Последняя Королева Ноктиры: Кровавый Покров

Каэль взглянул на пустую часть карты.

— Я считаю, что если кто-то очень хотел скрыть путь, он бы сделал так, чтобы разумные люди называли его невозможным.

Капитан выругался вполголоса. За его спиной несколько моряков резко отвернулись, делая вид, что заняты канатами. Их плечи были напряжены. Руки двигались быстрее, чем нужно. Один из старших матросов всё время поглядывал на воду, будто ждал, что из глубины поднимется спина огромного существа. Страх уже ходил по палубе. Просто пока ещё не получил имени.

Аронелла свернула карту.

— Плывём дальше.

— Если команда взбунтуется?

— Она не взбунтуется.

Капитан прищурился.

— Вы в этом так уверены?

Аронелла посмотрела на моряков.

— Они хотят вернуться домой. А чтобы вернуться, сначала нужно достичь цели экспедиции.

Капитан уже открыл рот, чтобы ответить, но снизу раздались быстрые шаги. Лира появилась на палубе бледная, растрёпанная, с дневником Малвериса в руках. Каэль сразу повернулся к ней.

— Что случилось?

Лира не ответила ему сразу. Она смотрела на Аронеллу.

— Мне нужно поговорить с вами.

Она оглянулась на капитана и стоящих неподалёку моряков.

— Не здесь.

Аронелла внимательно посмотрела на неё. Лира была бледной. Волосы прилипли к вискам. Пальцы слишком крепко сжимали дневник. В глазах было не просто испуг. Там было открытие, которое ещё не успело стать словами.

— Идём, — сказала Аронелла.

Капитан шагнул вперёд.

— Что происходит?

Каэль коротко ответил:

— Узнаем и доложим.

И пошёл следом за ними вниз.

В каюте стало тесно. Лира сидела за столом, пальцы сжимали дневник так сильно, что костяшки побелели. Каэль стоял у стены, ближе к двери. Аронелла — напротив неё. Люциан поднялся, едва они вошли, но ничего не сказал.

— Рассказывай, — сказал Каэль.

Лира выдохнула.

— Я вышла из тела.

Короткая фраза легла на стол тяжелее дневника. Каэль ничего не сказал. Это было хуже, чем если бы он начал спорить. Аронелла замерла. Не потому что знала. Потому что поняла: Лира не могла бы придумать такое выражение лица ради обычного сна.

— Как? — спросила она.

— Я спала. Мне снился дневник. Он открылся сам, и там были слова. Sael. Ara. Vael. Lir. Я читала их, но они не просто читались. Они звучали внутри. Я удерживала их. Потом увидела себя со стороны.

Люциан тихо повторил:

— Удерживала.

Лира посмотрела на него.

— Да.

— Не произносила?

— Нет. Скорее держала, как ощущение.

Аронелла и Люциан переглянулись. Девушка продолжила:

— Потом я вышла из каюты. Корабль был таким же, но другим. Всё светилось. Дерево, канаты, люди. Я видела следы вокруг спящих. И море было не как море.

— Каким? — спросила Аронелла.

— Глубже. Словно под водой двигались линии. Потоки. Я не знаю.

Люциан медленно сел обратно.

— Не эфир, — сказал он.

Аронелла посмотрела на него.

— Нет.

Лира подняла глаза.

— Тогда что?

Аронелла не ответила сразу.

— Возможно, слой между сном и глубинной тканью мира, — сказала она наконец. — Я видела сны, которые были больше, чем сны. Особенно после пробуждения. Память возвращалась ко мне через них. Но я никогда не выходила из тела так, как ты описываешь.

Лира сжала дневник.

— Значит, это не вампирское умение?

— Нет, — сказала Аронелла. — Не в том виде, как ты это сделала.

Люциан добавил:

— У древних домов были ритуалы сна, памяти, крови. Были слова для образов, снов, следов. Но выйти из тела и перемещаться сознанием если кто-то и умел такое, это не было знанием двора.

— Малверис писал об этом, — сказала Лира.

Она раскрыла дневник, быстро пролистывая страницы.

— Не прямо. Обрывками. Он писал, что между физическим миром и эфиром может существовать промежуточная область восприятия. Если научиться удерживаться там, можно слышать то, что не слышит тело, и видеть то, что не видит глаз.

Каэль чуть нахмурился.

— И он умел туда входить?

Аронелла посмотрела на дневник.

— Возможно.

