Исповедь бывшего авторитета. Дух медоеда. 29лет в бетонном мешке

Даже в зрелом возрасте, когда Ахмед, будучи в тюрьмах и зонах, порой срывался на мат при матери, ему становилось невыносимо стыдно, он краснел и просил прощения. А она, набожная, сразу просила у Бога прощения за любой грех. Ахмед же всегда пытался оправдать любого человека: «Мама, ну может, он не успел, может, занят был...». А она смотрела на него с любовью и говорила:

— Ты у меня один такой добрый, сынок. Всех хочешь пожалеть, всех прикрыть. Только тебе я свою старость смогу доверить.

Глава 12 Маме посвящается

Носовой Татьяне Ивановне.

Эти строки я маме хочу посвятить.

Мне любви её нежной святой не забыть.

Сколько выпало ей терпеть и страдать?

Только мама способна так предано ждать.

Сколько горя и слез в жизни выпало ей?

Благодарности песнь. Посвящаю я маме своей.

Она тепло своё и доброту в меня вложила.

Сама же заболела и до встречи, не дожила.

Господь Всевышний мой милый Бог.

Скажи, чем я помочь бы моей маме мог?

Мои молитвы ты прими её благослови

Грехи отпусти в свою обитель запусти.

За нас она страдала, мучилась болела.

За нас немало бед и горя претерпела,

Благословенна богом, будь всегда.

Молить я Бога буду неустану за тебя.

Прощения за все прошу я у тебя.

Земной поклон тебе кладу я.

И будь спокойна, мамочка моя.

Твоя любовь и доброта была не зря.

Твою любовь сквозь жизнь, я пронесу.

И до людей с избытком донесу.

Твоё терпение, верность вознесу.

Глава 13 Сестра Рая. Кровь родная.

Татарин

Ахмед, будучи ещё учеником вторых и третьих классов, успел снискать славу, что гремела далеко за пределами их школьного двора. За два года он воздвиг вокруг своего имени крепость, неприступную для завистников и недоброжелателей. С одноклассниками вопрос был решён давно: все признали его первенство. Параллельные классы, окутанные своей суетной жизнью, не вступали в открытое противостояние — Ахмед и его окружение были единоличными хозяевами территории.

Ученики старших классов, подростки шести-семилетки, а то и десятиклассники, видели в Ахмеде не просто мальчишку, а равного. Они искали его общества, жаждали зрелищ, словно римские патриции, ожидавшие выхода гладиатора на арену. Стоило Ахмеду появиться во дворе, как раздавалось: «Татарин! Ахмед, покажи класс!».

Он никогда не искал слабых. Бить тех, кто неспособен к сопротивлению, казалось ему делом недостойным, бессмысленным — словно ломать тряпичного зайца. Ахмеду был нужен вызов, противник, способный яростно защищаться, ибо только в честном, тяжёлом бою он рос, закалял волю и укреплял свой авторитет.

Однажды в часы продлёнки, когда школа затихала под гнётом уроков, Ахмед решил отыскать достойного соперника. Глаз его упал на Саню Маззина. Тот сидел за партой, сосредоточенно корпя над тетрадями, и, казалось, был совершенно не готов к схватке. Ахмед подошёл к нему без лишних слов.

— Пойдём побакланим, — бросил он, не оставляя права на отказ.

Саня, ошарашенный дерзостью, попытался сослаться на домашнее задание, но Ахмед не привык слышать «нет». Схватив противника одной рукой за шиворот, а другой — за ремень, он вынес опешившего парня на улицу, к песочнице, служившей им импровизированным рингом. Там, под взглядами собравшейся публики, завязалась драка. Это был не просто мордобой, а столкновение характеров. Ахмед, действуя расчётливо и точно, сломил моральный дух соперника, заставив того признать своё поражение.

