Полная версия
Александр Тоцкий
Невермор Кровь и Пепел
Глава 1: Поместье Аддамс
Обитель вечных сумерек
Дорога к поместью Аддамс не значилась на обычных картах — она была слишком своенравной для топографических прихотей смертных. Путь проявлялся лишь тогда, когда небо затягивало тяжелыми свинцовыми тучами, а придорожные птицы разом смолкали, предчувствуя нечто большее, чем просто грозу. По обе стороны узкого шоссе тянулись древние, скрюченные артритом деревья; их голые ветви, подобные истощенным пальцам, то и дело царапали лакированные бока шестиколесного «Кадиллака», словно пытаясь оставить автограф на его безупречной черной поверхности.
Когда впереди, подобно челюстям гигантского скелета, замаячили кованые ворота, увенчанные фамильным гербом, густой туман послушно расступился. Поместье Аддамс не просто стояло на холме — оно довлело над ним, являя собой памятник мрачному величию. Особняк был возведен из тяжелого, почти угольно-черного камня. Местные историки шепотом уверяли, что его привезли из руин заброшенного аббатства в Уэльсе — того самого, где безумные монахи якобы вызывали дьявола, надеясь, что тот поможет им обыграть саму Смерть в шахматы. Этот камень обладал пугающим свойством: в ливень он жадно впитывал влагу, но никогда не намокал, лишь покрывался тонкой испариной, словно мраморная статуя в душном склепе.
Фасад здания — асимметричный, угловатый и изломанный — напоминал лицо грешника, пережившего визит к палачу-эстету. Башни разной высоты торчали под неестественными углами, пронзая низкое брюхо облаков острыми сланцевыми шпилями. Балконы опасно нависали над невидимыми в тумане пропастями, а лепнина в виде горгулий не просто украшала карнизы — она скалилась. Если путник решался долго всматриваться в их окаменевшие морды, он мог заметить, как твари моргают — медленно, по одной, в разное время, словно перемигиваясь друг с другом за спиной у гостя. Витражные окна, похожие на немигающие глаза древнего божества, отражали лишь серую пустоту, а плющ, обвивавший стены цвета полночной сажи, больше напоминал застывшую сеть вен.
Воздух здесь был иным: плотным, неподвижным, пропитанным ароматом сырой земли, вековой пыли и едва уловимым, горько-сладким шлейфом яда мандрагоры.
Главный вход — массивные двойные двери из черного дуба — был окован железом, которое, по слухам, переплавили из оград старинного кладбища, закрытого из-за «аномальной активности». Ручки дверей, выполненные в виде сцепленных в вечном объятии скелетов, казались ледяными. Прикосновение к металлу оставляло на коже легкое, едва заметное жжение — не больно, но достаточно, чтобы гость осознал: с этого момента он больше не хозяин своей судьбы. Он — заложник этого дома.
Внутри особняк встречал гулким эхом и величественным запустением. Массивная дверь закрылась с глухим, окончательным звуком, отсекая внешний мир. Холл представлял собой симфонию теней. Стены, обитые панелями из темного дерева, казалось, активно впитывали свет немногих свечей, оставляя лишь глубокие, бархатистые провалы в углах. Огромная люстра, скованная из потемневшего железа и украшенная хрусталем, который не видел чистки столетиями, висела на толстой цепи, напоминая затаившегося под потолком паука. Каждый шаг по истертому паркету отдавался коротким, сухим стоном. Дом не просто скрипел — он ворчал, пробуждаясь от вечного покоя, и в этом ворчании слышалось предупреждение: у этой Истории острые зубы и очень длинная память.
В гостиной, где пламя в камине всегда горело странным, чуть зеленоватым оттенком, Гомес и Мортиша предавались своему ежедневному ритуалу.
Гомес Аддамс был воплощением неукротимой, почти пугающей энергии. Его невысокий, крепко сбитый силуэт в безупречном костюме в тонкую полоску постоянно находился в движении. Усы, острые, как два черных лезвия, подергивались в такт его мыслям, а в глазах горел огонь, который не смогла бы потушить ни одна буря. Он был похож на заведенную пружину, готовую в любой момент выстрелить каскадом восторженных комплиментов в адрес своей жены или звоном фехтовальных шпаг.
