Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6

Он открыл глаза.

— Четыре отряда, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Двести человек. Может быть, двести пятьдесят. Они на стенах, на выступах, в расщелинах. У них есть стрелы, камни, смола. Они ждут, когда мы войдём в самую узкую часть. Тогда они ударят. И мы умрём. Или не умрём — но потеряем почти всех.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Ты видел их? Ты говорил с ними? Ты…

— Я видел их смерть, — перебил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Не их — свою. Свою смерть. Свою тень. Свою пустоту. Она там, впереди. В самом узком месте. Она ждёт меня. Или не меня — всех нас. Но она ждёт. И если мы войдём — она настигнет.

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад. Люди переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на стенах ущелья, срывался камень — или показалось.

III

Рагнар слез с лошади. Подошёл к Эйнару. Остановился в шаге. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было что-то другое. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— «Серые Волки» пойдут первыми, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Мы прикроем вас щитами. Мы выдержим первый удар. Вы успеете пройти. Или не пройдёте — но попытаетесь.

— Нет, — сказал Эйнар, и слово это прозвучало как приговор, как правда, как надежда. — Я пойду первым. Я — тот, кого они хотят убить. Я — Пустой. Я — цель. Если я буду впереди, они сосредоточат огонь на мне. Вы успеете пройти. Или не пройдёте — но попытаетесь.

— Ты не воин, Пустой, — сказал Рагнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Ты даже меч не удержишь. Твои руки дрожат. Твои ноги не держат. Ты упадёшь после первого шага. И тогда мы все умрём. Не потому, что ты слаб — потому, что ты не умеешь умирать. Ты умеешь только смотреть. А смотреть — это не сражаться.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Понимание.

— Я не воин, — согласился он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я — Пустой. А Пустые не умирают. Они исчезают. Или не исчезают — становятся пылью. Или не становятся — поют. Я не хочу петь. Я хочу идти. И я пойду первым. Не потому, что я храбрый. Потому, что я — единственный, кто может их видеть. Видеть их смерти. Видеть их страх. Видеть их пустоту. И если я пойду первым, я смогу… сдвинуть. Сдвинуть нити. Изменить вероятности. Заплатить. Если нужно.

— Заплатить? — переспросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Ты снова хочешь заплатить? Своей памятью? Своим временем? Своим именем? Ты не выдержишь, Эйнар. Ещё одна плата — и ты рассыплешься. Станешь пылью. Будешь петь вместе с ней. Я не хочу, чтобы ты пел. Я хочу, чтобы ты говорил. Я хочу слышать твой голос. Живой. Настоящий. Человеческий.

— Я выдержу, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Я должен выдержать. Потому что если я не выдержу — вы умрёте. Все. И я умру вместе с вами. Не физически — метафизически. Моё имя исчезнет. Моя память исчезнет. Моя пустота исчезнет. Останется только песня. А я не хочу быть песней. Я хочу быть собой. Даже если «собой» — это ошибка, прореха, дыра. Это — моё. И я не отдам.

---

Часть вторая. Эхо засады

IV

Отряд двинулся в ущелье через час. Солнце стояло в зените, но его лучи почти не проникали между сходящимися стенами. Тени были длинными, чёрными, почти живыми. Они тянулись по камням, как корни, как вены, как трещины. Эйнар шёл первым. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным.

Ирис шла за ним, в трёх шагах. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была молитва. Не богам — Эйнару. Молитва, которую она не могла произнести вслух, потому что слова были слишком слабы, потому что молитва не знает слов, потому что надежда не нуждается в языке.

«Пожалуйста, — думала она, и мысль эта была тёплой, как кровь, как дыхание, как жизнь. — Пожалуйста, не умирай. Не сейчас. Не здесь. Не так. Я не хочу быть одна. Я не хочу нести Стекло без тебя. Я не хочу идти дальше, если тебя не будет рядом. Пожалуйста».

«Серые Волки» шли в арьергарде, выставив щиты вверх и по бокам. Рагнар ехал в середине колонны, его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — сканировали стены, выступы, расщелины. Он искал врага. Он знал, что враг здесь. Чувствовал. Запах селитры и жжёного железа становился всё сильнее с каждым шагом.