Но тут на арену вышел Игорь, брат Сани, старше их на два года. Спортсмен, боксёр, крепкий парень. Он потребовал сатисфакции за брата. Ахмед не дрогнул. «Да похую», — ответил он, принимая вызов. Кулачный бой не приносил успеха, и тогда Ахмед, понимая, что в чистом боксе противник силён, перевёл схватку в борьбу. В клинче он вымотал Игоря, уложил его на лопатки, пригвоздив к песку. И хотя Игорь, не зная правил борьбы, упорно отказывался признавать поражение, молча лежа на песке, Ахмед не стал добивать лежачего. Он просто поднял его, как пушинку, и вновь бросил на песок, словно ставя точку в этом поединке. Толпа ревела, вознося «Татарина» до небес.

В школьных коридорах Ахмед был фигурой двойственной. Для учителей он был надёжной опорой. Преподаватели знали: если в классе Ахмед, там будет порядок. К нему обращались, как к миротворцу, прося приструнить озорников перед приходом комиссии. Он учился без напряжения, схватывал на лету любую науку, будь то английский или физика, и учителя ставили его в пример даже самым прилежным отличницам.

Ахмед был и защитником. Он питал слабость к красивым девчонкам, и те отвечали ему уважением. Они знали: стоит пожаловаться Татарину, как справедливость восторжествует. Впрочем, девчата и сами не были робкого десятка: случалось, собирались толпой и устраивали «тёмную» обидчику, оставляя Ахмеда лишь наблюдать за этой женской расправой с нескрываемым удивлением.

Финальным аккордом того периода стала история у школьного водопоя. Группа заносчивых старшеклассников, решив, что им всё дозволено, грубо оттолкнула безобидного отличника, стоявшего в очереди к фонтанчику. Ахмед, стоявший неподалёку, такого спуска не дал. Одно плечо — и трое обидчиков отлетели прочь. Началась заваруха. Ахмед стоял один против троих, встречая их ударами, расчётливо и твёрдо. Но когда казалось, что силы неравны, из ниоткуда возникла Рая, его сестра. Она влетела в гущу драки, как ураган, размахивая портфелем, и вместе с братом они обратили противников в бегство.

Случались и другие дни, когда Ахмед оказывался в нужном месте в нужный час. Как-то раз, возвращаясь из школы, он шёл через парк железнодорожников, мимо старого клуба. Впереди, среди аллей, он приметил Раю — она ходила по траве, собирая жёлуди под вековыми дубами. Ахмед хотел было окликнуть сестру, как вдруг заметил неладное. Из-за дерева, прячась и крадучись, за ней следовал какой-то парень. Было видно — у незнакомца созрел недобрый умысел. Он перемещался от дерева к дереву, сокращая дистанцию, пока не нагнал Раю у здания, где когда-то был тир для мелкокалиберных винтовок.

Там, в густой тени деревьев, парень внезапно набросился на неё, вцепившись в ремни школьного ранца. Рая, скованная весом сумки и неожиданностью нападения, не могла вырваться — обидчик держал её крепко, с силой разбалтывая из стороны в сторону. Ахмед, не раздумывая ни секунды, бросился на выручку. Короткий, точный удар в область почек, затем резкий пинок — противник охнул, хватка ослабла. Рая, поняв, что брат рядом, мгновенно сбросила ранец и, не теряя ни минуты, включилась в схватку. Вдвоём они, что называется, «окучили» наглеца так, что тот, не помня себя, бросился наутёк на четвереньках, едва успевая перебирать руками и ногами. Ахмед и Рая стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. Молчание длилось секунду, а затем их прорвало. Они расхохотались — искренне, беззаботно, — и так, пересмеиваясь, дошли до самого дома.

Глава 14 Медоед

Пацаны взросляки, старшаки меня называли еще одним прозвищем -Медоед. Один с 9 класса Артур говорил

- Ахмед ты как медоед безбашенный в отношении драки. Ты не страхуешься, не тормозишь прешь на любую толпу один. Не думаешь что тебе достанется, как танк. Из зверей такой один есть Медоед. Он не хищник в принципе, но все звери и хищники тоже ломятся от него. Даже стаей.Тебе что вообще пофигу?-

-Маган похую, - Отвечал я по казахски .-В татарском языке нет слова назад, если что повернулся и опять -Алга (в перед).