Мортиша же была его полной противоположностью — тихим эпицентром шторма. Её черное платье облегало фигуру, словно вторая кожа, переходя внизу в причудливые лохмотья, напоминающие щупальца осьминога. Она никогда не шла — она скользила. Её пальцы, длинные и тонкие, двигались с хирургической точностью, пока она «обезглавливала» свои любимые розы, оставляя в вазе лишь шипастые стебли.
— Cara mia, — пророкотал Гомес, перехватывая её руку, — ты видишь этот грозовой фронт над головой нашей дочери? Это лето обещает быть восхитительно невыносимым. Мортиша лишь загадочно улыбнулась, её взгляд был устремлен на лестницу, ведущую в башню. — Взгляни, Гомес, — прошептала она, и её голос прозвучал как шелест шелка по могильной плите. — Уэнсдей молчит уже три дня. Эта тишина настолько глубока, что я почти слышу, как рушатся её надежды. Это так поэтично.
Там, в своей комнате, погруженной в стерильный мрак, Уэнсдей Аддамс вела свою собственную войну. Её обитель была храмом аскетизма и меланхолии. Стены, выкрашенные в цвет грозового неба, были увешаны гравюрами с изображениями средневековых казней, а в углу замерло чучело медведя со специально искаженной, свирепой мордой.
Уэнсдей сидела за массивным дубовым столом, перед ней лежал единственный предмет, нарушавший идеальный порядок — пожелтевший клочок бумаги с загадочным посланием, полученным в конце прошлого семестра. Она была воплощением застывшего времени. В свои шестнадцать она обладала той редкой, пугающей красотой, которая встречается на портретах давно забытых предков. Её кожа, лишенная малейшего намека на загар, напоминала лепестки белой лилии, расцветшей в склепе. Две тугие косы, черные, как смоль, обрамляли лицо с острыми скулами и глазами цвета бездонных колодцев. В этих глазах не было детской наивности — лишь холодный, аналитический ум, который препарировал реальность с жестокостью патологоанатома. Она сидела идеально прямо; казалось, даже её тени было запрещено шевелиться без приказа.
Перед ней на столе лежал пожелтевший листок, ставший её персональным проклятием на всё лето. Одно-единственное слово: «Конец?» и две лаконичные буквы подписи — «А.В.».
Взгляд Уэнсдей невольно сфокусировался на пустоте, и в её памяти, словно проявленный снимок, возник образ Александра Блэка. Она отчетливо помнила его руку в тот последний день в Неверморе. На его пальце красовался массивный перстень из черненого серебра — вещь настолько древняя и тяжелая, что она, казалось, имела собственный вес в пространстве. В самом центре кольца, в окружении сплетенных, острых терниев, выделялась латинская буква «V», залитая кровяно-красной эмалью. Этот символ выглядел хищным, как клеймо, оставленное на самой плоти времени.
Связь между этим «V» на перстне Блэка и инициалами «А.В.» в записке была слишком очевидной, чтобы быть случайностью. Уэнсдей чувствовала, как внутри неё разгорается азарт охотника.
Всё лето она провела в пыльных лабиринтах семейной библиотеки, превратив каникулы в масштабное расследование. Уэнсдей перерыла сотни томов: от генеалогических древ европейской аристократии до полуистлевших дневников своих предков. Её пальцы, испачканные в вековой саже и типографской краске, перелистывали старые подшивки газет, выискивая упоминания о роде Блэков или о тайных обществах, использующих символ тернового венца. Она искала зацепку в архивах «Беладонны», в тайных записях своего отца, даже в старых атласах, где границы государств давно стерлись. Она надеялась найти хоть крупицу информации, которая объяснила бы природу силы Александра и его истинную роль в событиях, которые только начинали разворачиваться.
Но дом хранил молчание. Древние книги по некромантии и оккультизму охотно делились рецептами ядов, но упорно скрывали правду о человеке, который осмелился бросить ей этот вызов. Отсутствие ответов жгло её изнутри сильнее, чем любая физическая боль. Уэнсдей ненавидела проигрывать, а еще больше она ненавидела неизвестность.
Между часами, проведенными за архивами, Уэнсдей возвращалась к столу. Она медленно протягивала бледную руку и касалась кончиками пальцев листка с надписью «Конец?». Глаза закрывались, дыхание замедлялось. Она ждала того самого резкого, конвульсивного толчка, который вышвырнет её сознание в пучину видения..Секунда. Десять секунд. Минута. Ничего. Только тишина дома и далекий звук взрыва из подвала — это Пагсли, младший брат с вечно растрепанными волосами и неуемной тягой к разрушению, в очередной раз пытался усовершенствовать свою пороховую смесь. Уэнсдей резко отдернула руку. Все лето она повторяла это сотни раз. Находясь здесь, в поместье, она чувствовала себя запертой в вакууме. Её дар ясновидения молчал, словно насмехаясь над ё нетерпением.