Лира подняла глаза.

— Как?

Аронелла помолчала.

— Малверис взламывал дверь, — сказала она. — Ты услышала, где она находится.

Эти слова почему-то подействовали сильнее, чем все объяснения. Взломать дверь. Или услышать, где она. Малверис всегда шёл силой знания. Разобрать, разрезать, подчинить, измерить. Даже жизнь для него была формулой, которую можно заставить дать нужный результат. А она Она не заставила. Она услышала.

— Я видела Покров, — сказала Лира тише.

Аронелла стала неподвижной.

— Опиши.

— На западе. Красное пятно. Нет, не пятно. Туман. Как кровь в воде. Он пульсировал. Меня потянуло к нему, и я приблизилась.

Каэль резко поднял глаза.

— Ты приблизилась?

— Я не специально.

— Это не делает лучше, мы даже не имеем представления, что это такое.

Лира не стала спорить.

— Там что-то было.

Люциан уже не скрывал напряжения.

— Что именно?

— Я не знаю. Не существо. Или существо. Я видела только движение внутри тумана. Потом был рёв. Не звериный. Как будто сама граница рычала.

В каюте стало тихо. Море за стеной ударило в борт.

Аронелла медленно сказала:

— Если это промежуточный слой, он не обязан быть пустым. Страх, боль, жажда знания — всё это может сделать сознание заметным. Особенно такое сознание, как твоё.

Каэль посмотрел на Лиру.

— Значит, больше туда не идёшь.

— Иду.

— Нет.

Лира резко подняла голову.

— Я видела направление.

— И тебя заметили.

— Если мы не поймём, как пройти, мы упрёмся в лёд и потеряем недели. Или погибнем.

— Если ты потеряешь связь с телом или что-то произойдёт в том слоеб, то мы не сможем помочь.

— Спасибо за уточнение.

— Я не шучу.

— Я тоже.

Каэль смотрел на неё несколько секунд. Потом сказал тише:

— Ты хочешь сделать это сейчас не только потому, что это нужно.

Лира замерла.

— Что?

— Ты хочешь доказать, что не испугалась.

Она открыла рот. Не ответила. Потому что он попал. Гад. Точный, холодный, невозможный гад.

Лира отвела взгляд.

— Я испугалась, — сказала она. — Очень. Но это не отменяет того, что я видела.

Каэль ничего не сказал. Аронелла посмотрела на него.

— Она попробует.

— Опасно.

Одно слово. Сухое. Ведьмачье.

— Да, — сказала Аронелла. — Но мы будем рядом.

Люциан чуть склонил голову.

— Ей нужно расслабиться. Принести вина?

Лира посмотрела на него так, будто готова была бросить дневник прямо в лицо вампиру.

— Нет.

— Жаль. Иногда древние методы лучше новых.

Каэль даже не повернул головы.

— Люциан.

— Молчу.

Он помолчал ровно одно мгновение.

— Почти.

Аронелла села напротив Лиры.

— Ты не должна искать Покров сразу. Сначала — выйти. Удержаться. Вернуться. Всё остальное потом.

Лира кивнула. Каэль отошёл от стены и присел рядом с ней на одно колено.

— Слушай.

Она посмотрела на него.

— В Ордене нас учили не усиливать слух после мутаций, — сказал он. — Нас учили не сходить с ума от того, что он уже слишком сильный. Сначала ты слышишь всё. Дыхание. Сердца. Шаги. Движение крови. Страх. Если пытаешься схватить всё сразу, теряешь себя.

Лира слушала внимательно.

— Что делали вы?

— Выбирали одно.

— Один звук?

— Один якорь. Дыхание наставника. Скрип дерева. Собственный пульс. Что угодно. Держишь его — остальное становится тише.

Он говорил спокойно, без лишней мягкости. Но именно в этом была забота.

— Не ищи весь сон, — сказал Каэль. — Найди одну точку. Держи её. Остальное само станет тише.

Лира кивнула.

Аронелла произнесла:

— Lir. Sael.

Два слова.

— Не повторяй вслух, — сказала она. — Пока держи только смысл.

Люциан добавил тише:

— И связь с телом. Без неё даже самые красивые открытия становятся посмертными.

— Утешительно, — сказала Лира.

— Я стараюсь дозировать.

Она села у стены, поджав ноги. Спина коснулась досок. Каэль остался рядом, достаточно близко, чтобы успеть удержать тело, но не касаясь её. Люциан встал у двери. Аронелла — напротив.