Секрет неуязвимости медоеда скрыт в его шкуре. Ее толщина достигает 6 миллиметров. Она плотная, как резина, и при этом невероятно эластичная. Если леопард хватает зверя за загривок, медоед просто проворачивается внутри собственной кожи и впивается врагу в морду. Его когти — это орудия выживания, способные рыть твердый грунт и наносить глубокие рваные раны.

"Медоед — это концентрат ярости. Он не признает авторитетов. В моей практике были случаи, когда даже опытные псы-охотники пасовали перед такой решительностью. Зверь идет до конца, не оставляя противнику шанса на тактическое отступление".

Даже опасные животные стараются не связываться с этим дебоширом. Львы обходят медоеда стороной, понимая, что цена победы будет слишком высокой: глубокие раны и риск заражения крови. Медоед бьет в пах и морду, используя низкий рост как преимущество в ближнем бою.

Иммунитет к смерти: как медоеды едят змей

Четверть рациона медоеда составляют ядовитые рептилии. Он охотится на кобр и черных мамб так же обыденно, как кошка на мышей. В то время как другие рептилии и млекопитающие погибают от одного укуса, медоед просто "отсыпается". После дозы яда он может впасть в оцепенение на пару часов, а затем встать и доесть свою добычу. Его организм научился блокировать действие токсинов на клеточном уровне.

Главный враг Отсутствует (львы избегают стычек)Характеристика Особенность медоеда Толщина кожи До 6 мм (прочнее бычьей) Рацион Змеи, мед, личинки, мелкие копытные. Эффективность медоеда как охотника поражает. Пока барханная кошка выслеживает мелких грызунов, этот атлет вскрывает черепашьи панцири. Челюсти зверя невероятно мощные. Он перекусывает кости и панцири так же легко, как другие хищники мягкое мясо.

Пацаны уважали Ахмеда за бесстрашие, не раз за все время он не отказался не от одного боя, бавало даже на 3-4 года старше все равно он рвался в бой и набивал морду противнику. А в детстве такой расход в возрасте оень даже большой и существенный, онажды на перемене Ахмед подходит в пацанам старшиками, салам, салам. Поздоровались

- как дела? Поинтерисовлся Ахмед. Хреново ответили пацаны. С залининскими стрелка надо идти бакланить, а ни кого нет из наших. вот мы только четверо.

А их? спросил Ахмед. -А хрен их знает может с десяток придет, может больше кто знает.

А что меня в расчет не берете? Ой татарин ты один, щегол. А их может 10-12 придет, а может и больше, Там лбы старшеклассники все спортаки каратюги.

-Ну и что гасится что ли будем? прятаться от них?

-Ахмед тебе что ты в 3 классе. Тебе зачем это? Там старшаки от 8 до 11 классов. Тебе нафига это?

-А что ты думаешь меня честь нашей школы не волнует что ли? Стойте здесь не уходите.-

Сказал Ахмед и зашел в школу. Поднялся в класс. Там были в основном все пацаны которые из себя что то представляли-.

-Пацаны! Короче есть возможность отличиться перед родиной. Кто со мной тот герой, кто без меня тот паршивая свинья. Там грандиозная мочка предстоит, будем цыган долбить залининских. За честь нашей школы. Кто со мной признавайтесь.-

-А где мочка?- Спросил Шуляк.

В парке нашем,- ответил я-.

-Но у нас сейчас контрольная по мат-ке, ты думаеш нас отпустит математичка? Спросил Виталя.

-Будьте споки, я отмажу. Даже могу потом списать дать контрольку.

Короче кто со мной признавайтесь, выходи со мной кто идет- а кто не пойдет тот Баба. Заключил я. -И пошел из класса.