— Конец... — прошептала она, и её голос в пустой комнате прозвучал как приговор. — Нет. Это только начало.
Единственным, что связывало её с внешним миром, был смартфон — устройство, которое Уэнсдей считала верхом цифровой пошлости. Однако для Вещи этот предмет стал окном в иную реальность. Поскольку Уэнсдей принципиально не прикасалась к гаджету, Вещь взял на себя роль её негласного секретаря.
Все лето телефон не смолкал. Энид Синклер заваливала их сообщениями, полными ярких эмодзи и фотографий калифорнийских закатов. Ксавьер Торп присылал наброски новых картин, в которых неизменно угадывался силуэт Уэнсдей. Был и общий чат «Беладонн», где ученики Невермора делились кадрами своих каникул.
Уэнсдей официально презирала эту суету, но Вещь имел на этот счет свое мнение. Втайне от хозяйки, пока та погружалась в чтение некрологов, он активно участвовал в жизни чата. Его пальцы с невероятной скоростью барабанили по экрану, отвечая на реплики друзей. Иногда он даже отправлял в группу фотографии: то вид из окна башни, то собственные пальцы на фоне фамильного серебра, создавая иллюзию того, что Уэнсдей всё еще «в сети».
— Напиши Энид, что её оптимизм вызывает у меня физическую тошноту, — холодно бросила Уэнсдей, заметив очередную вспышку экрана.
Вещь на мгновение замер, балансируя на краю стола, а затем послушно застучал по стеклу. Он передал её слова почти дословно, но в самом конце, скрыв экран от взгляда Уэнсдей, добавил короткое, едва заметное приветственное движение — жест, который сохранял ту хрупкую нить дружбы, которую Уэнсдей так упорно пыталась перерезать.
Гордость и тени
Неделя до начала семестра тянулась как бесконечная пытка. Уэнсдей понимала: она зашла в тупик. Все её летние изыскания в библиотеке, все попытки вызвать видение, терзая пальцами пожелтевший листок, были лишь бегом на месте. В голове, словно навязчивый шепот, всплывал голос Александра Блэка, его холодный, пронзительный тон:
«Все эти смерти, все эти шрамы на теле школы... они ложатся и на твою совесть. Твоё упрямство ослепило тебя. Если бы ты нашла в себе силы поговорить с матерью, ты бы знала о Хайдах десятилетия назад...»
Эти слова ядом разливались в мыслях. Уэнсдей ненавидела признавать чужую правоту, а правоту Блэка — особенно. Каждое утро она обещала себе, что справится сама, но каждый вечер тишина библиотеки насмехалась над ней. Идея обратиться к Мортише казалась ей актом капитуляции, признанием собственного поражения.
Наконец, когда раздражение стало почти осязаемым, Уэнсдей направилась в оранжерею. Воздух здесь был тяжелым от аромата гниющих орхидей. Мортиша стояла у высокого окна, залитого тусклым пурпурным светом закатного неба. Она методично опрыскивала ядовитым составом свои любимые плотоядные растения, и каждое движение её рук было наполнено пугающим изяществом.
Уэнсдей замерла в нескольких шагах от неё, сцепив руки за спиной так крепко, что костяшки пальцев побелели. Слова застревали в горле, словно осколки стекла.
— Я искала ответы всё лето, — начала она. Голос звучал сухо, почти механически — единственная возможность скрыть ту унизительную беспомощность, что разрывала её изнутри. — О перстне с буквой «V» в терниях... и об инициалах «А.В.».
Она сделала паузу, борясь с желанием просто развернуться и уйти. Просить было больно. Физически больно. — Ты когда-нибудь встречала такой символ? Или кого-то... с такими инициалами? — она выдавила эти вопросы, глядя не на мать, а на капли яда, стекающие по листьям.
Мортиша медленно прекратила работу. В оранжерее повисла такая плотная тишина, что было слышно, как бьется о стекло заблудившаяся ночная бабочка. Она повернулась к дочери, и в её взгляде не было торжества — лишь глубокая, печальная мудрость.
