Полная версия
Они сидели, низко склонившись над тарелками, их губы едва шевелились, обмениваясь формулами смерти. — ...если использовать пыльцу плотоядного плюща вместо серы... — шептал Юджин, поправляя очки. — ...тогда детонация будет бесшумной, но липкой, — так же тихо отозвался Пагсли, не поднимая глаз от пюре.
Уэнсдей остановилась рядом, накрыв их заговорщическое собрание своей темной фигурой. Вещь на её плече настороженно приподнял указательный палец, сканируя зал.
— Надеюсь, ваша следующая демонстрация не превратит это крыло школы в пыль, — произнесла она вместо приветствия. — Мать будет разочарована, если ей пришлют Пагсли в почтовом конверте.
Брат вскинул на неё восторженный взгляд, а Юджин поправил очки, которые после работы в оранжерее постоянно сползали на кончик носа.
— Юджин, — тихо произнесла она, заставляя его отвлечься от схемы, которую он чертил на засаленной салфетке. — Давай вернемся к тому вечеру в лесу. Когда Хайд на тебя напал.
Юджин вздрогнул. Шрам на его лице, оставленный когтями монстра, кажется, даже потемнел от воспоминаний. Пагсли перестал жевать, почуяв перемену в настроении сестры.
— Я помню Хайда, — глухо отозвался Юджин. — Его невозможно забыть. Тот запах гнили и рык... Но, Уэнсдей, перед тем как он прыгнул, произошло нечто странное. Лес словно вымер. Птицы замолчали одновременно. И туман... он не наползал, он просто возник из ниоткуда. Холодный, почти осязаемый.
Уэнсдей наклонилась ближе, её голос стал едва слышным шелестом. — Кроме Хайда. Ты видел кого-то еще? Тень? Человека, который стоял достаточно далеко, чтобы монстр его не тронул, но достаточно близко, чтобы наблюдать?
Юджин нахмурился, мучительно восстанавливая хронологию тех кровавых секунд. — Там был кто-то... Позже. Когда я уже не мог пошевелиться, а мир вокруг начал гаснуть. Я слышал шаги. Очень спокойные. Не бег медиков, не тяжелую походку Хайда. Кто-то подошел совсем близко. И этот запах...
— Какой запах, Юджин? — вкрадчиво спросила она.
— Стерильность. Знаешь, как пахнет в лаборатории, где нет ни пылинки? Очень чистый, химический холод. Этот кто-то просто стоял надо мной. Я не мог открыть глаза, но я чувствовал взгляд. Он был... тяжелым. А потом я провалился в темноту и очнулся уже в больнице спустя недели.
Уэнсдей медленно выпрямилась. Её взгляд невольно метнулся к центральному столу, где Александр Блэк всё так же изучал свой чай.
— Он наблюдал за твоей смертью, — заключила она. — Или проверял, насколько ты живуч.
— Если хочешь, мы можем испытать на нем «жужжащую артиллерию», — предложил Пагсли, его глаза хищно блеснули. — Юджин сказал, что пчелы могут нести не только заряды, но и маячки.
— Не сейчас, — отрезала Уэнсдей. — Александр Блэк чувствует чужое внимание кожей. Продолжайте свои «ботанические изыскания». Если нам повезет, Сильванус настолько увлечен своими корнями, что не заметит, как вы соберете в его оранжерее нечто по-настоящему взрывоопасное.
Она развернулась и направилась к столу «Белладонны». Анна заметила её приближение и радостно замахала рукой, приглашая сесть рядом, сияя своей безупречной, фарфоровой улыбкой. Уэнсдей шла, глядя прямо в затылок Александра Блэка. Она чувствовала, как «стерильный холод», о котором говорил Юджин, начинает заполнять и этот зал, превращая обед в препарирование реальности.