Альрик нёс контейнер со Стеклом, и его руки — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — дрожали. Не от холода — от того, что он чувствовал. Артефакт пульсировал чаще, чем обычно. Громче. Настойчивее. Он знал, что это значит. Трещина росла. Или не росла — но требовала. Требовала выхода. Требовала использования. Требовала платы.

— Эйнар, — прошептал он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Стекло… оно хочет быть использованным. Я чувствую. Оно знает, что мы идём в ловушку. Оно готовится. Оно… оно проснулось.

— Пусть спит, — ответил Эйнар, не оборачиваясь. — Я не буду использовать его, если смогу. Оно нужно нам для Распада. Не для людей. Людей можно остановить и без него.

— А если нет? — спросил Альрик, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Если они убьют нас раньше, чем мы встретим Распад? Тогда Стекло не нужно будет никому. Оно достанется Корвусу. Или разобьётся. Или исчезнет. Как ты. Как мы. Как всё.

Эйнар не ответил. Не мог. Не хотел. Он знал, что Альрик прав. Но он не мог заставить себя сказать это вслух. Не мог признать, что они уже проиграли, даже если выиграют эту битву. Не мог принять, что цена победы — его жизнь. Его имя. Его память.

V

Первая стрела прилетела, когда они вошли в самую узкую часть ущелья.

Эйнар не увидел её — только услышал свист. Тонкий, высокий, почти музыкальный свист, который заставил зубы заныть, а позвонки заскрежетать друг о друга с сухим, тоскливым звуком. Свист, который был не звуком — предупреждением. Предупреждением о том, что танец начался. Что отступать некуда. Что надо или стоять, или падать. Но не бежать.

Стрела вошла в грудь головному дозорному — молодому парню из «Серых Волков», которого Эйнар не знал по имени. Он упал, даже не вскрикнув. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели в небо, в узкую, дрожащую щель, и в них не было страха. Было удивление. Он не ожидал. Он не был готов. Он умер быстро — и это было единственным утешением.

— Засада! — крикнул Рагнар, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Щиты вверх! Прикрыть колонну! Не останавливаться! Идти вперёд!

Но идти вперёд было невозможно.

Стрелы посыпались сверху, как дождь, как град, как проклятие. Они летели с обеих сторон, с выступов, которые не были видны с земли, с расщелин, которые, казалось, сами рождали смерть. Они были отравлены — Эйнар понял это по тому, как быстро чернела кожа вокруг ран. Яд был быстрым, почти мгновенным. Одна царапина — и человек падал через несколько секунд.

— Не вдыхать! — крикнула Ирис, и она бросилась к раненому, но было поздно. Его лицо уже было чёрным, почти обугленным, и изо рта шла пена — чёрная, маслянистая, пульсирующая. — Яд… он… он не из растений. Он из скверны. Распад. Они используют Распад, Эйнар! Они научились…

— Не может быть, — сказал Альрик, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. — Распад нельзя использовать. Он не подчиняется. Он только сжирает. Он…

— А если Корвус нашёл способ? — перебил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Если он заключил сделку? Если он продал пустоту, а она дала ему оружие? Тогда мы не просто в ловушке. Мы в аду. И отсюда нет выхода.

Камни посыпались следом за стрелами. Огромные, чёрные, маслянистые камни, которые срывались со стен и падали вниз, сметая всё на своём пути. Они не были случайными — они были направленными. Наёмники наверху знали, куда бросать. Они целились в повозки, в раненых, в контейнер со Стеклом. Они хотели не просто убить — они хотели уничтожить. Раздавить. Стереть в пыль.

— Лис! — крикнул Эйнар, и его голос сорвался на панический визг. — Где они? Откуда стреляют? Я не вижу! Я…

— Я вижу! — крикнула Лис, и её единственный глаз сверкал, как уголь, как лезвие, как надежда. — Там, на высоте тридцати футов, слева. Там, на высоте сорока, справа. Они на выступах. Они… они не люди. Я не чувствую их. Не слышу. Они как тени. Как призраки. Как…

— Как пустота, — закончил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Они — не наёмники. Они — слуги Корвуса. Те, кто продал себя пустоте. Те, кто стал её частью. Они не чувствуют боли. Не чувствуют страха. Не чувствуют ничего. И убить их можно только одним способом — раздавить. Стереть. Уничтожить.

VI

Второй отряд наёмников встретил их у моста.

