Исповедь бывшего авторитета. Дух медоеда. 29лет в бетонном мешке

Глава 7 ПЕРЕЕЗД В КАЗАХСТАН.

В общем, поехали в Казахстан в город Джамбул, тогда назывался сейчас, он Тараз поехали сами на буханке уазике отцовской, тогда тоже опять работал на буханке. И они до Джамбула из Ташкента ехали. Своим ходом. Вещи, конечно, что-то там взяли, основное.

Четыреста километров на честном слове

Переезд никогда не бывает просто перемещением из точки А в точку Б. Это маленькая смерть прежнего уклада и мучительное рождение нового. Когда у ворот дома застыл огромный пятитонный контейнер, казалось, что в его железное чрево войдет вся наша жизнь. Но вещи обладают странным свойством: в стенах дома они кажутся незаметными спутниками, а стоит начать их выносить — они разрастаются, заполняя собой всё пространство двора. Контейнер был забит под самую крышу, двери закрывались с трудом, а во дворе всё ещё сиротливо стояли узлы, коробки и кое-какая мебель, которая наотрез отказалась покидать насиженное место.

— Всё не влезет, — вынес вердикт водитель, вытирая пот со лба.

Выхода не было. Оставлять нажитое годами было жаль до боли, поэтому остатки нашего скарба решили грузить в старый верный УАЗик. Эта машина, видевшая виды, в тот день превратилась в некое подобие ковчега. Мы забивали его так, будто нам предстояло кругосветное путешествие по необитаемым землям. В проходы втискивали сумки с одеждой, на сиденья наваливали одеяла, а сверху, под самый потолок, укладывали то, что побоялись доверить железному контейнеру.

Мы крепили всё намертво, используя каждую верёвку, каждый кусок шпагата, что нашёлся в гараже. «Главное, чтобы на ухабах не поехало», — командовали мы, подпирая тяжелый комод ящиком с посудой. В итоге салон стал напоминать лабиринт из коробок. Когда пришло время садиться самим, оказалось, что места для людей практически не осталось. Мы буквально ввинчивались в узкие щели между тюками и коробками. Каждый из нас сидел, выражаясь по-простому, «на пол-булочки». Одна нога на весу, другая упирается в какой-то ящик, локоть плотно прижат к холодному стеклу двери. В таком положении нам предстояло преодолеть триста шестьдесят километров — расстояние, которое на пустой легковушке пролетаешь за несколько часов, но на перегруженном УАЗике оно обещало стать вечностью.

— Ну что, удобно устроились? — хмыкнул кто-то из нас, пытаясь хотя бы немного выпрямить затекшую шею.

— Как в бизнес-классе, — отозвались из глубины тюков, где зажатый между двумя чемоданами человек даже не мог пошевелить рукой. Все рассмеялись, хотя смех этот был нервным.

Машина тяжело просела на рессорах. Колеса, казалось, с трудом проворачивались под тяжестью нашего быта. Когда мотор наконец чихнул и затарахтел, по кузову прошла мелкая дрожь, передавшаяся каждому из нас. Мы тронулись.

Дорога на Джамбул разматывалась перед нами пыльной лентой. УАЗик шел натужно, на каждом ухабе подпрыгивая всем своим грузным телом. Мебель внутри недовольно поскрипывала, посуда в коробках отозвалась тонким звоном, а мы, зажатые со всех сторон, старались не шевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий баланс вещей и людей. Тряска была такая, что через час пути тело начало неметь. Затекшие ноги и зажатые спины напоминали о себе тупой болью, но мы только переглядывались — каждый понимал, что этот путь нужно просто выдержать. УАЗик будто чувствовал нагрузку: он жадно глотал ямы, переваливался через выбоины, порой казалось, что он вот-вот «вздохнёт» и остановится, но продолжал тянуть своё бремя.

Окна были открыты настежь, но спасения это не приносило. В салон вместе с ветром врывался запах раскаленного асфальта и сухой степной пыли. Чем дальше мы продвигались на юг, тем гуще становился воздух. Пейзаж за окном неумолимо менялся. Пропадала привычная зелень, степь становилась жестче, выжженной, приобретая тот самый золотисто-коричневый оттенок, который предвещает близость настоящей южной жары.

Каждые сто километров мы делали короткую остановку. Вываливались из машины, как мешки с песком, пытаясь вернуть чувствительность конечностям. Но стоило взглянуть на наш переполненный «автодом», как на лицах появлялась странная улыбка. Мы везли с собой не просто шкафы и кастрюли — мы везли свой дом, по кусочкам, по щепочкам, отказываясь оставлять прошлое позади.

Триста шестьдесят километров — это много, когда под тобой не сиденье, а край табуретки, прикрытый старым пледом. Это много, когда над головой нависает рулон линолеума, а под ногами стоит ящик с инструментом. Но дорога имеет свойство заканчиваться. Когда на горизонте начали проявляться контуры Джамбула, а в воздухе отчетливо потянуло запахом больших садов и восточных базаров, в кабине стало легче дышать.

В город мы въезжали уже в сумерках. Горячее дыхание Джамбула окутало нас, как тяжелое одеяло. Машина, пыльная и уставшая не меньше людей, медленно катилась по городским улицам. Когда мы наконец остановились у конечной точки и мотор заглох, наступила такая оглушительная тишина, что в ушах еще долго стоял гул пройденного пути. Мы доехали. Мы перевезли всё до последней нитки. И пусть спины ныли, а ноги отказывались слушаться — главная битва за переезд была выиграна. Впереди был новый город, новый зной и новая жизнь, начавшаяся с этого изнурительного, но честного пути в тесном УАЗике. Теперь, стоя посреди незнакомой улицы, мы знали — мы справимся со всем, если смогли преодолеть эти километры, стиснув зубы и держась друг за друга.

Глава 8 джамбул.лето.

город перекрестков

Джамбул… Город перекрестков, знойный юг Казахстана, где само солнце, кажется, испытывает человека на прочность, разогревая воздух до сорока градусов. Его называют «среднеазиатским Чикаго», и в этом есть своя суровая правда. Здесь воздух пропитан историей, здесь, как и в древности, сходятся караванные пути, где когда-то шли путники из Индии, и Китая, Азии и Египта. А сегодня пульсирует жизнь современного индустриального центра. Здесь, на Зеленом базаре, всегда пахнет специями и гостеприимством, здесь переплетаются судьбы народов, и в этом плавильном котле культур беспредела нет, есть лишь закон человеческих отношений.

Город невелик, но опрятен, полон зелени и жизни. В жаркие дни спасение ищут у озер — Комсомольского и Пионерского. Они сливаются воедино, соединенные мостами и протоками. В мелком, «детском» Пионерском резвятся малыши, а в Комсомольском, где вода глубже, стоят вышки, и мужики, уверенные в себе, ныряют в прохладную гладь. Дамба надежна, вода в ней чиста, постоянно фильтруется, приходя из реки Талас. И Талас — это особая гордость Джамбула. Река, бегущая из Киргизии, проходит через ГРЭС, где турбины превращают холодный горный поток в теплую, живую стихию. Мы купались в ней даже на Новый год, и вода, согретая промышленным дыханием города, казалась чудом. В этой реке, среди огромных деревьев, находили покой и отдых, а порой, если повезет, и улов, что казался даром самой природы.

Джамбул — это город-труженик. Здесь всё свое: химзаводы, суперфосфатные комбинаты, сахарный завод, спиртоводочные мануфактуры. Мы сами выращивали свеклу, сами производили сахар, ликеры, пиво, шампанское. Город кормил себя сам, он стоял крепко, как старый караван-сарай, готовый принять и поддержать любого путника. Но главное в Джамбуле — это не заводы, а люди. Пацаны здесь — с понятием. Если идешь с девчонкой, тебя никто не тронет, не задирает, даже если есть старые счеты. Это негласный закон чести. Ты проводишь её, возвращаешься один — и только тогда, если нужно, могут состояться серьезные разговоры. Но подвальных крыс здесь не жаловали. Пацаны стояли на виду, на перекрестках, обсуждали жизнь, строили планы. Проходя мимо, можно было легко получить претензию, но стоило подойти, поприветствовать «салам по рукам», проявить уважение, как незнакомец становился своим. В Джамбуле, если ты человек — ты свой. А если ведешь себя как черт, прячешься, юлишь — то и участь твоя была предрешена: бегать за сигаретами, терпеть насмешки, платить за других.

Ахмед приехал сюда мальчишкой, восьми лет от роду, второклассником. У него уже тогда была в глазах искра, а в сердце — стержень. Ему предстояло еще завоевать свое место в этом обществе, заявить о себе. А начиналось всё с малого. Возле дома был пустырь, заваленный строительными плитами и мусором — место раздора между жителями и теми, кто не гнушался бросать отходы. Однажды Ахмед, гуляя там, увидел нечто странное. Из-под плит, видимо, от брошенного мусора, поднялся дымок. А следом, как викинги, на пустырь выскочили двое пацанов с деревянными мечами в руках — юные «пожарные» в поисках виноватых. Налетели, начали предъявлять: «Ты что, костер жжешь? Нельзя же!». Ахмед, хоть и мал был, но в обиду себя не дал. «Не я это», — отрезал он. Но те не слушали, наглели. И тогда Ахмед, недолго думая, схватил простую палку. Сцепились. Как мушкетеры — двое с мечами против одного с палкой. Фехтовали, смеялись, сбили спесь друг с друга, а потом — слово за слово — и подружились. Одного звали Игорь, он был на год старше, другого — Вася Грищенко, на два года.

Игорь был совсем иной породы: начитанный, грамотный, сын машиниста. Он рассказывал Ахмеду о звездах, о космосе, о великом устройстве Вселенной. Учил играть в шахматы, открывал тайны мироздания. А Вася — тот был силой, мощью. Родители дружбе этой не препятствовали. Мы играли в войнушки, стреляли из самодельных рогаток бумажными пульками, палили из трубок горохом. Такой бардак в доме устраивали, что потом, заслышав шаги родителей, в панике наводили порядок, лишь бы не попасть под горячую руку. То была светлая пора, время, когда дружба еще не знала взрослых обид. Но жизнь не стояла на месте, и скоро эти мальчишеские игры должны были смениться суровой школой жизни.

Глава 9 Вокзальный университет

Школа встретила нас шумом и гамом вокзальной суеты. Это была не просто «альма-матер», а настоящая «правиловка» — вокзальная школа, где жизнь кипела по своим, порой жестким законам. Здесь каждый день был проверкой на прочность. Наш «1-Б» — класс, прозванный между нами «бандитами», — соседствовал с параллельным, который окрестили «алкашами» класс 2А. С первого же учебного дня стало ясно: здесь не учат, здесь выживают. Уроки — уроками, но иерархия выстраивалась не на оценках в дневнике, а на умении держать удар, постоять за себя и «бакланить» так, чтобы тебя уважали.

Моя жизнь была обусловлена этим ритмом. Вокзал есть вокзал: вокруг полно точек, где жизнь пахнет тестом и мясом. Мантовницы, пельменные — вот где решались главные вопросы. Сачкуешь с уроков или идешь мимо вокзала — обязательно заглянешь за пирожком или порцией горячих мант. Там, в этом дурмане пара и людской толчеи, ковалась наша судьба. Школьные драки, разборки, первые победы и поражения — всё это происходило на фоне вечного гула поездов, увозящих людей вдаль, пока мы врастали корнями в эту землю.

Я в классе был самый маленький. На школьной линейке стоял предпоследним, едва возвышаясь над Саней Шилкиным. Кто-то мог бы счесть это слабостью, но в моих руках и в моих глазах был ответ всем скептикам. Рост — это лишь цифра, а вот дух — это величина постоянная. В классе верховодил «шишкарь» — Витек, парень, которого считали непобедимым. Костяк из четырех-пяти таких же «оторванцев» держал в страхе весь класс. И я понимал: если хочу занять своё место под солнцем, мне придется через них пройти. Либо ты съедаешь, либо съедят тебя.

День «икс» настал. Мы договорились выскочить за трансформаторную будку. Место — идеальное: скрытое от глаз учителей и лишних свидетелей, где пацаны обычно прятались покурить или поиграть в карты. Витек вышел уверенный в себе, здоровый, крепкий, прощупывал меня взглядом, как добычу. Он ждал, что я сейчас сдам назад, что я испугаюсь. А у Ахмеда была своя тактика. Он называл ее тактика барана. Так же баран отходит назад до нужной дистанции неьбходимой для разбега.

Если враг превосходит в силе и габаритах, идти в лоб — самоубийство. Ахмед начал пятиться. Пятился, пятился, создавая иллюзию отступления, будто вот-вот развернется и убежит. Враг наступал, расслабляясь от предвкушения легкой победы, его внимание притуплялось. И в тот момент, когда расстояние стало критическим, Ахмед взорвается. Резкий, молниеносный рывок вперед, превращающийся в сгусток ярости. От такого натиска у противника подкашивались ноги, он терялся, не успевая принять решение.

Он влетел в него, как ураган. Удары сыпались градом — десятки, сотни, всеми конечностями. Это был непрерывный прессинг, в котором не было места сомнениям. Он не давал ему дышать, не давал осознать, что происходит. В этой рубке были свои правила: палки и камни — табу, только руки и ноги, только чистый мужской бой. Зубы и ногти — бабье оружие, среди их такое презирали. Пока противник не спасовал, пока не согнулся под градом ударов, он не останавливался. А когда он, ошеломленный и сбитый с толку, склонялся в три погибели, в ход шло колено — прямо в нос, в лоб, в самое уязвимое место. Его подкинуло и он приземлился на задницу прямо на грязь и харчки, он сидел держась за разбитый нос и зубы и всё — вопрос был решен. Без сомнений, пацаны стояли в тишине с открытыми ртами, забыв что они у них закрываются.

После того боя Ахмеда начали замечать. Никто уже не смотрел на него как на «мелкого», как на пустое место, другие побаивались, некоторые сторонились. Он отвоевал свое право быть собой. Но это еще не многое решало в иерархии шишкарей. Пацаны есть пацаны и естественно каждый мог проверит на себе, стойкость и силу. Надеясь что это ошибка или недоразумение и что вот я может и поставлю его наместо. Хотя и тот же Витек еще потом пытался свой реванш забрать, тоже не веря в свое поражение. Соседи, женщины, мужики — на улице меня начали уважать за справедливость и готовность всегда прийти на помощь. Я не искал драк, но если они случались, я всегда разводил их, мирил людей, ставил на место зарвавшихся. Я был с ними, был своим. Я всегда со всеми здоровался был вежлив и общителен.

Мои друзья — Игорь, верный книжник, и Серега Беспалый, который прошел через боль и остался человеком, — стали моей опорой. Мы были детьми вокзальной школы, где понятия чести стали нашим главным законом, а каждый день — проверкой на прочность. Я учился жить по совести, и это был только первый кирпич в фундаменте того Ахмеда, которого знали в школе.

Глава 10 Рост и уважение

Так уж заведено: мальчишеская жизнь — это бесконечное полотно борьбы, расстеленное от шумных столичных улиц до самых тихих деревенских окраин. Везде, где бы ни оказывался пацан, царит один и тот же неписаный закон: хочешь занять место под солнцем — умей его отстаивать. Да и во всем мире так. Для уителей, деректоров это не доступно и не известно как и девочкам в классах. А у пацанов своя жизнь, свой мир, свои законы. И не кто их не изменит. Потому, что нет им входа в этот мир взрослым. Хочешь оставаться на уровне — доказывай это каждый божий день. Чуть ослабишь хватку, сдашь позиции, просадишь момент — и всё, покатишься по наклонной. Смолчишь там, где нужно отвечать твёрдо, и тебя начнут морально подавлять, загонять в тень, пока не опустят до положения черта. Чтобы расти уверенно, нужно стоять намертво, иначе тебя просто сметут, сотрут в порошок, не оставив права на собственное слово и не только стоять а продвигаться постоянно вперед и выше. Как только досиг мертвой точки то идет уже деградация. Ахмед это знал с раннего детства, впитывая правила улиц вместе с пылью дорог.

Саня Шумяк был из тех, кто знал этот закон не понаслышке. Он появился в классе недавно, но быстро заявил о себе как парень волевой, крепкий, стоящий на той же ступени, что и Ахмед. Саня был выше, массивнее, шире в плечах, и, видимо, решил проверить Ахмеда на прочность после того самого «махалова» с Витьком, которое прогремело на всю школу. Саня жаждал признания, хотел доказать, что в этом классе появился новый лидер. В один из дней он перешёл черту: слово за слово, и он дерзко задел сестру Ахмеда, бросив в её адрес обидное слово, которое нельзя было спустить на тормозах. Ахмед не стерпел. Он резко остановился, вскинулся, глянул врагу прямо в глаза — холодно, без тени сомнения — и, отрезал:

— Что выскочить, хочешь вперёд?

Саня согласился мгновенно, словно ждал этого вызова, как ждут весеннего грома в степи. Они начали искать место — подальше от глаз учителей, подальше от лишних ушей. Выбор пал на пустырь возле трансформаторной будки. Там, где работяги-электрики вечно что-то колдовали над гудящими проводами, воздух был пропитан запахом озона и канифоли. Но решили уйти еще дальше — за школу. Там, за тыльной стороной здания, где окна кабинетов смотрели в пустоту, можно было найти укромный уголок, скрытый от мира.

Они пошли туда, а за ними, словно тени, — стайка любопытных пацанов. Естественно, им хотелось зрелищ: поглазеть, поболеть, проанализировать схватку, чтобы потом пересказывать её в подробностях. Местечко нашлось: половина площадки заасфальтирована, а дальше — отмостка у стены, переходящая в сырую, липкую грязь.

Саня занял позицию на асфальте, выше Ахмеда. Он получил преимущество высоты, а Ахмеду, мелкому, пришлось атаковать снизу. Но что делать? Инициатива — вот единственное оружие, способное решить исход дела. Ахмед, не давая ему ни мгновения на раздумья, не позволяя собрать мысли воедино, резко сократил дистанцию. Удар справа, с ноги — прямо в печень.

Ахмед владел ногами мастерски: мог бить выше своего роста, боксировать, сохраняя безупречную устойчивость. На одной ноге он лавировал, словно опытный танцор, и тут же добавил — левой, второй, правой. Начался «барабанный бой»: кулаки летели, достигая скул, ушей, перепонок противника. Ахмед зажимал его, притеснял к стене, не давая ни вздохнуть, ни закрыться. Словно вихрь, он наносил удар за ударом — за полминуты Ахмед вложил в него около сорока точных, чувствительных попаданий. У противника изнутри пробило щеку, пошла густая кровь, окрашивая асфальт.

Ахмед продолжал нападать, и в один из моментов противник, уходя от града ударов, отступил и… врезался в школьное окно. Очередной выпад Ахмеда пришёлся точно в скулу, и с грохотом, словно рухнул небосвод, посыпалось стекло. Противник порезал голову.

Тут Ахмед, мгновенно забыв о вражде, подбежал, обнял его, оттащил от осколков. Осмотрел глубокую рану, помог добраться до крана, где из поливалки с несколькими сосками всегда текла холодная вода. Они смыли кровь, привели Саню в порядок. Тот всё ещё сплёвывал сгустки, поглядывая на маленького, злого татарина с нескрываемым удивлением: он до конца не мог понять, как всё закончилось именно так.

Ахмед протянул правую руку. Саня, тяжело дыша, ответил крепким рукопожатием.

— Ты достойно бился, дружище, — сказал Ахмед, сдерживая дыхание.

— Да ладно, завязывай, — буркнул Саня, вытирая лицо.

— Зато всё по-пацански, — Ахмед хлопнул его по плечу, обнял за шею, и они двинулись обратно. Звонок уже прозвенел, они опаздывали на урок.

— Вперёд, по партам! — скомандовал Ахмед.

И с того дня другие пацаны стали смотреть на Ахмеда иначе — с опаской и явным уважением. Так он пробивал свой путь: тернистый, кулачистый, путь настоящего пацана.

Ахмед никогда не жаловался братьям, хотя они были старше и давно выросли из школьных лет. Он привык стоять за себя сам. Братья, будто связывая его узлами в три погибели, выработали в нём гибкость, пластику, силу и поразительную вёрткость. У него никогда не было фингалов. Может, дело в генетике, а может — в редком даре реакции. Если Ахмед чувствовал, что удар неизбежен, он всегда успевал уклониться, нырнуть вперёд или отступить, гася силу удара ещё до того, как тот наберёт свою разрушительную мощь. Это умение выживать, эта природная «заточенность» под борьбу, в которой он рос, закаляли его дух, делая его крепче день ото дня, шаг за шагом, заставляя мир вокруг считаться с тем, кто он есть. Ни одна преграда не казалась ему непреодолимой, ведь каждый шрам, каждое движение — это был опыт, который он впитывал, как губка, готовясь к новым испытаниям, что жизнь готовила для него впереди

Глава 11 Мать.Святая обитель материнского сердца

Мать… Это слово — первое, что произносит человек, и последнее, что шепчут губы в час испытаний. Это самое святое, что есть в семье, после Бога, конечно. Мать Ахмеда сама немало горе повидала. Она была родом из Аймиконского района — места сурового, пожалуй, самого лютого во всем Советском Союзе. Там морозы доходили до шестидесяти градусов и более, и лишь люди особой закалки могли выжить в таком климате. Это были настоящие сибиряки, крепкие духом и телом.

Отец Ахмеда был человеком иного склада — крутым и резким. История его жизни напоминала авантюрный роман: говорят, когда-то он дезертировал из штрафбата, направлявшегося на освобождение Польши. Тогда он прихватил с собой пару маузеров — лучших пистолетов тех времен, что выдавались комиссарам, — да ведро патронов, и рванул в Ташкент, в «город хлебный». Так его называли не зря: это был самый стабильный и благодатный край, где всегда было тепло, урожаи собирали щедрые, и голод был не страшен. Там, в Ташкенте, они с матерью осели и прожили бок о бок тридцать лет.

Мать же большую часть жизни провела в колхозе вместе с детьми. Она много работала на полях, убирала хлопок и обрабатывала землю. В её руках верным помощником всегда был текмень — старое, надежное орудие труда, которым она искусно возделывала почву. Помимо колхоза, она тянула на себе всё домашнее хозяйство. Отец в это время жил в самом Ташкенте, работал водителем — возил то шефа, то на асфальтовых работах, — и долго нигде не задерживался. К семье в колхоз он приезжал раз в неделю, а то и реже. Когда заезжал во двор, открывал кабину, дети радостно встречали его, помогая разгружать продукты: арбузы, дыни, помидоры. Рая, сестра Ахмеда, к этому была равнодушна, а вот Ахмед любил кататься с отцом по городу. Под машиной, на машине — так он и рос, познавая дороги и характер города.

Кстати, родился Ахмед в пути. Мать почему-то хотела рожать у сестры, и Ахмед, будучи неспокойным еще в утробе, поспешил появиться на свет прямо в дороге. Мать сняли на скорую помощь, так и состоялось его рождение.

Она была добрейшей души человеком. Доходило до того, что она даже курице или утке голову отрубить не могла — этим с детства занимался сам Ахмед. Кроме мух, она никого в жизни не обижала, но с мухами у неё был разговор короткий. Жили они в своем доме, хозяйство было богатое: утки, куры, свиньи. В Ташкенте жара стояла нещадная, и мухи кишели повсюду. Мать покупала в аптеке хлорофос, разводила его в ведре и с веничком обходила двор, сбрызгивая самые грязные места, где скапливались насекомые. В доме же царила идеальная чистота. Дихлофосом набрызгает, проветрит, а окна плотными шерстяными одеялами занавесит. И снаружи хоть солнце палит, а в доме — прохлада, тишь да покой. Ахмед с детства привык к этой чистоте: если на простыню попадет песчинка, он чувствовал это всем телом. Точно так же она справлялась и с комарами — в доме их практически не было.

Каждый год мать делала запасы: маринады, соленья. Вытащит бывало банок двадцать-тридцать из старых запасов и велит детям: «Разнесите по соседям, по нуждающимся, кому надо, только банки назад верните». Тара тогда была в дефиците, но она всегда делилась тем, что имела. Семья держала свиней, никогда не откармливая их до огромных размеров — резали по три-четыре пятимесячных поросенка в год. Мать всё делала своими руками: кишки промывала, колбасы, рулеты, сало — всё было свежее и добротное. Холодильник у них никогда не пустовал.

Она вставала, наверное, часов в пять утра, хлопотала по хозяйству, собирала детей в школу, а потом сама успевала на работу. Она никогда не ругала детей, не била, а от отца — человека резкого — старалась их прятать, не выставляла напоказ детские грехи. Будучи русской, она была христианкой и с малых лет привила детям веру в Христа. Отец же, хоть и был обрезанным, не читал намаз, не знал Корана, и всё его религиозное рвение сводилось к «Аллах Акбар» перед едой. Мать же рассказывала детям случаи из жизни, через которые они сами осознавали, что такое добро и зло.

В семье было шестеро детей. Ахмед был младшим. Рая, сестра, страдавшая эпилепсией из-за тяжелой беременности матери, часто падала в обморок, нигде не могла удержаться на работе и сильно переживала. Были братья: Ромка, Саша, Коля и Вовка — первенец. Некоторые дети умерли во младенчестве, как это часто случалось в те времена.

Отец, пристрастившись к спиртному, становился невыносимым. Он разводил спирт с водой, после чего превращался в другого человека, мог учинить допрос детям. Мать, вначале любившая его, потом стала бояться, но долго терпела ради детей. В конце концов, когда семья жила в Джамбуле, она развелась с ним, потому что жить с таким человеком было невозможно.

Ахмеда мать хотела родить, хотя, как признавалась, поначалу пыталась избавиться — пила ядовитую хину. Но он выжил. И пусть он не считал себя писаным красавцем, но обладал таким обаянием, что женщины плакали по нему, дрались за его внимание. Ахмед никогда не винил мать. Ни он, ни братья, ни сестра не смели ей грубить. Она была для них постаментом святости.