Глава: Кольцо из белого шелка
После обеда школа погрузилась в зыбкие сумерки вечерних дополнительных занятий. Уэнсдей, игнорируя шумные компании в коридорах, направилась к мастерской Ксавье. Дождь снаружи усилился, превращая замок в серую крепость, отрезанную от остального мира стеной воды. Коридоры, ведущие к художественному крылу, казались бесконечными, а эхо её собственных шагов — слишком громким.
Она вошла в мастерскую бесшумно, словно сквозняк. Ксавье стоял перед огромным холстом, подсвеченным лишь парой тусклых ламп, чье мигание создавало иллюзию движения на полотне. Чёрный туман на картине казался живым, он клубился и выплескивался за края подрамника. Уэнсдей подошла ближе, всматриваясь в хаос мазков, которые так пугающе точно напоминали описание Юджина.
— Юджин видел это, Ксавье, — тихо произнесла она, и её голос утонул в шуме дождя за окном. — Тот же туман, тот же холод. И того, кто стоял в центре, наблюдая за его агонией.
Ксавье резко обернулся. Его лицо за день еще больше осунулось, а под глазами залегли такие глубокие тени, будто он сам пытался превратиться в один из своих эскизов.
— Я не могу это закончить, Уэнсдей. Каждый раз, когда я пытаюсь прорисовать лицо фигуры в центре, у меня ломаются кисти. Словно эта пустота... она обладает волей и не хочет, чтобы её видели. Блэк за стеной в нашей комнате просто сидит и молчит, но я чувствую, как его мысли просачиваются сквозь камни прямо в мои сны. Он препарирует моё сознание, Аддамс.
— Тогда перестань рисовать его мысли. Начни рисовать свои страхи, — посоветовала Уэнсдей, её взгляд скользнул по его дрожащим рукам. — Страх — более честный натурщик.
Она уже собиралась уходить, чувствуя, что мастерская перестала быть безопасным местом, когда тяжелая дверь со скрипом отворилась. Резкий сквозняк ворвался внутрь, заставив развешенные по стенам эскизы зашелестеть, словно крылья испуганных птиц.
В проеме стояла Анна Вайт. На ней был наброшен легкий кардиган поверх школьной формы, а в руках она сжимала новенький набор кистей и чистый альбом. В полумраке мастерской её белые волосы казались почти фосфоресцирующими, создавая ореол вокруг головы. Она замерла, широко раскрыв глаза и прижав альбом к груди.
— Ой! — выдохнула она, и на её лице отразилось безупречно сыгранное замешательство, за которым последовала понимающая, чуть лукавая улыбка. — Простите! Я совсем не хотела помешать вашей... романтической встрече.
Ксавье густо покраснел и резко отступил от холста, едва не опрокинув банку со скипидаром. — Это не... мы просто... — начал он, запинаясь, но Анна мягко перебила его, сделав уверенный шаг внутрь.
— Всё в порядке, Ксавье. Я понимаю. Директор Уимс сказала, что мне нужно выбрать внеклассное занятие, и я подумала, что рисование — это самый прекрасный способ выразить душу. Она направила меня к тебе, сказала, что ты лучший художник в Неверморе.
Она прошла в центр комнаты, обводя взглядом хаотичное нагромождение холстов. Уэнсдей стояла неподвижно, её взгляд был прикован к Анне. Она кожей чувствовала, что этот визит был спланирован так же тщательно, как и захват комнаты Александром.
— Какая... необычная атмосфера, — Анна остановилась перед картиной Ксавье, той самой, с черным туманом. Она долго всматривалась в него, и на мгновение её привычная маска «милой подруги» погасла, сменившись выражением глубокой, почти профессиональной оценки холодного хищника. — Столько тьмы в одном месте. Ксавье, это... сильно. Но разве тебе не хочется добавить сюда хоть немного света? Просто чтобы видеть, что именно ты пытаешься спрятать?
— Тьма самодостаточна, — ледяным тоном произнесла Уэнсдей, подходя ближе. — Ей не нужны декорации из солнечных лучей, чтобы быть реальной.
— Возможно, — Анна обернулась к ней, и её глаза в полумраке блеснули сталью. — Но в полной темноте легче всего потерять саму себя, Уэнсдей. Разве ты не боишься, что однажды туман перестанет быть просто краской на холсте и начнет диктовать тебе свои условия?
Она снова лучезарно улыбнулась и протянула Ксавье альбом. — Ну, так что, учитель? Найдется место для еще одной ученицы, или я действительно прервала нечто важное?
Ксавье посмотрел на Уэнсдей, ища поддержки, но та лишь молча развернулась к выходу. Она поняла ход Анны: та пришла не учиться. Она пришла оккупировать пространство, лишить Уэнсдей возможности говорить с единственным союзником без свидетелей.
Уэнсдей вышла под проливной дождь, чувствуя, как холодные капли обжигают лицо, смешиваясь с остатками ночных черных слез. С одной стороны — Александр Блэк, захвативший быт Ксавье. С другой — Анна Вайт, вошедшая в его искусство.
Кольцо сжималось, и оно было цвета безупречного белого шелка.
Глава: Розовая логика и дефекты химии
Уэнсдей вошла в комнату в тот момент, когда дождь на улице окончательно потерял всякое приличие, превратившись в яростный шторм. С её черного пальто на пол стекали струйки ледяной воды, оставляя за ней след, похожий на чернильную дорожку. Лицо её напоминало посмертную маску — настолько оно было застывшим, бледным и хранящим отпечаток того бессилия, которое она испытала в мастерской.
Энид, как обычно, представляла собой полную противоположность этому готическому трауру. Она уютно устроилась на своей половине комнаты, лежа на животе и болтая ногами в пушистых носках. Подсветка её телефона отражалась в глазах, пока она быстро строчила очередное сообщение Аяксу. Увидев вошедшую подругу, Энид приподняла одну бровь, оценивая масштаб «мокрого бедствия».
— Ты выглядишь так, будто только что выкопала кого-то очень разочарованного своим воскрешением, — заметила она, не отрываясь от экрана.
Уэнсдей проигнорировала шпильку, методично расстегивая пуговицы промокшего пальто. Её движения были резкими, почти механическими. Она подошла к своей «стене улик», где среди газетных вырезок уже красовались наброски Вещи и те самые, вызывающие зуд под кожей, инициалы «А. В.».
— Ситуация становится критической, — произнесла Уэнсдей, глядя на пустую карточку рядом с именем Александра Блэка. — Ксавье теряет рассудок. Его видения материализуются в виде густого черного тумана, который буквально пожирает его холсты. Он уверен, что Блэк не просто спит за стеной, а транслирует этот хаос ему прямо в мозг.
— Оу, бедный Ксавье... — Энид на мгновение оторвалась от телефона, в её голосе промелькнула мимолетная жалость. — Он всегда был слишком чувствительным.
— Это не чувствительность, это методичная психическая атака, — отрезала Уэнсдей. — Но это лишь часть проблемы. Только что в мастерскую явилась Анна Вайт. Она выбрала рисование как внеклассное занятие и буквально вломилась туда, заявив, что не хочет мешать нашей «романтической встрече».
Уэнсдей сбросила пальто на спинку стула, её скулы остро очертились в тусклом свете ламп.
— Она метит территорию, Энид. Она лишила меня доступа к Ксавье как к источнику информации, превратив его студию в свой филиал «солнечного света». Это стратегический захват и изоляция свидетеля.
Энид медленно отложила телефон на подушку. Она присела на кровати, и на её лице медленно, как проявляющееся фото, расплылась хитрая, почти победная улыбка.
— Подожди... — Энид подалась вперед. — Дай мне это переварить. Ты пришла к Ксавье. Вы были там одни, в полумраке, среди красок и тайн... И тут входит Анна — красивая, милая, безупречная Анна — и застает вас двоих. И ты сейчас так... эм... интенсивно злишься на то, что она там осталась?
— Я злюсь на то, что мой единственный информатор теперь под её круглосуточным надзором! — вспыхнула Уэнсдей, чьи пальцы судорожно сжались в кулаки.
Энид издала протяжный, многозначительный звук «М-м-м-м», который Уэнсдей ненавидела больше, чем поп-музыку.
— Похоже, Уэнсдей Аддамс... ревнует? — Энид хихикнула, прикрыв рот ладошкой, её глаза заискрились азартом. — О мой бог, это оно! Ты ревнуешь Ксавье к Анне! Поэтому она тебя так бесит. Не потому что она «шпионка», а потому что она перехватила внимание твоего главного фаната!
Уэнсдей медленно повернулась к подруге. Если бы взглядом можно было расщеплять атомы на составляющие, от Энид осталось бы только розовое облако пыли.
— Твоя способность превращать серьезное расследование в дешевый любовный роман для домохозяек достойна патологоанатомического исследования, Энид, — прошипела Уэнсдей. — Ревность — это химический дефект, свойственный слабым и неуравновешенным умам. Я говорю о безопасности школы и о том, что эти двое — Анна и Александр — ведут партию, правил которой мы не знаем.
— Ну конечно, конечно, — Энид снова схватила телефон, её пальцы зашевелились по экрану с удвоенной скоростью. — Так я и напишу Аяксу. «Уэнсдей в ярости, потому что новенькая переключила внимание художника на себя». Это же просто социальная бомба, Уэнсдей!
Уэнсдей со свистом выдохнула, подавляя желание запустить в телефон подруги чем-нибудь тяжелым. Она подошла к своей печатной машинке и с силой вставила чистый лист. Гулкий щелчок каретки прозвучал как выстрел.
— Пиши что хочешь. Но когда этот «солнечный свет» начнет выжигать тебе сетчатку, не надейся, что я предложу тебе повязку на глаза.
Она с силой ударила по клавишам, наполняя комнату агрессивным стрекотом. «Объект Анна Вайт: использует тактику социального доминирования для изоляции ключевых целей... Под подозрением: использование Ксавье Торпа в качестве ментального проводника для манипуляций Александра Блэка...»
Глава: Архитектура манипуляций
Прошла неделя, и Невермор, казалось, окончательно капитулировал перед очарованием Анны Вайт. Школьная рутина вошла в ту стадию, когда даже самые странные вещи становятся привычными, впитываясь в камни академии. По утрам коридоры наполнялись запахом сырого камня и крепкого кофе, а за высокими готическими окнами кружил всё тот же бесконечный серый туман, скрывающий очертания леса.
Коридоры старого корпуса в этот час напоминали внутренности уснувшего чудовища: холодные, гулкие и пропитанные ароматом вековой пыли. Уэнсдей Аддамс передвигалась по ним с грацией призрака, чьи шаги не тревожили даже самую чуткую пыль на паркете. Её мысли, упорядоченные и острые, как хирургические инструменты, были сосредоточены на Анне Вайт. В биографии этой девушки зияли пустоты, которые Уэнсдей намеревалась заполнить, чего бы ей это ни стоило — даже если бы пришлось вскрыть саму реальность.
Путь привел её к массивной дубовой двери мастерской Ксавье Торпа. Дверь была слегка приоткрыта, выпуская в коридор тонкую полоску тусклого света, пахнущую разбавителем для красок и старой тревогой. Уэнсдей замерла, вжавшись в нишу стены. Её черное пальто слилось с густыми тенями, превращая её в невидимого, лишенного дыхания наблюдателя.
Изнутри донесся голос Ксавье — ломкий, пропитанный тем сортом беспокойства, которое обычно предшествует либо великому свершению, либо катастрофе.
— Ты уверена, что это сработает? — спросил он, и Уэнсдей услышала сухой шорох холста. — Она не из тех, кто ценит обычные жесты. Цветы, пустые разговоры... это для неё как белый шум. Она просто пройдет мимо, не заметив.
— Поверь мне, — отозвался мягкий, обволакивающий голос Анны. В её интонациях слышалась странная, почти материнская уверенность, от которой у Уэнсдей потяжелели веки. — Ей не нужны жесты, Ксавье. Ей нужна твоя внутренняя опора. Твоя непоколебимость. Если ты позволишь себе хотя бы тень колебания, она почувствует это, как акула чувствует кровь, и просто раздавит тебя.
Уэнсдей прищурилась в темноте. «Раздавит». Это определение ей почти понравилось — оно было точным, если бы не контекст, ускользающий от её понимания.
— Ты должен доказать ей, что ты — её достойный партнер, а не просто очередной фанат, застывший в немом восторге, — продолжала Анна. По звуку легких шагов Уэнсдей поняла, что девушка расхаживает по мастерской, изучая работы Ксавье. — Сила притягивает силу. Ты должен стать для неё загадкой, которую ей захочется разгадать, а не открытой книгой на скучном языке.
— Но Блэк... — в голосе Ксавье прорезалась глухая неприязнь, смешанная с бессилием. — Этот парень постоянно крутится рядом. Он как тень, которую невозможно прогнать. Он молчит, но его присутствие перекрывает кислород.
Наступила короткая пауза. Уэнсдей затаила дыхание, ощущая, как внутри зашевелилось холодное, колючее любопытство.
— Забудь о Блэке, — голос Анны стал чуть суше, в нем промелькнул металл. — Александр — это стихия, с которой бесполезно бороться в лоб. Сосредоточься на ней. Только на ней. Я помогу тебе подобрать идеальный момент. Всё должно произойти так, чтобы у неё не осталось выбора, кроме как признать твою значимость.
Уэнсдей почувствовала, как по затылку пробежал знакомый холодок. «Подобрать момент», «не осталось выбора»... В её сознании, привыкшем искать во всём двойное дно, эти слова сложились в пугающую картину. Это не было похоже на дружеский совет. Это звучало как инструктаж перед захватом цели или планирование чего-то необратимого.
Она не видела лица Анны в этот миг, но могла поклясться, что та улыбается — той самой безупречной улыбкой, которая скрывает бездну. Уэнсдей не знала, что за стенами мастерской Анна Вайт всего лишь пытается вылепить из Ксавье того, кто сможет выдержать ледяной напор Аддамс. Для Уэнсдей это был сигнал к началу новой охоты.
Она бесшумно оттолкнулась от стены и исчезла в глубине коридора прежде, чем разговор внутри сменил тему. Если Анна Вайт решила играть в кукловода, она выбрала самого опасного зрителя в этом театре теней. И Уэнсдей не собиралась ждать, пока занавес поднимется.
Глава: Театр приманок
Тихо развернувшись и оставив позади мастерскую, наполненную шепотами Анны, Уэнсдей направилась во внутренний двор. Ей нужно было вдохнуть холодного воздуха, очищенного от запаха разбавителей и чужих амбиций.
Там её уже ждала Энид. Дождь почти стих, превратившись в едва уловимую морось, оставив после себя лишь тяжелую влажность и запах прелой листвы, поднимающийся от старых камней. Они стояли у каменной балюстрады, когда из главного входа вышла та самая пара, чья динамика теперь напоминала Уэнсдей сложный механизм с невидимыми шестеренками.
Ксавье и Анна шли в сторону библиотеки. Ксавье нёс её альбом для рисования, и в его походке появилась забытая уверенность. Заметив Уэнсдей, он на мгновение замедлил шаг и тепло улыбнулся ей — не той виноватой, затравленной улыбкой, что раньше, а открыто и дружелюбно, как человек, который наконец нашел твердую почву под ногами.
— Привет, Уэнсдей! Энид! — кивнул он, проходя мимо.
Анна, шедшая рядом, грациозно поправила кардиган и тоже кивнула девочкам, сияя своей безупречной, фарфоровой улыбкой. В её облике не было ни капли того жесткого кукловода, которого Уэнсдей слышала за дверью мастерской всего несколько минут назад.
Но в этот самый момент, когда Ксавье увлеченно рассказывал Анне о какой-то новой технике грунтовки, Анна едва заметно повернула голову. На ступенях школы, прислонившись к массивной колонне, затененной выступом крыши, стоял Александр Блэк. Он лениво листал старую книгу в потертом кожаном переплете, казалось, полностью погруженный в чтение.
Анна посмотрела прямо на него. Это был короткий, острый, почти вызывающий взгляд, лишенный всякого дружелюбия. В нём читалось холодное любопытство экспериментатора: «Ну и как долго ты сможешь сохранять это равнодушие? Заденет ли это тебя, Александр?» Она явно искала трещину в его безупречном фасаде, ждала вспышки ревности или хотя бы недовольного жеста, который подтвердил бы, что он всё еще человек, а не ледяная статуя.
Блэк, почувствовав этот взгляд, медленно перелистнул страницу. Бумага сухо зашуршала в тишине двора. Он не поднял головы, не шевельнулся, но уголок его губ едва заметно дрогнул в тени. Он знал, что на него смотрят. Он знал, что Анна использует Ксавье как приманку, как живой щит или разменную монету. И он продолжал играть роль скучающего зрителя, доводя её этим до безмолвного, скрытого за улыбкой бешенства.
После этой безмолвной дуэли во дворе в воздухе Невермора словно натянулась невидимая струна. Уэнсдей чувствовала это кожей — то самое затишье, которое всегда предшествует удару молнии. Энид всё ещё что-то щебетала про «исцеление Ксавье» и про то, как «Анна хорошо на него влияет», но её голос доносился до Уэнсдей словно сквозь слой ваты.
Уэнсдей провожала взглядом уходящую пару, думая о том, что в этой школе стало слишком много декораций и слишком мало правды. Анна Вайт была белым шумом, за которым скрывался крик. Александр Блэк был пустотой, которая этот крик поглощала. А Ксавье... Ксавье был всего лишь холстом, на котором они оба пытались написать свою версию финала.
— Идем, Энид, — прервала она восторги подруги. — Наблюдать за чужой дрессировкой становится утомительно. Нам нужно подготовить собственные ловушки.
Школьная рутина следующих дней напоминала Уэнсдей медленное погружение в болото, затянутое ряской фальшивого благополучия. Анна Вайт окончательно оккупировала социальное пространство академии. Её смех слышался в каждом коридоре, её советы по ботанике обсуждали даже угрюмые оборотни, а Ксавье... Ксавье превратился в её личную тень, добровольно запертую в золоченой клетке её внимания.
Александр Блэк же оставался монолитом. Он появлялся на занятиях вовремя, его ответы были пугающе точными, а его молчание — абсолютным. Он больше не смотрел на Уэнсдей. Он просто присутствовал, как гравитация, незаметно, но неотвратимо подчиняя себе всё вокруг.
Для Уэнсдей эта тишина была невыносима. Её дар, её единственное оружие, был заблокирован «стерильным холодом», который теперь ощущался как физическая преграда внутри её черепа.
Вечером четверга, когда небо над Невермором налилось цветом застарелого синяка, Уэнсдей снова начала приготовления.
— Ты с ума сошла, — прошептала Энид, наблюдая, как Уэнсдей расставляет на полу не свечи, а чаши с ледяной водой и солью, выстраивая геометрически выверенный контур. — Ты видела себя после прошлого раза? Твои глаза неделю были красными, а подушку пришлось сжечь, потому что чёрные пятна не отстирывались!
