Музыка Нового Света. Том 2

— Ты его и правда не знаешь. Никто из нас не знает. Он всё же помог мне… Я думаю, он искренен.

— Искренен в своей любви к диким местам? Пастор-охотник и путешественник! — с сухой иронией заметил Джон.

— Нет… я не о том.

— А о чём? — не дождавшись ответа, он мотнул головой, будто пытаясь сбросить навязчивые мысли. — Послушай! Ты хоть осознаёшь, какой опасности себя подвергла? Ты оказалась так далеко! Я мог никогда тебя не найти, слышишь? Я же говорил… Что я буду делать без тебя, Амелия?

Она снова улыбнулась, и её потеплевший взгляд напомнил ему, что сестра до сих пор не способна воспринимать его, как взрослого мужчину. Он давно вырос, но она не может относиться к нему иначе. Это раздражало Джона. Иногда даже было мерзко. И ничего он с этим ощущением не мог поделать.

Именно поэтому, когда она вновь потянулась к нему, он резко увернулся. Вцепившись обеими руками в спинки скамеек, чтобы явственно чувствовать хоть какую-то опору, Джон резко выдохнул, будто ему вовсе стало больно говорить, но всё равно произнёс:

— Что бы там ни было, и что бы этот церковник несчастный с тобой не сделал, Амелия, я хочу… нет, я настаиваю, чтобы ты никуда больше с ним не ходила! Чтобы перестала думать о чёртовых ленапе и каких-то там песнопениях в диких лесах! Мне это не нравится, слышишь? Не нравится, что ты так спокойно на это реагируешь… Да ты взгляни на себя! Ты там умереть могла! Дура!

Последние фразы об обронил с едва сдерживаемой яростью, хотя и понимал, что не стоило так вести себя. Не из-за святости места, а потому, что Амелия не виновата в своём безумии. Она всегда была невиновна в том, что видела, слышала и ощущала. И неважно, что думали окружающие. Он и так на её стороне. Поэтому Джон подскочил, прошёлся туда-сюда около минуты, чтобы успокоиться, затем вернулся на место. Амелия всё так же смотрела на него, без тени обиды или осуждения. И это раздражало больше, чем если бы она посмела упрекнуть его.

Она понимала его состояние и приспосабливалась к нему. От этой мысли у юноши саднило горло, и какое-то время он не смотрел сестре в лицо. А затем она заговорила тихим голосом, который звучал почему-то тоскливо и беспомощно:

— Ты сомневаешься в том, что я рассказала, и я понимаю это. Ты не веришь, но хотел бы верить, потому что я твоя сестра, и ты меня любишь… Но, Джон, ты и не обязан верить. Не стыдись того, как расходятся наши миры, как мы смотрим на одни и те же вещи. Мы всё равно останемся семьёй, верно?

Всё, на что он был способен в тот момент — кивнуть да принять её руку, когда Амелия накрыла ладонью его пальцы, сжатые в кулак.

— Было ли то моё путешествие в прошлое реальным или нет — уже не имеет значения. Можно смотреть на него так, а можно сказать, что я всего лишь встретила своего врага в самый подходящий момент, и мы сразились так, как сражаются воины в битвах. А возможно, я всё-таки ушла так далеко, что попала на Вигрид. Помнишь? Ты рассказывал мне.

Джон взглянул на неё, удивлённый и мигом взбудораженный. Нет, она смотрела всё так же осознанно и была серьёзна. Невольно молодой человек кивнул в ответ, не зная, какие слова подобрать.

— Думаешь, во время путешествий я не слушала твои рассказы? — вздохнула она. — А я слушала. Сыны Муспелля встанут на месте битвы, именуемом Вигрид. Куда прибудут

Фенрир и Мировой Змей, и вместе с Локи, и все неистые великаны за ним, и спутники Хель…

Джон больно прикусил щёку с внутренней стороны. Он уже и не знал, что думать. Если для его сестры границы реальности и выдумки сотрутся, он даже не поймёт, когда именно. Ему этого не хотелось, не хотелось терять её и тем более признавать, что она безумна. И слова Мегеры, которая прошлым днём вышла из их дома, саркастично бросив: «Однажды мы все будем скучать по времени, когда немой лорд Стерлинг водил твою сестрицу вокруг пальца!» сейчас эхом отдавались в его сознании.

— Ты считаешь, что видела Вигрид? — упавшим голосом спросил Джон; на что Амелия лишь пожала плечами. — Тогда всё остальное могло быть отголосками битвы во время Рагнарёка… Как тени из прошлого нашей матери, ведь её предки упивались этими легендами, да?