— Кровь в терниях... — Мортиша покачала гладкой головой. — Нет, Уэнсдей. Я никогда не видела этого перстня и не знаю никого из нашего круга, кто носил бы имя «А.В.».
Она сделала шаг вперед. Воздух вокруг неё всегда казался на несколько градусов холоднее. — Твои попытки вызвать видение... я чувствую их эхо по всему дому, милая. Это похоже на крик в пустоту. Будь осторожнее. Видения — это не инструмент, это часть твоего естества. Пытаясь вырвать их силой, ты лишь истощаешь себя. Ты становишься бледной тенью самой себя, а ответы... они приходят не тогда, когда мы их требуем, а тогда, когда мы готовы их принять.
В этом коротком предостережении, в мягком шелесте её голоса прозвучало нечто, что заставило Уэнсдей на мгновение опустить невидимый щит. Это была не просто забота, а признание их общей, темной природы. Но искренность пугала Уэнсдей больше, чем любая угроза. Она почувствовала, как горло перехватило от странного, колючего чувства — смеси благодарности и ярости за то, что она всё-таки оказалась здесь, в роли просительницы.
— Значит, это всё было зря, — бросила она, резко разворачиваясь. Внутри закипала новая волна злости на свое бессилие, на Блэка, на этот дом.
— Александр Блэк, — вдруг произнесла Мортиша.
Уэнсдей замерла, её плечи напряглись. — Нет, мама. Ты не слушала. Я же сказала: инициалы — «А.В.». Александр Блэк здесь ни при чем. Его фамилия начинается на «Б».
— Александр Блэк, — повторила Мортиша, но на этот раз её голос изменился. В нем появилась странная, вибрирующая нота. Она не смотрела на дочь. Её взгляд был прикован к стеклу, за которым бушевал чернильный туман.
Уэнсдей, охваченная внезапным предчувствием, подошла к окну. Её сердце, обычно бьющееся в ритме похоронного марша, пропустило удар.
Там, за коваными копьями ворот, стоял он. Свет далекой молнии на мгновение разорвал тьму, и Уэнсдей увидела его — высокий, идеально неподвижный силуэт в черном пальто. Его темные волосы казались частью самой ночи, а бледное, аристократичное лицо выглядело как маска, высеченная из мрамора. Он не двигался, просто смотрел на дом, и это спокойствие пугало больше, чем если бы он пытался выломать ворота.
— Он стоит возле наших ворот, — тихо закончила Мортиша.
Уэнсдей почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд. Весь воздух в оранжерее будто выкачали. Блэк не просто нашел её — он пришел туда, где она считала себя в безопасности. Лето закончилось раньше срока.
Тяжелые кованые ворота поместья, скованные ржавчиной и временем, отворились с пронзительным, душераздирающим скрипом, который эхом пронесся над спящими холмами. Александр Блэк вошел на территорию Аддамсов. Он шел по главной аллее медленно, почти торжественно. Его темный силуэт четко выделялся на фоне клубящегося тумана, а каждый шаг по гравию звучал размеренно и уверенно. Казалось, сама природа вокруг него замирала: даже хищные растения в саду не смели пошевелиться, когда он проходил мимо.
Дойдя до массивной дубовой двери, он не стал искать звонок. Тяжелый удар дверного молотка заставил Ларча прервать свое величественное бездействие. Огромный дворецкий медленно, со стоном петель, отворил дубовую дверь. На пороге, в ореоле ночного тумана, стоял Александр Блэк.
Гомес, услышав шум, мгновенно оказался в холле. Его глаза азартно блеснули, когда он узнал гостя.
— О, я помню вас, юноша! — Гомес широко развел руки, словно приветствуя саму тьму. — Вы тот самый Блэк. Александр Блэк. Директор Уимс отзывалась о вас как о... — Гомес на мгновение запнулся, подбирая достаточно острое слово, — ...как о самом многообещающем образце добродетели в Неверморе.
Александр вежливо улыбнулся. Его лицо было бледным и спокойным, как маска. — Именно так, мистер Аддамс. Я одноклассник Уэнсдей. Решил заехать к вам в гости, раз уж был неподалеку. Вы ведь не против нежданных гостей в такой... атмосферный вечер?
— Против? — Гомес рассмеялся, и этот смех эхом отразился от высокого потолка. — Мы обожаем неожиданности, особенно те, что приходят из тумана без предупреждения. Заходите же, не стойте на пороге.