Выходим из класса, Зинаида Ивановна идет уже в класс на контрольную.

Вы куда все собрались уже урок сейчас начинается? -Спросила она.

Я пацанам сказал

- Идите-

И показал рукой на выход. -Я говорю.-Зинаида Ивановна. Вы меня знаете? -Ну знаю.-

Я говорю-дело жизни и смерти. надо нам минут на 15-20. По зарез, показал ладонью по горло. Я отвечаю и отвечаю за контрольную. Все кто со мной напишут и затра же наши контрольки будут у вас на столе.

-Она говорит ладно Ахмедзянов только для тебя, я тебя знаю, ты не подведешь.-

Спасибо ответил я не подведу.

И мы пошли подходим к пацанам, я говорю вот шестеро, тут еще двое подошли из старших.

-Мы готовы - сказал я.

Они посмотрели на нас с кисляком ( с кислыми минами).

-Да ты что Ахмед дет сад, Ты еще ладно, бакланишь. А они что делать будут?-

-Даже если они просто будут мешаться под ногами, уже польза будет. -Сказал я.

Ладно покатили, и мы пошли.

Глава 15 Медоед рвет.

Глава 1: Честь «детского сада»

Шли они спокойно, не ведая суеты, размеренным шагом приближаясь к парку. Сень деревьев манила прохладой, но воздух уже был пропитан предчувствием грозы. Когда друзья ступили на аллею, враги уже ждали их. Было их девять рыл — не меньше. Все, как на подбор, статные, здоровые сволочи, в самом соку юности: девятые да десятые классы, а может, и из восьмого кто затесался, ища ранней славы. То была банда «залинейная» — пестрая толпа, где верховодили цыгане, но мелькали и казахи, и русские лица.

Заняли они место самое удобное, истинный плац, дарованный судьбой сильному: уголок защищенный, теплый, возвышенный. Кто на скамьях развалился с наглостью победителя, кто на деревьях засел, подобно вещим птицам, взирая сверху на пришедших. И началась «тёрка» — разговор тяжелый, колючий.

— Что же вы, — молвил их старший с усмешкой горькой, — всем детским садом к нам припёрлись? Неужто заступников иных не сыскалось?

Артём, духом крепкий, ответствовал твердо:

— А что тебя, любезный, не устраивает в свите нашей?

— Да нам-то всё равно, — протянул тот, — только стыдно как-то честным пацанам с малявками бакланить.

Тут Ахмед, чье сердце не терпело обиды, вступился в спор:

— А ты попробуй, побаклань с этими пацанятами, — голос его звучал звонко, как булат, — а мы посмотрим, чья возьмет. Скажи лучше, чем вы недовольны? К чему этот сыр-бор и шум великий?

— Да наших пацанов отлупили здесь, на вашей стороне, у вокзала, — хмуро бросил залинейный. — Вот мы и решили разобраться по совести.

Ахмед же, очи сузив, вопросил:

— Ваших пацанов сколько было? Четверо? А наших сколько их лупило? Двое! И не стрёмно ли вам, за такой позор вступаясь, на разборы приходить? Двое на четверых — в два раза больше их было, а они «очко пронесли», чести мужской не сберегли. Получили они по мордам своим наглым, беспредельным, да и побежали к вам жаловаться, как девицы. А вы что же — «торпеды»? Вместо них пришли правду искать? А если бы нас сейчас человек двадцать явилось и мы бы вас раскатали в пыль? Не кажется ли вам это стремным? Двое четверых побили, а вы мазу держите за трусов. Не узнаю я в вас пацанов. Кто вы? Может, голубые или фиолетовые? И нет ли у вас под портами трусиков женских кружевных? Ну-ка, покажи!

— Э, аккуратнее в выражениях! — вскричал старший. — Ты, щегол, кажись, рамсы попутал. Ты хочешь сказать, что мы за своих впрягаться не должны?