Она кивнула и тепло улыбнулась ему:

— Только подумай, что сказали бы наши соседи, услышь они их: голоса из прошлого, утверждающие, что однажды настанет гибель всех богов… Вот и мне это всё казалось лишь сказками. Однако этот мир сам обрушивает на нас такие кошмары, что, желая скрыться от них подальше, мы ищем убежище даже в самых невероятных историях… Не переживай за меня, милый… Я просто… Я буду в порядке.

Воцарилась тишина, тяжёлая и неловкая. Зато у Джона было время поразмышлять. Может быть, всё действительно не так плохо? Сколько он знал сестру, она всегда наблюдала за миром отличимо от обычных людей. Когда он мальчишкой вспоминал легенды, рассказанные ещё стариком О’Ниллом, Амелия была среди немногих, кто интересовался историями об огненных великанах или Иггдрасиле. Сестра говорила, что родичи их матери никогда не забывали о своих корнях. И стоило Джону только вообразить бравых конунгов на их огромных драккарах, рассекающих морские волны, он уносился прочь в свой собственный дивный мир…

Амелия была дочерью своих родителей, как и он. Горячая кровь и впитанный с молоком матери дух воинов — вот их общая суть. И не было смысла разубеждать сестру в том, что именно предстало прошлой ночью перед её глазами. Хочешь не хочешь, а придётся смириться. И если столкновение с ленапе ей хоть как-то помогло…

Джон тяжко вздохнул. Он устал от переживаний, устал даже от размышлений. Амелия заметила его понурый вид и осторожно приобняла брата за плечи. Он попытался улыбнуться через силу, но вышло не очень, а иначе и не получалось.

Он мимолётно заметил, что дело шло к ночи, и напомнил о Магдалене. Как она вся распереживалась и из-за нервозности слегла с мигренью. Амелия тотчас же накинула на голову капюшон и поднялась вместе с братом, напоследок окинув взглядом пустоту церкви.

Позади кафедры мелькнула тень, и колыхнулись огоньки свечей под потолком, но они оба уже были достаточно далеко, чтобы не заметить этого.

Глава 24. Proelium

Восточный вечер шепчет, что король Норвегии, Инге II Бордссон, искал мирных отношений с дворянами, а взяв под опеку незаконнорождённого сына прошлого короля, положил конец гражданской войне. Хакон IV же позже испортил отношения с

Шотландией и начал войну за Гебриды…

Из дневников Тревора Смитта

***

К концу сентября 1764 года накалённая из-за переговоров с индейскими племенами ситуация в форте Ниагара и его окрестностях заметно улучшилась. В течение нескольких недель Томас становился свидетелем споров, громких речей, миролюбивых посиделок и подписания примирительных договоров многих сторон. В основном британцев, представителей короны, и племён Квебека вместе с сенека и ирокезами. Руководил всем этим долгим изнурительным процессом хитрый ирландец Уильям Джонсон, чей язык был подвешен больше, чем у самой опытной старой цыганки. Стерлинг и его компаньоны же выступали в роли переводчиков и блюстителей порядка. Фредерик Халсторн, несмотря на жуткую усталость, вёл ежедневные записи и весьма преуспел в бухгалтерских делах. Многие его заметки даже попали в провинциальные газеты.

Два месяца обитатели форта и так называемые гости пребывали в нём, как на иголках, прекрасно осознавая, что одна лишь ошибка — и всему хорошему, что было достигнуто с прошлого декабря, придёт конец. Джонсон изворачивался, как мог, дабы всем угодить, нередко прибегая к советам Стерлинга. Так, например, по его предложению чиновник обязал сенека выдать враждебных делаверов, взамен пообещав оружие и лекарства, и те согласились.

И вот, пришло время. Совет в Онтарио распустили, чтобы начать подготовку к военной экспедиции на север против остаточных враждебных племён, отказавшихся сотрудничать. На предложение Джонсона поучаствовать Томас ответил категоричным ≪нет≫.

— Мне и моим людям обещали помилование и свободу, если мы поможем разгромить французов и уговорить хоть кого-то из потаватоми сотрудничать, — повторил уже не в первый раз он. — Семилетняя война окончена, сэр. Мы сражались, как могли. Что же касается племени… Потаватоми Сен-Жозефа уже в ваших руках. Осталось только убедить их, что французы больше не станут помогать ни им, ни Понтиаку.

— Из вас получился бы хороший дипломат, — с усмешкой сказал на это Джонсон.

Тогда Томас, не задумываясь, с твёрдостью ответил:

— Это неправда, вы мне льстите, потому что последнее время нам везло. Но я ненавижу переговоры и политику короля. Мне нравилось грабить флот Георга, а не сражаться с индейцами для него.

Выслушав его, чиновник положил руку Стерлингу на плечо, похлопал пару раз подружески и произнёс, как можно тише, хотя в кабинете кроме них никого не было:

— Вы прекрасно осознаёте, к чему дело идёт, сэр. Налоги взлетят выше крыш, королевский флот начнёт патрулировать побережье, дабы пресечь неугодные торговые связи… Этот вездесущий контроль через океан скоро всем надоест — и ему придёт конец! Скажу вам по секрету, друг мой… Недалеко уже колониальное восстание и война за независимость… Вот, где ваша репутация сослужила бы конгрессу хорошую службу.

В словах Джонсона была своя правда, и Томас понимал это. Но прежде, чем разгорится новое пламя, ему хотелось поскорее вернуться домой. Если только Фоллинг Спринг можно было назвать домом. Впрочем, вопрос обжитости всегда решаем, были бы средства. А таковые теперь имелись. После переговоров с ирокезами Халсторн провёл удачную сделку с продажей шкур, и Томас начал подумывать о том, чтобы забыть об участке земли в Антриме и переехать с женой в Западную Виргинию, как только конфликт с Понтиаком будет улажен.

С этими на удивление приятными мыслями он покидал форт Ниагара в последние дни сентября. Отряд Стерлинга во главе с ним и незаменимым Альварадо выехал рано утром, а привал они сделали вблизи озера Эри уже под вечер, чтобы пополнить запасы на дорогу длиной в пять дней.

Со своего места на пригорке Томас видел заходящее солнце и кустистые облака над спокойным озером, их отражение в неподвижной воде и шестерых своих сопровождающих солдат британской армии. Они разбивали лагерь у воды, разводили костёр и болтали, такие молодые, но уже повидавшие многое на полях битв с местными племенами. Солдатам велено было дойти со Стерлингом, Альварадо и Халсторном до границы Антрима на юге, откуда было уже недалеко до Фоллинг Спринг, затем отправиться в Джорджтаун для дальнейшей службы.

От мыслей о предстоящей долгой дороге Томаса отвлёк вернувшийся Фредерик, он только что закончил кормить лошадей вместе с одним из солдат. Мужчина усаживался на свою меховую подстилку возле костра и ворчал, что «молодняк» не умеет обращаться с конской упряжью. Того гляди, мол, останутся они без ездовой силы, с пустой телегой.

Томас взглянул на старого товарища с усмешкой. Халсторн не был воином, заправский моряк из него тоже не получился. Начитанный и скромный, единственный сын старика Скрипа предпочитал кабинеты, пропахшие лампадным маслом, воском, и где воздух был наполнен шелестом страниц очередной учётной книги. Но умел он и приспосабливаться, как сделал это во время переговоров, и Стерлинг был бесконечно ему благодарен за то, что, невзирая на череду неудач и невзгод, оставался с ним.

— Какие планы по возвращению в поселение, мистер Халсторн? — спросил

Томас, отложив испанский кортик, который рассматривал в свете костра. — Продолжишь обживаться в Антриме? Или попробуешь себя в Олбани по совету Франклина?

— Мы так долго убегали от размеренной житейской суеты, что я и не задумывался.

Конечно, я предпочёл бы оставаться поближе к нашим людям, Томас. Может быть, в Антриме тоже найдётся для меня работа… Стерлинг хитро прищурился:

— Поближе к нашим людям? Или к нашей несравненной Мегере?

На его неприкрытый намёк Фредерик лишь пожал плечами да почесал тёмную с седыми прожилками бороду, будто засмущался. Оба мужчины тогда засмеялись, и Томас вдруг задумался. Он и сам оброс, давно не брился, и его борода росла, как назло, клочьями и неравномерно. Амелия никогда не обращала на это внимания, но он считал, что это его старит, особенно рядом с красивой молодой женой.

— О ней задумался? — поинтересовался Халсторн.