В этот момент на лестнице показались Мортиша и Уэнсдей. Они спускались синхронно, словно две тени, скользящие по стене.
— Дорогая, ты помнишь этого мальчика? — восторженно воскликнул Гомес, обращаясь к супруге. — Александр Блэк почтил нас своим присутствием!
— Да, — Мортиша остановилась на середине лестницы. Её взгляд, тяжелый и проницательный, замер на фигуре юноши. — Сложно забыть кого-то с настолько... безупречно выглаженной совестью. Приветствую вас в нашем скромном склепе, Александр.
Блэк чуть склонил голову, демонстрируя идеальную выправку. Когда его взгляд переместился на Уэнсдей, стоявшую чуть позади матери, его лицо осталось непроницаемым.
«— Здравствуй, Уэнсдей», — произнес он. Голос звучал ровно, но вопрос, который последовал далее, ударил её сильнее, чем она ожидала: — Как прошло твое лето? Надеюсь, оно было достаточно безрадостным?
Уэнсдей замерла на последней ступени. Она мгновенно уловила скрытую в его тоне усмешку, тонкую, почти невидимую издевку. Он знал. Каким-то образом он знал, что всё её лето превратилось в бесплодную попытку разгадать его тайну. Он знал о её бессилии, о молчании её видений и о пыльных стопках книг, которые так и не дали ответа.
Её взгляд инстинктивно скользнул по его рукам. Она искала тот самый перстень из черненого серебра с кровавой буквой «V», который врезался ей в память. Но пальцы Александра были пусты. На его руках не было ни одного украшения, только бледная кожа и безупречные манжеты. Отсутствие кольца обескураживало еще больше, чем его наличие — словно он намеренно стер единственную улику, которая у неё была.
— Мое лето было наполнено тишиной и пылью старых архивов, Александр, — холодно ответила она, скрестив руки на груди. — Но ты здесь явно не для того, чтобы проявлять вежливость. Что изменилось с нашей последней встречи?
— Ужин будет готов через пятнадцать минут, — пропела Мортиша, бросив на Ларча многозначительный взгляд. — Кузен Итт как раз прислал нам свежих болотных слизней, и повару нужно время, чтобы они перестали сопротивляться.
Александр, чье лицо в тусклом свете холла казалось высеченным из слоновой кости, слегка поклонился. — В таком случае, мистер Аддамс, не будете ли вы против небольшой экскурсии? Поместье Аддамс — легендарное место среди тех, кто ценит... правильную архитектуру.
— Экскурсия! — Гомес восторженно хлопнул в ладоши. — Какое благородное любопытство!
— Поместье было заложено еще в те времена, когда охота на ведьм считалась приличным воскресным хобби! — восторженно вещал Гомес, размахивая руками. — Вот здесь, под этим гобеленом, находится потайной ход, ведущий прямиком в болото. Идеально для внезапного исчезновения или избавления от навязчивых налоговых инспекторов!
Александр шел рядом с Гомесом, сохраняя безупречную осанку. Его движения были пугающе точными. Когда они проходили мимо рыцарских доспехов, которые внезапно замахнулись секирой (любимая ловушка Гомеса для проверки реакции гостей), Блэк даже не вздрогнул. Он просто сделал едва заметный шаг в сторону, ровно настолько, чтобы лезвие прошло в паре миллиметров от его плеча, не задев ткани пальто.
— Впечатляющая механика, мистер Аддамс, — спокойно заметил Александр, бросив короткий взгляд на застрявшую в полу сталь. — Полагаю, пятнадцатый век?
— Шестнадцатый! — просиял Гомес. — Реставрация после небольшого пожара в инквизиции.
Мортиша скользила с другой стороны от Блэка, её глаза внимательно следили за его реакцией на «семейные реликвии». — А здесь у нас галерея предков, — она указала на длинный ряд портретов, с которых на гостя смотрели лица одно мрачнее другого. — Мой кузен Игнатиус. Был так привязан к своей жене, что после её смерти решил составить ей компанию... в том же гробу. Буквально через два часа.
Блэк остановился перед одним из портретов, внимательно изучая мазки масла. — Настоящая преданность редко встречается в наши дни, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная серьезность. — В наше время люди предпочитают сжигать мосты, а не ложиться в одну могилу.
В этот момент пол под их ногами ощутимо вздрогнул. Издалека, из самых глубин подвала, донесся приглушенный, раскатистый взрыв, за которым последовал звон разбитого стекла.