— Впрягаться должны справедливо, ежели понятия пацанские вам ведомы, — отрезал Ахмед. — А коли четверо на двоих прыгнули и огребли, то вам следовало им же по зубам нащелкать, чтоб не позорились. Они на вокзале у наших пацанов мелочь хотели вытрясти на мантики да пирожки. Или я в чем-то не прав?

Замолчали залинейные. Даже главшпан их притих.

— Ну, рассудите здраво, — продолжал Ахмед. — Вы — торпеды. Решили нас побить? Хорошо. Давайте один на один! Как в стародавние времена. Я буду один от детского сада, и ты один. Коли я тебя побью — вы извиняетесь перед всеми нами. Или очко жим-жим?

Старший посмотрел исподлобья. «Размажу щегла», — думал он.

— Хорошо, выходим.

Подошел Ахмед к нему вплотную, в глаза заглянул. Назад дороги нет. Стал отходить — шаг за шагом. Когда меж ними стало шагов десять, верзила заулыбался — думал, малец испугался. Ахмед повернулся к нему спиной. И тут — резкий разворот! Подобно медоеду, Ахмед сорвался с места. Со всего хода прыгнул на него, грудью смял, с ног свалил. С правой руки в челюсть как зарядит — и вывихнул кулак. Но не сдался: левой начал добивать. Зажал он шею врага коленями, в замок взял нерушимый. Стянул ноги, душит пса. Тот по земле бьет — молит о пощаде.

Ослабил хватку Ахмед, встал. Жалкое зрелище! Морда у залинейного избита, ухо порвано, выплюнул тот зуб выбитый на траву. Верзила лишь руки воздел:

— Все, пацаны... Простите нас, идиотов. Мы в натуре как торпеды припёрлись этих дураков защищать.

Развернулись залинейные и пошли прочь. А старшаки школьные в изумлении застыли:

— Татарченок Ахмед... Ты же его разорвал! За честь школы постоял!

Вечером праздновали в кафешке на вокзале. Ахмеду лично пузырь вина взяли. Но рука болела нещадно — вывих и прокушенная зубом кожа. Так закончилась эта битва, но впереди был новый вызов.

Глава 16 Расширяем плацдарм духа.

Глава 2: Сад матери и уроки тишины

Так крепло их братство. Банда «Б» класса росла, совершенствовалась, обрастала новыми людьми. Годы шли, контингент на вокзале менялся: кто-то уезжал в поисках лучшей доли, кто-то прибывал, вливаясь в их тесные ряды, подобно свежей крови. Но сердце Ахмеда всегда оставалось там — в Джамбуле, в родном доме, где каждый куст и каждое дерево были напоены живой силой.

Жили они в своем доме — с садом, огородом и мудрой поливной системой. Стоило открыть воду в арыке, как она послушно бежала по грядкам, напитывая землю нежностью. Неделю после этого огород стоял влажный, тяжелый от соков, рождая плоды трепещущие и сильные. Деревьев было немного, но кормили они семью круглый год. Запретов в том саду не знали: «Заходите, рвите, ешьте, сколько душа просит, только веток не ломайте».

Четыре яблони кормили не только их, но и свиней, и братьев, что разносили дары по своим квартирам. Особо памятен был «белый налив» — дерево огромное, плодоносившее поочередно то одной стороной, то другой. Яблоки на нем росли рассыпчатые, такие крупные, что редкий человек мог доесть одно до конца. Весь цвет и вкус лета падал прямо к воротам двора. А рядом — медовые персики, слива, урюк и терн. Позже посадили они с матерью вишневый сад — тридцать деревьев, что со временем вымахали выше крыши. Малина, клубника, тугие помидоры — всё, чего требовала душа, росло под ласковым солнцем. Жили сытно, вольготно: в свинарнике хрюкали две справные хавроньи, в курятнике суетились утки и гуси, а крольчатник Ахмед смастерил сам, гордясь своим маленьким хозяйством. Неподалеку мерцали озера — Комсомольское да Пионерское, даруя прохладу в знойные дни. Слава Богу, жили нормально.

