Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2

— Мне не нужна благодарность.

— А мне нужен муж! — Она всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. — Живой муж, Иван. Не герой, не мученик, не покойник. Просто муж. Который приходит домой, ужинает, спит рядом и не приносит в дом окровавленную одежду.

Она замолчала. Бываев молчал тоже. В кухне было тихо — только часы тикали на стене да где-то за окном лаяла собака.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

— Отдай папку Шереметеву, — твёрдо сказала Матрёна. — Пусть он разбирается. Он — пристав. У него есть полномочия, люди, ресурсы. А ты — маленький человек, Иван. Ты не можешь воевать со всей этой системой.

— Не могу, — согласился он. — Но я могу попытаться. И я попытаюсь.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда, — сказала она, — спи сегодня один.

Она взяла подушку, одеяло и ушла в кабинет — к дивану, на котором он спал в те времена, когда они ссорились особенно сильно. Дверь захлопнулась — не громко, но отчётливо. Бываев остался один на кухне, перед раскрытой папкой, перед именами, датами, суммами — перед правдой, которая стоила жизни женщине и которая теперь грозила разрушить его семью.

Он сидел долго — может быть, час, может быть, два. Пил остывший чай, смотрел в окно на тёмную Мойку, слушал, как за стеной ворочается Матрёна. Ему было больно. Не от ран — от того, что он не мог выбрать между нею и правдой.

И знал, что выбора, по сути, нет.

В дверь постучали — условным стуком: три коротких, один длинный. Свой. Бываев открыл. На пороге стоял Находкин — бледный, взъерошенный, с фонарём в руке.

— Иван Алексеевич, — сказал он, даже не поздоровавшись, — я узнал. Прокофий в Петербурге. Я видел его сегодня вечером на Лиговке. Он скрывается в старом доме, где раньше была ночлежка — там, где мы чуть не поймали его в прошлый раз.

— Точно он? — спросил Бываев.

— Точно. Я бы его ни с кем не спутал. Рыжий, с бакенбардами, и хромает — видно, в прошлый раз его всё-таки задели.