядом. Лира не могла подобрать слово. Это был не пейзаж. Это было время, разломанное на четыре части и собранное обратно чужой рукой.

Каэль смотрел на берег.

— Здесь определённо что-то не так, — сказал он.

Люциан чуть склонил голову.

— Удивительно точное описание скрытого материка, ведьмак.

— Ты знал?

— Да, знал, я же тут каждые выходные бываю. А ты не заметил?

Аронелла не слушала их. Её кровь чувствовала материк иначе: не глазами, не кожей, не памятью. Где-то под камнем, под туманом, под цветущими долинами бился глубокий, медленный пульс. Кровь. Много крови. Живой. Вампирской. И впервые, за всё время после заточения, она почувствовала не одиночный отклик, не след, не остаток древней боли. Она почувствовала народ. Это должно было принести облегчение. Но всё было не так очевидно.

Гавань Валариса была вырублена в чёрном камне. Корабль входил медленно, почти без звука. По обе стороны поднимались высокие стены утёсов, а в них виднелись арки, балконы, лестницы и узкие окна, за которыми двигались тени. Вода у пристани была тёмной, густой, с едва заметными красными отблесками, словно отражала не небо, а что-то под собой. Капитан стоял у борта и смотрел на берег так, будто боялся моргнуть и потерять доказательство того, что невозможная земля действительно существует.

— Я сойду с вами, — сказал он.

Аронелла повернулась к нему.

— Нет.

Он нахмурился.

— Я привёл вас сюда.

— Как раз поэтому вы и ваши люди должны остаться живы.

— Вы думаете, на берегу опасно?

Аронелла посмотрела на пристань, где уже стояли тёмные неподвижные фигуры.

— Я думаю, что на этом берегу не каждый человек считается гостем.

Капитан хотел возразить. Потом увидел людей у каменных ступеней. Они были одеты чисто. Не в лохмотья. На них не было цепей. Но никто из них не поднимал глаз на вампиров рядом с ними. И именно это заставило капитана промолчать.

— Мои люди останутся на корабле, — сказал он.

Аронелла первой ступила на камень пристани. За ней — Каэль. Потом Лира. Люциан вышел последним. Оказавшись на берегу, вампир остановился на мгновение и медленно снял тёмную повязку с нижней части лица. Несколько моряков у борта увидели его лицо полностью. И больше не спросили ничего. Один из вампиров-стражей у пристани едва заметно повернул голову. Не резко. Не открыто. Но так, будто почувствовал что-то в крови. Люциан это заметил. И сделал вид, что нет.

На пристани их ждала женщина. Сначала Лира подумала так: женщина. Не стражница. Не воин. Не придворная. Но уже через мгновение поняла, что ошиблась. Та, кто стояла перед ними, не нуждалась в названии. Пространство вокруг неё само подсказывало, кем ей позволено быть. Высокая, гибкая, в тёмном платье цвета густого вина и чёрного камня. Ткань плотно ложилась по фигуре, открывая линию шеи и плеч ровно настолько, чтобы это выглядело не откровенностью, а властью над чужим взглядом. Алые нити тянулись по рукавам и краю высокого разреза, будто кто-то вышил на ней тонкие следы крови. Издалека её волосы казались холодно-светлыми. Но когда морской ветер тронул пряди, в них проступил глубокий винный отлив — тёмный, почти кровавый. Лира заметила это первой. Каэль заметил другое. Как стояли её ноги. Как свободно лежали руки. Как вампирша смотрела не на всех сразу, а выбирала, кто первым станет целью. Люциан заметил третье. Её улыбку. Слишком живую для двора Морвата. Аронелла смотрела на неё дольше остальных. Она видела поколение, которое родилось уже после падения её мира. Женщина склонила голову. Не низко. Ровно настолько, чтобы это считалось приветствием, но не признанием власти.

— Отец сказал, что берег может принять невозможных гостей, — произнесла она. — Теперь я понимаю, что он имел в виду.