Лира закрыла глаза. Сначала ничего не произошло. Только корабль. Собственное дыхание. Она хотела потянуться к словам, но остановила себя. Не всё. Одно. Якорь. Она выбрала дыхание.

Вдох.

Пауза.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Потом — слово. Lir. Душа. Не мысль. Не образ. Точка. Sael.

Где-то рядом Каэль сказал:

— Не торопись.

Его голос был далёким. Но держал.

Лира не стала тянуться вверх. Не стала пытаться покинуть тело. Она просто позволила себе стать чуть шире, чем кожа. Мир дрогнул. Руки стали лёгкими. Грудь — пустой. Голова — тихой.

Lir sael.

Мир разомкнулся. Лира открыла глаза. Но не телесные. Она стояла посреди каюты. Перед ней, у стены, сидело её физическое тело: бледное, неподвижное, с закрытыми глазами. Каэль был рядом, напряжённый до предела. Его рука лежала на колене, но Лира видела — он готов схватить её за плечи в любую секунду. Аронелла сидела напротив. В физическом мире она ничего не видела. Это Лира поняла сразу. Аронелла смотрела только на её тело. На дыхание. На дрожь пальцев. На едва заметное движение век. Впервые за всё время рядом с ней Аронелла не казалась существом, которое знает больше всех. От этого происходящее стало ещё страшнее.

Люциан тоже смотрел на физическое тело Лиры. Его лицо было спокойным, но без привычной лёгкости. Он не видел её. Не чувствовал напрямую. Не ловил взглядом. Только ждал.

А вот Лира видела всё. Доски стен переливались слабым янтарём. Места, которых чаще касались руки, были теплее. У стола свет сгущался там, где много ночей подряд лежал дневник Малвериса. Сам дневник казался тёмным пятном среди мягких линий корабля — не пустым, а слишком плотным, будто в нём было собрано много чужих намерений. Свеча на столе в физическом мире не горела, но в сновиденном слое от неё всё ещё оставался тонкий след тепла.

Люциан у двери был окружён приглушённой холодной дымкой. В ней едва мерцал кровный оттенок — старый, глубокий, спрятанный под несколькими слоями тени. Его присутствие напоминало мелодию, которую давно не играли, но стены всё ещё помнили её.

Каэль выглядел иначе. Вокруг него не было мягкой человеческой дымки. Его свет был плотным, серым, собранным, почти металлическим. Как сталь, нагретая внутри, но не раскалённая до пламени. Даже его душа, если это была душа, стояла в боевой стойке.

Аронелла

Лира едва не отступила.

Вокруг Аронеллы не было обычного свечения. Внутри её груди горело кроваво-белое ядро.

Живое. Глубокое. Не похожее ни на свет свечи, ни на огонь, ни на человеческую душу. Оно дышало медленно, древне, будто в нём билось сердце мира, которое помнило время до первых городов, до первых войн, до первого слова смерть.

Лира поняла: это не просто сила. И не просто душа.

Это могло бы быть тем, что Малверис хотел назвать, измерить и использовать. То, что Аронелла носила в себе, возможно, даже не понимая до конца.

Лира сделала шаг назад. В физическом мире Каэль чуть наклонился к её телу.

— Дыхание изменилось.

Аронелла не отвела взгляда от Лиры.

— Она ещё здесь?

— Тело здесь, — сказал Каэль. — Остальное — не знаю.

Тогда Лира повернулась к столу. Дневник. В физическом мире обложка была закрыта. В сновиденном — она раскрылась. Лира подошла ближе. Страницы были другими. Не теми, что она читала ночью. Не теми, что переписывала последние недели. На физической странице чернила хранили формулы, координаты, обрывки фраз. Но в сновиденном слое под ними проступал второй текст. Не написанный чернилами. Оставленный намерением. Лира почувствовала это сразу. Малверис не просто записывал мысли. Он впечатывал в страницы след своего поиска. Слова появлялись медленно, будто поднимались из глубины бумаги. Материк не скрыт расстоянием. Лира задержала дыхание, хотя здесь оно было не нужно. Следующая строка:

Он скрыт состоянием. Буквы дрогнули. Ниже проявилось: Лёд — внешняя печать. Ещё ниже: Покров — внутренняя. Лира почти коснулась страницы пальцами. Чернила расплылись и сложились в новую фразу: Умирающее солнце открывает промежуток. Сердце её физического тела ударило чаще. Она услышала это даже здесь. Когда кровь слышит источник, путь входит в Межмирье. Межмирье. Лира не знала этого слова. Оно не звучало как старый вампирский язык. Не было похоже на медленную глубину Vaelkarin. И не напоминало грубую формульную речь алхимиков полностью. Словно Малверис взял человеческое понятие и насильно прикрепил его к тому, что существовало до человеческих названий.

Межмирье. Не отдельная земля. Не эфир. Не сон. Проход между закреплённой реальностью и тем, что спрятано ближе к глубинной ткани мира. Ваэль-Терон не был сном. Не был другим миром. Он существовал физически. Но путь к нему был закрыт через слой, который нельзя было пройти одной картой. Последняя строка проступила тяжелее остальных: Говорить нужно не морю. Говорить нужно крови. Лира подняла глаза. Сновиденная каюта дрогнула. Слишком долго. Она начала чувствовать холод в пальцах. Края её формы стали тоньше. Нет. Вернуться.

Но сначала — ещё. Она посмотрела на запад сквозь стену каюты. Стена стала почти прозрачной. За кораблём открылось сновиденное море. Красный отпечаток Покрова был далеко, но теперь она видела его иначе. Он не был сплошной стеной. Внутри него были просветы. Они появлялись и исчезали. Не в одном месте. Не по одной линии. Путь был не только пространством. Он был ритмом. Лира почувствовала, что красная даль снова поворачивается к ней. Она вспомнила тело.

Спина у стены. Каэль рядом. Аронелла напротив. Люциан у двери. Дыхание. Имя. Мир схлопнулся. Девушка открыла глаза в теле и резко согнулась вперёд. Каэль поймал её за плечи.

— Лира.

Она дышала тяжело. Настоящим воздухом. Прекрасным, грубым, болезненным воздухом.

Аронелла была уже рядом.

— Что ты видела?

Лира подняла голову. Голос вышел слабым, но ясным:

— Мы искали место.

Пауза.

— А нужно было искать момент.

Люциан медленно подошёл ближе.

— Какой момент?

Лира сглотнула.

— Закат. У ледяной границы. Когда солнце умирает за водой. Малверис написал, что тогда открывается промежуток.

Каэль нахмурился.

— Между чем?

— Между физическим миром и тем, что скрывает путь.

Аронелла смотрела на неё не мигая.

— Как он это назвал?

Лира медленно произнесла:

— Межмирье.

Аронелла нахмурилась.

— Я не знаю этого слова.

Люциан тоже стал серьёзнее.

— Это не слово старого двора.

— Нет, — сказала Лира. — Это слово Малвериса.

В каюте стало ещё тише. Слово будто осталось между ними новым предметом, который никто не хотел брать в руки первым.

— Ваэль-Терон не в другом мире, — продолжила Лира. — Он здесь. Но путь к нему закрыт. Лёд — внешняя печать. Покров — внутренняя.

Люциан очень медленно выдохнул.

— Значит, обычный корабль упрётся в лёд.

— Да.

— А если войти в правильный момент?

Лира посмотрела на дневник.

— Путь откроется.

Каэль коротко спросил:

— Что нужно?

Лира закрыла глаза, вспоминая строки.

— Ледяная граница. Закат. Концентрация. Кровь. И слова Vaelkarin.

Аронелла тихо сказала:

— Какие?

Лира открыла глаза и посмотрела на неё.

— Те, которые кровь помнит раньше разума.

За стеной корабль скрипел. Снаружи моряки кричали друг другу короткие команды. Где-то наверху капитан, возможно, всё ещё смотрел на пустой край карты и считал их безумцами. Аронелла подошла к маленькому окну. Море было спокойным. Но теперь оно уже не казалось дорогой. Скорее кожей, под которой двигалось нечто глубже.

— Тогда мы идём к ледяной границе, — сказала она.

Каэль посмотрел на Лиру.

— А ты в ближайшее время отдыхаешь.

Она хотела возразить, но не стала.

— Хорошо.

Люциан слегка поднял бровь.

— Чудо. Юная исследовательница согласилась не погибать самостоятельно. День уже не зря начался.

Лира устало посмотрела на него.

— Я всё ещё могу передумать.

— Не стоит. Ведьмак и так мрачен, а если ты умрёшь, он станет совсем невыносим.

Каэль сухо сказал:

— Люциан.

— Да, да. Как всегда попросишь меня заткнуться.