Это был естественный каменный мост — узкий, не шире трёх шагов, перекинутый через расщелину, у которой не было дна. Эйнар смотрел в эту расщелину, и ему казалось, что он смотрит в глаза Наблюдателя — те же пустота, тот же холод, то же ожидание. Внизу было ничего. Абсолютно ничего. Ни света, ни тьмы, ни звука. Только пустота. Та самая, которая жила внутри него. Та самая, которую он нёс, как бремя. Та самая, которая теперь смотрела на него из бездны.

На другой стороне моста стояли они. Двадцать человек в чёрных, маслянистых доспехах, с щитами, с мечами, с копьями. Их лица были скрыты шлемами — чёрными, с узкими прорезями для глаз, похожими на морды хищных зверей. Но Эйнар знал: под этими шлемами нет ничего. Ни лиц, ни имён, ни памяти. Только пустота. Та же, что и внизу.

— Они не пропустят нас, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Они будут стоять до последнего. Или не до последнего — до тех пор, пока мы не умрём. Или они. Мы должны пройти. Или умереть, пытаясь.

— Я пойду первым, — сказал Ворн, и он вытащил меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью и клинком, который помнил кровь его врагов. — Я — капитан. Моё дело — командовать. И умирать первым, если нужно.

— Нет, — сказал Эйнар, и слово это прозвучало как приговор, как правда, как надежда. — Я пойду первым. Я — Пустой. Я — тот, кого они хотят убить. Если я пойду, они сосредоточатся на мне. Вы успеете пройти. Или не пройдёте — но попытаетесь.

— Ты не выдержишь и минуты, — сказал Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Твои руки дрожат. Твои ноги не держат. Ты упадёшь после первого удара. И тогда мы все умрём.

— Я не буду драться, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Я буду смотреть. Смотреть в их глаза. Смотреть в их пустоту. И они увидят в моих глазах то, что боятся увидеть. Себя. Свою смерть. Своё исчезновение. И они отступят. Или не отступят — но заколеблются. А заминка — это всё, что нам нужно.

---

Часть третья. Гнев Пустоты

VII

Эйнар вышел на мост.

Он шёл медленно, опираясь на посох, и каждый шаг давался с трудом, как будто шёл не по камню — по жидкой грязи, которая засасывала, тянула вниз, не отпускала. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным.

Наёмники на другой стороне не двигались. Стояли неподвижно, как статуи, как изваяния, как память. Их чёрные доспехи блестели в свете тусклого, полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. Сквозь узкие прорези шлемов Эйнар видел глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками. Такие же, как у него. Такие же пустые. Такие же мёртвые.

— Пустите нас, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы не враги вам. Мы идём к Корвусу. Мы хотим говорить с ним. Мы не хотим крови. Ни вашей — ни своей.

Наёмники не ответили. Только сжали оружие крепче. Только сделали шаг вперёд — один, второй, третий. Их шаги были тяжёлыми, мерными, почти механическими. Как у кукол, которых дёргают за нитки. Как у теней, которые не знают, что они — тени.

— Они не слышат, — сказала Ирис, стоявшая на берегу. — Или слышат, но не понимают. Или понимают, но не могут ответить. Они — не люди, Эйнар. Они — пустота. И говорить с ними бесполезно.

— Тогда я буду не говорить, — ответил Эйнар, и он закрыл глаза. Не от страха — от того, что нужно было смотреть. Смотреть внутрь. В пустоту. В ту самую, которая жила в нём с рождения. Которая ждала. Которая требовала.

Он провалился в себя. Не глубоко — так, чтобы коснуться поверхности, не падая на дно. Он искал нить. Ту самую, тонкую, серебристую, пульсирующую, которая вела от этих теней к их смерти. Не к будущему — к неизбежности. Не к выбору — к концу.

Нить была чёрной. Не серебристой, как у живых. Чёрной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота, которая ждала его в конце. Она пульсировала слабо, едва заметно, как пульсирует умирающий уголь, когда ветер стихает, и пламя не знает, гореть дальше или уступить тьме.

Эйнар коснулся нити — не пальцами, той частью себя, которая была пустотой. Она отозвалась болью. Не физической — метафизической. Болью человека, который умирал. Болью его матери, которая не знала, что сын уже не вернётся. Болью его отца, который проклинал войну, но не мог остановиться. Болью его имени, которое стиралось, исчезало, становилось пылью.