— Прошлый раз я пыталась постучать в дверь, — холодно отозвалась Уэнсдей, доставая из шкатулки старый, потемневший от времени аметист. — В этот раз я использую таран. Если Блэк установил блок, я пройду сквозь него, даже если мне придется выжечь собственные нервные окончания.
— Уэнсдей, пожалуйста, — Энид встала между ней и её импровизированным алтарем. В глазах оборотня застыли слезы. — Я чувствую это. Каждый раз, когда ты пытаешься «прорваться», ты словно бьешься головой о скалу. Прекрати, пока ты не сломала что-то внутри себя навсегда.
— Если я останусь слепой, я уже буду сломана, — Уэнсдей мягко, но непреклонно отодвинула подругу. — Садись на кровать и не прерывай круг. Чтобы ни случилось.
Она села в центр, сжав аметист в ладонях так сильно, что грани камня впились в кожу. Уэнсдей закрыла глаза и нырнула в собственную бездну.
На этот раз она не искала образы Анны или Александра. Она направила всю свою ментальную ярость, всё свое отчаяние в одну точку — в тот самый «белый шум», который теперь заменял ей пророческие видения. Она требовала отката реальности, она жаждала увидеть правду, скрытую за белизной.
Удар пришел беззвучно.
Это не было видением. Это была стена абсолютного, вакуумного ничто. В ушах раздался оглушительный, на грани ультразвука, свист, от которого кровь застыла в жилах. Перед глазами вспыхнул ослепительно-белый, стерильный свет, лишенный теней. Уэнсдей почувствовала, как её сознание буквально вышвыривает из собственной головы, словно тело стало чужеродным объектом, не имеющим права на доступ к истине.
Она не увидела прошлого. Она не увидела лиц. Только бесконечную, ледяную пустоту, которая пожирала её дар секунду за секундой.
Мир вокруг стал серым и расплывчатым. Уэнсдей захлебнулась воздухом, её тело выгнулось дугой, а пальцы судорожно впились в доски пола, скребя дерево до крови. Когда она рухнула обратно, её грудь едва вздымалась.
— Уэнсдей! — вскрик Энид донесся до неё будто из-под толщи воды.
Уэнсдей попыталась подняться, но мир вращался в безумном ритме. Она чувствовала странную, тяжелую влагу, стекающую по щекам. Она была гуще и теплее обычных слез. Она пахла старым металлом и печатной краской.
— О боже... — Энид упала перед ней на колени, закрыв рот руками.
Уэнсдей коснулась своего лица. Пальцы мгновенно стали угольно-черными. Из её глаз, не переставая, медленно и мучительно вытекали густые черные струи, пачкая пол и воротник школьной формы. Это были не слезы печали. Это была её собственная магия, которую некая внешняя сила превратила в гниль и заставила её тело отторгать.
— Ничего... — прохрипела Уэнсдей, глядя на свои почерневшие руки сквозь пелену. Каждое слово давалось ей с трудом, словно горло забило сажей. — Я ничего не увидела. Только белизну. Он... он не просто закрыл дверь. Он сжег мост.
— Это не мост, Уэнсдей! Это твои глаза! — Энид лихорадочно схватила полотенце, пыталась вытереть лицо подруги, но черные следы лишь размазывались, въедаясь в бледную кожу, как несмываемое клеймо позора.
Уэнсдей посмотрела в зеркало. Её взгляд был пустым, а по лицу бежали две глубокие траурные дорожки. Каждая попытка видения теперь превращалась в акт физического осквернения.
— Значит, зрение больше не мой инструмент, — прошептала она, и в её голосе, несмотря на слабость, прорезалась ледяная сталь. — Если Александр Блэк ослепил меня, я буду действовать на ощупь. И первое, чего я коснусь, будет его прошлое. Даже если мне придется искать его в могилах.