Мать была в том доме царицей, богиней домашнего очага. Всегда они были сыты, обстираны, выглажены. Ахмед обитал во времянке — своих «персональных апартаментах», а мать с сестрой Раей — в основном доме, но двор был один, общий. Мать учила их жизни мудро — не навязывая, не понукая, не читая скучных нотаций. Она просто рассказывала случаи из жизни, а дети сами делали выводы. В доме царил закон: никогда не повышать голоса на мать, не спорить, даже если правда на твоей стороне, и упаси Боже материться в ее присутствии. Она была самым святым существом после Бога.

Однажды мать рассказала историю, что навсегда врезалась в память. Жили-были мать с сыном. Мать женила его на хорошей девушке, помогла купить жилье, а сама осталась в старом доме. Сын работал шофером на грузовике, а сноха оказалась женщиной жадной и кровожадной. Стала она подбивать мужа избавиться от матери, чтобы завладеть домом — либо в дом престарелых сдать, либо и вовсе убить в лесу. Долго пилила, и поддался сын, согласился на черное дело. Пригласил он мать в поездку, а путь лежал через глухой лес.

Мать, чуя сердцем недоброе по глазам невестки да по тяжелому молчанию сына, перечить не стала. Ехали они долго, пока грузовик не замер на пустынной лесной дороге. Сын сидел, вцепившись в руль, не смея поднять глаз. Тогда мать молвила:

— Сыночек, я всё понимаю. Не хочу, чтобы ты мучился. Раз вы так решили, я сама сделаю шаг. Я сейчас выйду и пойду по дороге, а ты заводи машину и наезжай на меня. Раздави и не горюй. Я всё равно люблю тебя и буду молиться за тебя и здесь, и там.ет дверь: «Сынуля!» А он сидит, уронив голову на руки. Мертвый. Не выдержало сердце сына такой тяжести, разорвалось от боли и стыда.

Такими рассказами мать ковала их мировоззрение. Без побоев (лишь раз Ахмед отведал строгости за двойки по литературе) она взрастила в них личные, ненавязанные взгляды на жизнь. И по сей день молитвы детей летят к Небу, прося Господа не оставлять ее в Царствии Своем. «Слава и хвала Тебе, Господи, за такую мать! Благослови всех родных и усопших, да будет за всё Тебе слава, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

Глава 17 Бой на пероне

Улица — закон, вокзал — арена,_

Юность бьётся, словно кровь в висках._

Брат за брата — вот и вся дилема_

Честь — не золото в чужих руках._

Но тот случай с цыганами за ленинскими рядами — он ещё в памяти не у всех осел. А их много. Всех не перебьёшь — жизни не хватит. Кто-то знает, кто-то забыл, кто-то помнит, а кто-то хочет заново проверить крепость кулака и слова.

Бесконечны стычки те, где держишь ты рубеж. Стоишь — значит жив.

Однажды шли мы с Серёгою по перрону. День томился зноем. Шпалы пахли смолой, как в детстве пахли новые лыжи у отца в сарае. Воздух густой, дрожит над рельсами. Вагоны гремели железом, как кандалы. Люд суетился — всякий по делу своему, по скорби своей. Бабка с клетчатой сумкой крестилась на проходящий скорый. Дед в кепке сплюнул под ноги: «Опять опаздывает, шельма». А мы — купили по пирожку, по мороженому. Идём, смеёмся. Мороженое тает, течёт по пальцам, а нам и горя мало. Молодость.

Тут обгоняют нас двое. Щёголи малые, лет по двенадцать, но с гнильцой в глазу. Таким и сморчком убить — не грех. Кроссовки грязные, а взгляд уже волчий.

— Братки, привет! — лепечут. — С мелочишкой не подсобите? На мантушку бы, на пирожок.

Ахмед им в ответ:

— Сейчас по мантушке и получишь. Видишь, купили уже. Или мороженку хочешь? Заморожу.

— Эй, братка, ты чего так грубо? Мы ж не ругаемся, — отвечает цыганёнок. А сам глаза отводит, как лисёнок. Чует, гад, что не по зубам ему.

Гляжу — справа ещё двое. Сзади — трое. Обступают. Семеро их стало. Один в красной майке всё на Серёгин пирожок косится. Голодный, видать. Да только мы своё не отдаём.

— А вы дерзкие какие, — цедит один.

— Мы-то дерзкие? — усмехаюсь. — Вы забыли, как в парке неделю назад отведали?

— То не ми ! То били не ми ! Мы за своих слыхали.

— А, так вот кто наших покоцал? Хорошо, что нашлись, — скалится ихний.

-А что наказать хочешь, ну давай делай-сказал Ахмед.

Кольцо сжимается. Спереди ещё двое прут, не сворачивают. Упираются в нас, будто путь загородить хотят. Соплёй не перешибёшь таких. Тут рука моя левая, одна боевая, зачесалась. Серёга локтем мне в бок: «Началось». И улыбается. Ему всегда драка — как праздник.

И в этот миг — Геша с Лёней подходят. Братья-близнецы, старшаки наши. С ними и в огонь не страшно. Идут вразвалочку, будто гуляют. А у самих кулаки уже сжаты. Не обойдут в беде. Разговор уже на повышенных, воздух — как перед грозой. Пахнет не только шпалами — пахнет бедой.

Было нас двое против девяти. Стало четверо. Тут и Серёга второй подтянулся — тоже нашинский пацан, с нашего двора. Пятеро.

Терпение моё лопнуло. С левой — раз! — переднему в челюсть. Крутанулся он трижды вокруг оси своей, как волчок, и лёг. Спокойно, как ангел. Безопасно лёг, головой не стукнулся. Кепка его откатилась к рельсам.

Второму — с правой ноги под печень. Тот только руку поднял, знак показать хотел — а я ему саданул. Ойкнул, подпрыгнул, на колени сел, за бок схватился. Глядит — не поймёт. Воздуха нет.

Мелкоту мы по одному повыщёлкивали. Пять минут — и нет никого. Разбежались. Лежачего под руки взяли, того, с печенью, тоже — и дёру. Только пыль столбом да кепка на рельсах осталась.

Бегите! — кричу им вслед. — Но имейте в виду: всех вас тут переловлю. Честью своей клянусь. Попадётесь ещё раз — пеняйте на себя.

Постояли мы впятером. Обнялись в кругу, как братья родные. Пот со лба течёт, сердце колотится, а на душе — легко. Потому что свои. Потому что выстояли.

— Хай гуй, пацаны! — крикнул Ахмед — Пошли в кафешку, пиво пить.

Так и росло наше братство. Не на словах — на деле.

Зашли в кафе. «Ветерок» называлось, у самого вокзала. Сели тихо, мирно, как законопослушные люди. Скатерти в клетку, мухи над липкой лентой вьются. А мы — молодые, горячие, а сидим смирно. Мы с Серёгой за пивком пошли, за рыбкой. Самообслуживание. Пена в кружках белая, холодная, по стеклу стекает. Возвращаемся — а у наших трое стоят. Юноши уже, не школота. Плечи широкие, в майках-борцовках. Тоже на шарнирах.

Нависли над пацанами, голос повышают. Денег, видать, хотят. Что ещё нужно в молодости? На магнитофон, на кассеты «Модерн Токинг», на девчонок.

Ставим мы с Серёгой «батарею миномётов» на стол — пиво, рыбу. Вобла солёная, аж скулы сводит. Смотрим вопросительно:

— Пацаны, проблемы?

— Да нет… А вы что, дерзкие?

— А ты не видишь?

Встали наши. Пятеро против троих. Те поняли — не туда зашли. Самый здоровый губу закусил, а в глазах — уважение мелькнуло. Так всегда: силу чуют.