Он открыл глаза.

— Они умрут, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не от меча — от времени. Не от раны — от пустоты. Они уже мертвы. Просто ещё не знают этого. Или знают, но не могут изменить. Как я. Как мы. Как все.

VIII

Первая волна наёмников бросилась вперёд, и Эйнар понял: ждать больше нельзя.

Он не думал. Не сомневался. Не боялся. Он просто сделал шаг назад — не от страха, от того, что ему нужно было пространство. Пространство для Стекла. Пространство для пустоты. Пространство для платы, которую он собирался заплатить.

— Альрик! — крикнул он, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Открой контейнер! Стекло нужно мне! Сейчас!

Альрик не колебался. Его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — расстегнули застёжки. Одну. Вторую. Третью. Четвёртую. Контейнер открылся.

Свет, который хлынул наружу, был не тем, тёплым, золотым, живым, который согревает в холодную ночь. Другим. Холодным. Пульсирующим. Светом, который не освещал — проникал. Проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, в самую глубину, где жил страх, где пульсировала пустота, где не было ни слов, ни образов, ни времени.

Эйнар протянул руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся Стекла.

В этот же миг мир изменился.

Не постепенно, как меняется день, когда солнце уходит за горизонт и тени становятся длиннее, а тишина — глубже. И не внезапно, как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо ещё дрожит в воздухе, но уже неживое, не тёплое, не настоящее. Мир изменился так, как меняется лицо умирающего, когда боль уходит и остаётся только тишина. Он стал прозрачным. Или не прозрачным — пустым. Или не пустым — ожидающим. Эйнар видел всё. Каждый камень, каждую трещину, каждую тень. И он видел нити. Тысячи, десятки тысяч, миллионы тончайших, серебристых нитей, которые переплетались, расходились, сходились в узлы, обрывались, начинаясь заново. Нити были живыми. Они пульсировали — в такт его дыханию, в такт его сердцу, в такт той пустоте, которая жила внутри него.

Он нашёл нить, которая вела к стене. К той самой, чёрной, маслянистой, на которой стояли наёмники. Она была не серебристой, как у живых — серой, тяжёлой, почти мёртвой. Она пульсировала не в такт его сердцу — в такт чему-то другому, что было старше времени. Чему-то, что помнило то, что забыли боги. Чему-то, что ждало своего часа.

Эйнар коснулся нити — и потянул.

Он не знал, как это делается. Не учился. Не практиковался. Просто сделал, как делал тогда, в зале Хранителя, когда сдвигал балку. Как делал, когда смотрел в глаза Наблюдателя и не отводил взгляд. Как делал, когда выбирал боль вместо покоя, память вместо счастья, имя вместо забвения. Он потянул, и нить поддалась.

IX

В реальном мире, в ущелье «Горло Каменного Зверя», стена дрогнула.

Не рухнула — дрогнула, как дрожит старая, рассыпающаяся кость, когда её сдавливают слишком сильно. Из трещин посыпалась пыль — серая, маслянистая, мёртвая. Она падала медленно, тяжело, неотвратимо, как падает время, когда его никто не считает, как падает память, когда её некому помнить, как падает надежда, когда не на что надеяться.

Наёмники на стене замерли. Они не знали, что происходит. Не знали, почему камень под их ногами начал вибрировать. Не знали, почему воздух стал плотным, почти осязаемым, как вода на глубине. Они смотрели друг на друга, и в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — впервые за долгое время появился страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты — не ты. Что ты — ошибка. Что ты — исключение. Что ты — то, чего не должно было быть.

Эйнар потянул сильнее.

Кровь пошла из носа — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в свете Стекла, множась, распадаясь, собираясь заново. Он не чувствовал боли. Только пустоту. Только усталость. Только память о том, что он делал. И о том, что он терял.

— Эйнар! — крикнула Ирис, и голос её прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Эйнар, остановись! Ты убьёшь себя! Ты не выдержишь! Стекло… оно… оно забирает тебя!