— О, не обращайте внимания, — отмахнулся Гомес, когда люстра над их головами жалобно звякнула. — Это Пагсли. Мальчик пытается создать вакуумную бомбу, которая не разрушает стены, а просто высасывает из комнаты весь кислород. Талантливое дитя!
Уэнсдей шла позади, чувствуя, как внутри неё нарастает раздражение. Она ждала, что Блэк выдаст себя хоть чем-то. В Неверморе он был мастером скрытых манипуляций, и сейчас она была уверена: его руки вот-вот потянутся к карману, чтобы оставить жучок или датчик. Она буквально видела в своем воображении, как он расставляет сеть камер, чтобы изучить их быт.
Словно прочитав её мысли, Александр внезапно остановился в темном углу коридора. Он медленно, демонстративно завел руки за спину, переплетая пальцы. Его ладони были пусты и открыты, а сам жест словно говорил: «Смотри, Уэнсдей, я не трогаю твои стены».
Она замерла, её глаза сузились. Этот жест бесил её больше, чем любая открытая угроза. Он не просто знал, что она за ним следит — он наслаждался её подозрительностью, превращая её бдительность в бессмысленную паранойю.
«— Ваша система безопасности... поэтична», — произнес Блэк, поворачиваясь к Гомесу, но его взгляд на долю секунды метнулся к Уэнсдей. — Однако она рассчитана на тех, кто хочет войти силой. Те, кто несет в себе пустоту, проходят сквозь такие стены, не задевая ни одной нити.
— Остроумно! — воскликнул Гомес, хлопая гостя по плечу (от чего Александр даже не пошатнулся). — У этого юноши есть вкус к метафорам, Мортиша!
— И к тайнам, мон шер, — добавила Мортиша, сузив глаза.
Внизу снова раздался гул гонга, на этот раз более настойчивый.
— Ужин! — провозгласил Гомес. — Идемте, Александр. Вас ждет наше гостеприимство, а Ларча — новые шрамы после готовки сегодняшнего блюда.
Столовая поместья Аддамс напоминала склеп, переоборудованный под пиршественный зал. Длинный дубовый стол, освещенный черными свечами, казался бесконечным в полумраке. В центре стола, на огромном серебряном блюде, покоилось нечто, напоминающее гигантского осьминога в густом багровом соусе. Щупальца всё еще лениво подергивались, словно протестуя против своего кулинарного предназначения.
За столом уже сидел Пагсли, чей вид был весьма потрепанным после экспериментов в подвале: одна бровь отсутствовала, а на щеке красовалось свежее пятно от сажи. Рядом на своей подставке замер Вещь, нервно постукивая указательным пальцем по скатерти.
Когда Александр вошел в зал, Гомес указал ему на почетное место. — Прошу вас, Александр! Сегодня у нас «Сюрприз из бездны». Надеюсь, вы не боитесь еды, которая способна дать сдачи?
Уэнсдей села напротив гостя, ожидая увидеть на его лице хоть тень брезгливости. Но Блэк лишь взглянул на стол и едва заметно приподнял бровь. Перед каждым гостем вместо обычных столовых приборов лежали стерильные хирургические инструменты: скальпели, зажимы и острые расширители.
— Оригинальный подход к сервировке, — спокойно заметил Александр.
Он взял скальпель. Его движения были настолько уверенными и отточенными, что Гомес на мгновение застыл с зажимом в руке. Блэк вскрыл плотную кожу «сюрприза» одним точным движением, не пролив ни капли лишнего соуса, словно проводил операцию на сердце. Он орудовал инструментами с такой легкостью и изяществом, будто ужинал в Букингемском дворце, а не препарировал монстра в доме Аддамсов.
Уэнсдей чувствовала, как внутри всё закипает. Он не просто вписывался в их мир — он доминировал в нем, оставаясь при этом вызывающе «чистым».
— Великолепно! — воскликнул Гомес, в восторге вонзая свой зажим в щупальце. — Посмотрите на эту технику! Мортиша, у парня руки палача с душой эстета!
Мортиша, грациозно потягивая вино цвета венозной крови, не сводила глаз с гостя. — Расскажите, Александр, что еще, помимо анатомии, привлекло ваше внимание в нашем доме?
Александр отложил скальпель и промокнул губы черной салфеткой. Его движения были пугающе размеренными.