Аронелла смотрела на запад. Солнце ещё было высоко, но теперь каждый час приближал их не просто к вечеру. К первой попытке пройти туда, где мир спрятал её народ. Впервые за два месяца море перестало быть дорогой. Оно стало ожиданием двери.

ГЛАВА 3

ЛЕДЯНОЙ ЗАСЛОН.701 год Счёта Четырёх Корон. Первый день Светодара. Западные воды, край известных карт.

После того утра Лира больше не выходила из тела. Не потому, что ей запретили. Ей никто не запрещал. Запрет, наверное, только заставил бы её попробовать снова — из упрямства, боли и того молодого желания доказать, что страх не имеет над ней власти. Но последствия оказались убедительнее любого приказа. Три дня после второго выхода из тела она просыпалась с головной болью, которая не проходила даже после сна. Иногда боль была глухой, как тяжёлый камень за глазами. Иногда — тонкой и острой, будто кто-то натянул внутри черепа раскалённую струну. Дважды у неё шла кровь из носа. Один раз она открыла глаза и несколько мгновений не могла вспомнить, как шевелить пальцами правой руки. Вот тогда Аронелла села рядом с ней и сказала:

— Лира, после любого выхода за пределы тела нужно время. Никто из нас не может сделать того, что открыла ты. Будь снисходительна к самой себе.

Лира лежала на койке и упрямо смотрела в потолок.

— Если я перестану пытаться, я могу потерять путь.

Каэль стоял у двери. Он не вмешивался сразу, но всё это время слушал.

— А если ты сожжёшь себя, — сказал он, — путь уже будет некому искать.

Лира повернула к нему голову.

Ведьмак сказал это спокойно. Без нажима. Почти сухо. Но в этой сухости было больше заботы, чем в чужих длинных утешениях.

Аронелла продолжила мягче:

— Ты ничего не докажешь, если разрушишь себя раньше, чем поймёшь, с чем столкнулась. Тебе нужно восстановиться. Читать. Сравнивать записи. Учиться держать внимание. Это не отступление.

Лира молчала.

Люциан сидел у стола и делал вид, что занят своей тетрадью. Но, как обычно, слышал всё.

— В открытиях есть одна неприятная деталь, — сказал вампир, не поднимая глаз. — Если человек открывает новую эпоху, но не доживает до того, чтобы объяснить, что именно открыл, за него это делают другие. Чаще меняя суть знания.

Лира медленно посмотрела на него.

Люциан наконец поднял взгляд.

— Не дари свою находку тем, кто исказит её быстрее, чем ты успеешь выругаться.

Каэль коротко добавил:

— Отдохни.

Аронелла кивнула.

— Дай телу время восполнить силы и вернуться в нормальное состояние.

Лира хотела возмутиться — и не стала. Потому что все трое смотрели на неё не как на слабую, а как на человека, которого уже приняли в свой маленький круг и теперь не хотели отдавать сновиденному слою только потому, что она решила доказать собственную смелость. Поэтому алхимичка согласилась. Восстановиться.

Прошло несколько недель...

Корабль шёл всё дальше на запад, туда, где карты становились всё менее уверенными. Линии берегов давно исчезли. Торговые пути остались позади. Моряки всё чаще смотрели не на небо и не на паруса, а на воду — будто ждали, что в ней вот-вот проявится ответ, которого никто не хотел услышать. Лира продолжала читать дневник Малвериса. Теперь она читала его иначе. Не как ученица Башни, ищущая смысл в чужих формулах. И не как человек, ненавидящий того, кто разрушил её семью. Она читала как тот, кто уже один раз нашёл дверь в новый мир. И теперь искал не только вход — но способ пройти и вернуться с меньшей потерей концентрации.

На столе перед ней лежали отдельные листы. Девушка переписывала слова, сравнивала повторяющиеся корни, делала пометки, зачёркивала, снова возвращалась к тем же строкам. Словарь пополнялся с каждой новой работой.

Lir — душа. Sael — связь, касание, след, отклик. Ara — кровь. Vael — вечность, глубокое время. Ythir — скрытое, переходное. Veyr — поток. Khor — запрет, разлом. Dhael — родовая связь.

Человеческие переводы её раздражали. Они были слишком плоскими. Sael не означало просто «связь». Это был момент, когда одно существо оставляет в другом не след на коже, а изменение во внутреннем звучании. Ara не была просто кровью. Она была памятью рода, ценой жизни, способом мира помнить, кто к кому принадлежал. Лира всё чаще ловила себя на мысли, что человеческий язык похож на карту капитана: удобный, полезный, но заканчивается именно там, где начинается главное. После второго выхода из тела она пыталась повторить путь, но сновиденный слой больше не открывался. Иногда ей казалось, что она подходит к краю сна, почти касается его, почти слышит тот красный пульс вдали — и тут же её выбрасывало обратно. Она просыпалась с дрожащими пальцами, с болью в висках, с ощущением, что тело вернулось к ней на мгновение позже сознания. С каждым таким возвращением она понимала всё яснее: дверь в межмирье существовала — но не любила тех, кто бросался в неё без подготовки.

С того дня тренировки стали другими. Каэль больше не учил её только уходить с линии удара, держать равновесие на палубе и не закрывать глаза, когда страшно. Теперь он учил её вниманию. Утром, пока палуба ещё была влажной от тумана, он ставил Лиру у борта и заставлял слушать.

— Что ты слышишь?

— Море, ветер.

Лира закрывала глаза.

Дерево скрипело под ногами. Паруса хлопали выше. Где-то у мачты двое матросов тихо спорили о том, кому сегодня чистить бочки. Вода ударяла в левый борт, откатывалась, возвращалась снова. Один плохо закреплённый металлический крюк ритмично постукивал о стенку ящика.

— Крюк, — сказала она наконец.

— Держи его.

— Что значит «держи»?

— Значит, всё остальное пусть шумит. Ты слушаешь только его.

За эти недели Лира привыкла к способу заботиться по-ведьмачьи. Каэль не утешал, не гладил словами по голове, не обещал, что всё будет хорошо. Он просто видел, где человек может погибнуть, и становился между ним и этой точкой. Алхимичка снова закрыла глаза. Крюк стучал. Сначала она слышала всё сразу. Потом — меньше. Потом только крюк. Потом свой пульс. Потом дыхание. И где-то на самом краю внимания — тонкую нить, которая связывала её с телом. Так и проходила подготовка к выходу из тела.

— Вот, — сказал Каэль.

— Что «вот»?

— Ты сконцентрировалась и остановила мыслительный поток.

Она не сразу поняла, что он прав. Каждая такая тренировка утомляла сильнее, чем пробежка по палубе. Но после них сны становились осознанней и контролируемей.

Люциан почти не выходил на палубу. Вампир находился в маленькой каюте, которая никак не могла тягаться с масштабом его огромного внутреннего творческого мира. Он вёл дневник, записывая что-то каждый день. Иногда Лира видела его за столом. Перед ним лежала тетрадь в тёмной обложке, чернильница, аккуратно заточенное перо и несколько листов, на которых его почерк шёл ровно, красиво, с той спокойной уверенностью, которая ужасно раздражает людей, пишущих как после драки с кракеном.

Однажды Каэль остановился у двери, посмотрел на него и сказал:

— Наш поэт опять спасает мир чернилами?

Люциан не поднял головы.

— История всегда начинается как чья-то заметка, ведьмак.

— А заканчивается?

— Ложью тех, кто пережил автора.

Каэль хмыкнул.

После этого «поэт» закрепилось. Не как насмешка. Скорее как имя, которое никто не собирался объяснять. Люциан принимал его с тем спокойствием, с каким древние вампиры принимали плохую погоду, голод и неудачные монархии: неприятно, но переживём. Но чем ближе они подходили к краю карты, тем чаще его рука задерживалась над страницей. Иногда он писал медленнее. Иногда откладывал перо и закрывал глаза. Иногда доставал из внутреннего кармана плоскую флягу из чёрной кожи с серебряной застёжкой. Фляга пахла железом и травами. Лира впервые заметила это ночью. Она шла мимо его каюты с очередной стопкой своих записей, когда дверь была приоткрыта. Внутри горела одна свеча. Люциан сидел за столом, тетрадь перед ним была раскрыта, но перо лежало рядом. Он держал флягу. Сделал один глоток. Медленно. Без удовольствия. Потом закрыл глаза, будто пережидал вкус.

Лира застыла в коридоре.

Он не обернулся.

— Если ты сейчас спросишь, что это, — сказал Люциан тихо, — я буду вынужден придумать что-нибудь о лекарстве. Получится плохо. Я не люблю некачественно выдуманную историю.

Лира сглотнула.

— Это кровь.