Томас поднял на него глаза, затем кивнул. Повисла тяжёлая пауза, своя для каждого, и прежде, чем бывший поверенный раскрыл рот, чтобы что-то сказать, со стороны послышались шаркающие шаги, и на свет лагерного костра вышел улыбающийся Эрнан де Альварадо. Кожаный мешок в его руках был мокрый, и пространство вокруг тут же заполнил запах озёрной рыбы.

— Какая красота! Это место ¡fabuloso! — восхищённо заявил он, встав перед огнём на колено. — А вот этого гиганта мне помог выловить один из наших compañero. Кажется, это знаменитый местный лосось с алыми боками.

Он вытащил из мешка и вправду внушительных размеров рыбу и принялся тут же ловко очищать её одним из своих многочисленных миниатюрных клинков, которые повсюду таскал с собой ещё со времени плавания через Атлантику. Альварадо славился не только игривым нравом и искусным владением шпагой, но и умением добиваться от местной фауны самых изысканных даров, где бы он ни путешествовал.

Вскоре, наблюдая за тем, как поджаривается рыба над костром, бывшие пираты завели разговор о возвращении домой, о планах до конца года, даже отшутились, когда испанец настойчиво предложил товарищам по пол кружки выдержанного бренди, который он стащил у офицеров из форта. Томас повеселел, глядя, как Альварадо одной рукой умудрялся переворачивать рыбу, а в другой держал напиток. Даже сейчас, при прохладном ветре, одет он был в излюбленную белую рубашку нараспашку, жилет да алые штаны с широким поясом, в который он, ещё будучи юнцом, прятал украденные у богатеев драгоценности. Привычка таскать чужие золото и бумаги оставалась у испанца и по сей день, и это умение в своё время не раз спасало Диомара от неприятностей.

Так при лунном свете, на фоне темнеющих вдали вершин деревьев, трое давнишних друзей ударились в воспоминания о прошлом, о разгульной жизни меж двух континентов, о поминках погибших товарищей, за чем незаметно прошло несколько часов. На берегу давно стихли разговоры молодых солдат, кто-то уже похрапывал в тон громкого жужжания водных насекомых. Костёр на пригорке начал затухать, и Томас с трудом уговорил Альварадо поспать хоть до восхода солнца.

Стерлинг развернул свой походный плащ, который использовал в качестве одеяла, уложил голову на седельную сумку и взглянул в усыпанное звёздами небо. Облака посреди ночи расступились, и его усталому взору открылось одно из самых прекрасных явлений, какие только можно повстречать в глуши.

Сколько звёздных карт, сколько сделанных от его руки зарисовок осталось на галеоне, которым пришлось пожертвовать в угоду хороших отношений с британскими колонистами! Почему-то при мысли о кораблях, о бушующих штормах у берегов Гебридов и ледяных туманных ночах посреди чёрной Атлантики у Томаса заныло сердце.

А потом он подумал об Амелии, и с её образом в голове сердце отозвалось частыми ударами и ещё большей болью. Он знал, что подвёл её, как и остальных колонистов. Никакого манящего Запада, никаких зелёных просторов и собственной земли — здесь их всех ждали лишь враги в лице индейцев, французов, британских шпионов и болезней… И Амелии становилось всё хуже.

Стерлинг попытался сбросить эти тяжёлые думы резким кивком головы, затем принялся воображать свою жену. Красивую рыжеволосую бунтарку, какой она была при встрече с

Диомаром. Негодяй-пират зажёг в ней искру страсти и любовь к приключениям, а Томас Стерлинг постарался нежностью и покорностью взрастить привязанность и подарить покой душе. И у них обоих — у него — почти получилось. Почти…

«Когда я вернусь, всё прошлое останется в прошлом, — думал он, закрывая глаза. — Она излечится. Я сделаю это так, как умею. И увезу её подальше от этого ублюдка-пастора…»

Раньше всех после рассвета поднялся Халсторн. Он сразу отметил приближающуюся с севера грозу и разбудил остальных, так что вскоре небольшой отряд двинулся по одному из новейших маршрутов к форту Питт, где их ожидал Анри Буке с вестями об итогах переговоров. Как и прежде бывало, Стерлинг велел Альварадо ехать чуть быстрее, чтобы разведать путь, поскольку они как раз подъезжали к переправе через Бобровую реку, как её прозвали местные из-за множества плотин, и нужно было удостовериться, что восстановленный деревянный мост остался на месте.

Но уже через несколько минут испанец возвратился, поравнялся с конём Томаса и с самым горестным видом произнёс:

— Чёртова погода и чёртова моя голова! Не сердись, приятель, но что-то я не в силах для вылазки сегодня.

— Это тебе за чрезмерную любовь к бутылке, Эрнан, — ответил тот с усмешкой.

— Вот уж не думал, что старый-добрый Диомар когда-то осудит товарища за глотокдругой бренди…

— Дело твоё!

— Но у нас в отряде есть и другие смельчаки! Впереди я уже успел разглядеть подъездную к мосту и послал Халсторна дальше, чтобы он, случись что, предупредил выстрелом.

Томас ничего не ответил, лишь кивнул и стал обмахиваться шляпой. Странное дело, но в последнее время он заметил, как резко его бросало в жар. Затем так же резко отпускало. Альварадо отшучивался насчёт его возраста, мол, уже не юноша, вот тело и шалит; Фредерик предполагал, что это был результат усталости и нахождения в форте, когда они безвылазно просиживали в четырёх стенах, спали по пять часов с перерывами и скудно питались, почти без мяса. Несколько крепких мужчин умерли в Ниагара в период с июля по сентябрь, и случилось это быстрее, чем кто-либо смог отреагировать.

Несмотря на жар и частую мигрень, Томас чувствовал себя вполне сносно, и каждый раз, как в мозгу вспыхивал один лишь намёк на страх не вернуться к жене, он настойчиво ругал себя и старался думать о чём-то другом.

Как и теперь в дороге. Пока Халсторн уехал вперёд, скрывшись за деревьями, Стерлинг подводил устные итоги переговоров, чтобы хоть как-то отвлечь солдат и Альварадо от накрапывающего дождя. Поначалу ехали они неспешно, но по мере того, как небо затягивалось тучами, отряд приободрился, а лошадей подстегнули прибавить шаг.

— И что же вы думаете, сэр? — спросил один из солдат. — Сдастся Понтиак со своими людьми или нет?

Томас пожал плечами. Шляпу он снова нахлобучил на голову, затем поправил шейный платок.

— Я бы на месте этих напыщенных офицеров перестал считать, будто победа уже у них в кармане, — произнёс он, чуть подумав. — Я знаю Понтиака. Это упрямый до невозможности человек, и его уважают дружественные племена. Он, скорее, позволит всему лесу погореть, чем уступит хоть треть земли. Это вам не сенека или оттава — Понтиака не купишь пустой болтовнёй о справедливой торговле.

— Вам бы, мистер, вместо полковника Брэдстрита в экспедицию поехать! — воскликнул рядовой с сильным ирландским акцентом.

— Точно! Всё равно никто его не любит! — подхватил его приятель и засмеялся. — Все знают, что он идиот!

Остальные захохотали, принявшись сквернословить и бранить Джона Брэдстрита, известного своей недальновидностью в понимании конфликта с индейцами. На что Стерлинг громко рявкнул, приказав солдатам умолкнуть и не распускать сплетни о «скудоумии» полковника. Пусть даже его военная репутация и без того подмочена.

Всего через несколько минут отряд повернул из леса и вышел к Бобровой реке, как раз перед мостом, где их и дожидался Халсторн. Мужчина заметил, что погода ухудшилась, а впрочем, иных препятствий к переправе не наблюдалось. Тогда Стерлинг велел ему продолжать ехать впереди и пустил коня во главе отряда.

— А ведь парни дело говорят, — осмелился заметить Альварадо. — Только представь, сколько товаров можно было бы перекупить во время этой поездки. Я уже не говорю о лояльности Гейджа и остального верховного командования. Да нас бы на руках носили, а вам с синьориной тут же отписали плантацию.

— Ты прекрасно знаешь, друг, что я больше не ищу тёмных путей торговли, — Томас даже не взглянул на него из-под шляпы. — Не будь так наивен. Их экспедиция по ту сторону Великих озёр призвана карать племена, а не договариваться с ними. А я устал стрелять в местных, чуть генералы свистнут.

— Даже несмотря на предательство поухатанов? Из-за них мы столько несчастий натерпелись!

— Именно. Даже несмотря на предательство.

— Ну и ну, приятель!.. А Мегера наша права была, говоря, что от прежнего Диомара и следа не осталось… ¡Mierda!

Резкий всплеск на воде под мостом заставил Томаса отвлечься в тот самый момент, когда Эрнан де Альварадо выкрикнул столь внезапно последнее ругательство. Несмотря на то, что всё последующее случилось быстро для каждого, кто оказался на том мосту, в глазах Томаса увиденное будто превратилось в жуткую размазанную картинку на фоне унылого серого утра и такого же серого леса.

Конь под ним встал на дыбы, но не из-за крика испанца. Стерлинг ухватился за поводья и крепче сжал бёдра, стараясь не соскользнуть, и вот тогда он умудрился взглянуть назад. В бок коня, возле самой ноги, вонзилась стрела. Засевшая глубоко, она причинила боль несчастному животному, заставив его взбрыкнуть с визгливым ржанием, и на миг Томас успел подумать лишь: «Проклятье!»

Конь всё-таки сбросил его, когда вторая стрела угодила в круп. Удар был настолько сильный, что при падении Томас ощутил, коснувшись рукой, вибрацию под толстой шкурой лошади. Через пару мгновений подстреленное животное метнулось прочь и сбежало на другую сторону моста. И вот тогда, оказавшись внизу, где его едва не затоптал раненный конь, Стерлинг осознал масштаб нападения. Вокруг царила паника, потому что двое солдат были убиты мгновенно. Они лежали рядом, истекающие кровью. У одного всё ещё подёргивалась неестественно вывернутая рука.

Оставшиеся же принялись отстреливаться, кто-как мог, когда из лесу, из тёмной чащи, которую отряд проезжал буквально несколько минут назад, высыпали десятка два индейцев. Двое солдат имели при себе мушкеты браун-бесс, двое других — винтовки, что, увы, ничуть не помогало положению. Солдаты были открыты обстрелу, оружию требовалась длительная перезарядка, а индейцев защищали стволы деревьев.

В этом внезапном шуме и дыме, заполонившем пространство, Томас едва сообразил поискать Альварадо. Мужчина лёг на бок и поспешно бросил взгляд в сторону. Тут-то он и увидел испанца. Эрнан лежал у самого края, подмятый своей мёртвой лошадью, подстреленной в шею.

Томас не мог разглядеть лица товарища, как ни старался. На его возгласы и мольбы пошевелиться Альварадо так и не отреагировал. Тогда, выкрикнув ругательства, Стерлинг попытался приподняться. Казалось, что сердце у него колотилось о самые рёбра, а из-за сбитого дыхания он даже соображал хуже. И всё же рукой он дотянулся до трупа ирландца и выдернул из-под него мушкет.

Он увернулся от стрелы, метившей ему в спину, буквально за секунду. С берега послышались крики — резвые, грубые, полоумные — и Томасу показалось, будто он узнал речь оnötowаka.

— Какого дьявола сенека делают в этом месте?! — закричал он, вскакивая на ноги.

Но ответить было некому. Ещё одного солдата ранили, и, стоило Стерлингу взглянуть на берег, он понял: индейцы не выпустят их с этого моста живыми. Если попытаться бежать

— стрелы полетят в спины. А здесь, на переправе, они остались как на раскрытой ладони.

Он впопыхах старался зарядить мушкет, но руки дрожали, и тогда он впервые понастоящему испугался. Это была ловушка, и Альварадо погиб. Когда стрела с чёрнобелым пером на конце угодила Томасу под правую ключицу, он зарычал от боли сквозь стиснутые зубы. Тело повело назад, и он едва не свалился. Подняв глаза, он вдруг увидел спешащего с другой стороны переправы Халсторна. Бедняга был бледным и всклокоченным, и был поражён тому, что увидел, ведь он отъехал достаточно далеко, чтобы не заметить нападения.

— Нет! Фредерик! Назад! — закричал не своим голосом Стерлинг, схватившись за стрелу. — Назад, болван! Прочь!!! Беги!

Как он хотел, чтобы Халсторн внял его мольбе! Как бы он желал, чтобы хоть ктото спасся! Но Томас не мог видеть, повернул ли тот назад, на юго-запад, или ринулся в одиночку в гущу засады, потому что тут же к его ногам пал молоденький рядовой с пронзённым горлом, и Стерлинг зашипел от злости и обиды. Он попался так быстро и так нелепо! Словно вернулся на пять лет назад, когда старый вождь прогнал его колонию со своих земель, отправив на тот свет в отместку за невыполненные условия нескольких человек…

И тогда он бежал вместе с ними, опозоренный и разорённый. Преследуемый с восточного побережья, гонимый с западных земель вдали от Аллеганских гор — нигде им не было ни дома, ни покоя! И ради чего всё? Ради чего грабежи, убийства, ложь и ненависть?

Племя приближалось к мосту, он знал это по их крикам и топоту десятков ног. Скоро, кажется, всё кончится!