— Я знаю, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Но если я остановлюсь — мы умрём. Все. И я умру вместе с вами. Не физически — метафизически. Моё имя исчезнет. Моя память исчезнет. Моя пустота исчезнет. Останется только песня. А я не хочу быть песней. Я хочу быть собой. Даже если «собой» — это ошибка, прореха, дыра. Это — моё. И я не отдам.

Он потянул в последний раз.

Стена не выдержала.

Огромный, чёрный, маслянистый блок — весом в несколько тонн — откололся от скалы и рухнул вниз, сметая всё на своём пути. Он упал не на отряд — на наёмников, которые стояли на выступе. Крик, пыль, паника. Тела, которые летели вниз, в расщелину, в пустоту. Кровь, которая брызгала на камни, отражаясь в свете Стекла, множась, распадаясь, собираясь заново. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Эйнар убрал руку от Стекла.

Мир вернулся. Не постепенно — рывком. Как возвращается сознание после глубокого обморока, когда не понимаешь, где ты, кто ты, зачем ты здесь. Он стоял на мосту, опираясь на посох, и его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа всё ещё текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в свете умирающего солнца, множась, распадаясь, собираясь заново. Пальцы дрожали. В затылке пульсировало — не видение, память о видении. Тяжёлая, липкая, как смола.

Альрик закрыл контейнер. Застегнул застёжки — одну, вторую, третью, четвёртую. Стекло спряталось в свою свинцовую, кожаную, промасленную темницу. Свет погас. Трещина осталась внутри. Правда осталась внутри. Как память. Как имя. Как пустота.

X

— Они отступают! — крикнула Лис, и её единственный глаз сверкал, как уголь, как лезвие, как надежда. — Смотрите! Они бегут! Они…

— Не бегут, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Они исчезают. Как тени. Как дым. Как память. Стекло раздавило их. Не тела — суть. Они больше не люди. Они — пыль. Песня. Пустота.

Эйнар смотрел на то, что осталось от наёмников. Не тела — тени. Чёрные, маслянистые, пульсирующие. Они лежали на камнях, и из них сочилась пыль — серая, маслянистая, мёртвая. Она не пела. Она молчала. Как будто песня, которая звучала в «звенящий час», наконец устала и уснула. Или не уснула — затаилась. Или не затаилась — просто ждала, когда снова понадобится.

— Мы должны идти, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Пока они не пришли в себя. Пока Корвус не прислал подкрепление. Пока мы ещё живы.

Он повернулся и пошёл по мосту. На другую сторону. К выходу из ущелья. К свободе. К смерти. К пустоте.

Отряд двинулся за ним.

---

Часть четвёртая. Сломанный щит

XI

Выход из ущелья открылся им через час. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, и холод пробирался под одежду, под кожу, в кости. Люди молчали. Даже Лис не перебрасывалась короткими фразами с разведчиками. Даже Альрик не бормотал свои древние молитвы. Только шаги, скрип колёс, редкий кашель. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Эйнар шёл первым. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным. Ирис шла рядом, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

— Ты использовал его, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты использовал Стекло в бою. Ты сделал то, что обещал не делать. Ты…

— Я спас нас, — перебил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я спас тебя. Я спас Альрика. Я спас «Серых Волков». Я спас всех, кто шёл за мной. Это не подарок — это необходимость. Если бы я не использовал Стекло, мы бы умерли. Все. И Стекло умерло бы вместе с нами. Или не умерло — досталось Корвусу. Или не досталось — разбилось. Какая разница?

— Ты заплатил, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Я вижу. Твои волосы… их стало больше. Белых. Седых. Мёртвых. Ты заплатил за этот обвал. Ты заплатил своей памятью. Своим временем. Своим именем. Сколько у тебя осталось, Эйнар? Сколько ещё платёжек ты выдержишь? Одну? Две? Ни одной?

Он не ответил. Не мог. Не хотел. Правда была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. Но он не мог сказать её. Не потому, что боялся — потому, что знал: если он скажет, она не выдержит. А если она не выдержит — он останется один. А один в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе.

XII

Лагерь разбили на краю плато, откуда открывался вид на ущелье, которое они только что прошли. Эйнар сидел у костра, глядя на угли, и слушал песню пыли, которую никто, кроме него, не мог слышать. Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она спала — или притворялась, что спит. Альрик спал у контейнера, его руки — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — лежали на свинцовой крышке. Лис стояла на страже. «Серые Волки» отдыхали — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла.