Белая ночь правды над Мойкой. Книга 2

Бываев присвистнул. Пятьсот рублей — его годовое жалованье.

— У меня нет таких денег.

— А у меня — тем более, — сухо ответил Троекуров. — Я не благотворительное общество, Бываев. Если хотите информации — платите. Или ищите сами.

— Я найду, — жёстко сказал Бываев. — Но не через вас.

Он хотел положить трубку, но Троекуров остановил его:

— Погодите. Я подумал... Может, договоримся. Вы мне — услугу, я вам — информацию.

— Какую услугу?

— Моя знакомая, Софья Андреевна, которую вы видели в Летнем саду, просила помочь ей с одним делом. Наследство. Судебная тяжба. Нужен человек, который знает полицейскую кухню и может дать показания в суде. Вы согласны?

Бываев задумался. С одной стороны — противно. С другой — информация о Кандидове нужна позарез.

— Какие показания? — спросил он. — Если они правдивые — согласен.

— Правдивые, — заверил Троекуров. — Я не предлагаю вам лжесвидетельствовать. Речь идёт о старом деле, где вы когда-то проходили свидетелем. Просто подтвердите то, что уже знаете.

— Хорошо, — сказал Бываев. — Но сначала информация. Где Кандидов?

— Ждите. Через день-два позвоню.

Троекуров повесил трубку. Бываев остался сидеть, глядя на телефон, и чувствовал, что совершил ошибку. Связываться с Троекуровым — всё равно что брать в руки змею. Но другого выхода не было.

В полдень его вызвал Шереметев. Пристав был бледнее обычного и, что удивительно, не пил чай — верный признак сильного беспокойства.

— Бываев, — сказал он, закрывая дверь кабинета. — Только что звонили из Адмиралтейской части. Нашли второго утопленника.

Бываев внутренне сжался.

— Где?

— На Фонтанке, у Прачечного моста. Помните, там первого нашли, полтора года назад, когда всё начиналось? Теперь — второго. И при нём — такая же записка.

— «Я знаю, где Кандидов»?

— Именно. — Шереметев протянул ему листок бумаги — копию записки, сделанную полицейским писарем. — Прочитайте.

Бываев взял лист. Почерк был другим — не каллиграфическим, как у «А.К.», а торопливым, нервным, с кляксами и помарками. Буквы прыгали, строчки съезжали вниз, будто писавший был в сильном волнении или под воздействием чего-то.

«Я знаю, где Кандидов. Он здесь. Он вернулся. Я видел его на Лиговке. Он обещал меня убить, если я скажу. Но я скажу. Пусть будет, что будет. Спросите у Бываева — он знает, где искать. Векслер, перстень, архив. Ключ у меня. Ждите сигнала. П.С.»

— Что за П.С.? — спросил Бываев. — Инициалы?

— Неизвестно. — Шереметев взял записку обратно. — Тело опознали. Убитый — мелкий чиновник, служил в архиве Министерства внутренних дел. Звали его... — он заглянул в протокол, — Степан Сергеевич Лосев. Тридцать два года, холост, жил на Петроградской стороне.

— Архив МВД? — Бываев нахмурился. — Это же доступ к секретным бумагам. Кандидов когда-то работал там же.

— Вот именно, — Шереметев понизил голос. — Лосев, судя по всему, что-то знал. Может быть, видел документы, компрометирующие Кандидова. Может быть, сам был с ним в сговоре. А теперь — мёртв.

— Кто нашёл тело?

— Рыбаки. Рано утром. Говорят, лицо не пострадало — можно опознать. Но убит он не утоплением — его застрелили, а потом бросили в воду. Пуля в затылке.

Бываев почувствовал, как холодок пробежал по спине. Это был уже не ритуальный почерк Грязнова — топили должников. Это было профессиональное, хладнокровное убийство свидетеля.

— Кто ведёт следствие? — спросил он.

— Адмиралтейская часть. Но они тоже в растерянности. Улик нет, свидетелей нет, мотив непонятен. Я предложил им объединить усилия — намекнул, что это связано с нашим старым делом. Они согласились. Так что, Бываев, вы теперь в команде. Неофициально, конечно.

— Спасибо, — сказал Бываев, вставая. — Я начну сегодня же.

— Начинайте, — разрешил Шереметев. — Но осторожно. Убийца, похоже, не дурак. И он уже убрал двух свидетелей. Не станьте третьим.

Бываев вышел от Шереметева и сразу отправился к Находкину. Молодой писарь сидел в своей комнатушке, заваленной бумагами, и строчил какое-то прошение.

— Находкин, — сказал Бываев, закрывая дверь. — Бросай всё. Есть работа.

— Какая? — Находкин отложил перо.

— Нужно найти связь между двумя убитыми. Первый, у Синего моста, — личность не установлена. Второй — Лосев, чиновник из архива МВД. У обоих при себе записки: «Я знаю, где Кандидов». Оба убиты примерно одинаково — сначала выстрел, потом вода. Надо проверить, не пересекались ли они по службе, по знакомству, по каким-то делам.

— Думаете, их убил один человек?

— Уверен. Кандидов не действует сам. У него есть подручные. Возможно, те же, что и в прошлый раз. Рыжий Прокофий, например. Он, кстати, до сих пор не найден.

— А что с картофельным лицом? — спросил Находкин.

— Тоже исчез. Как сквозь землю провалились.

Находкин задумался, потом щёлкнул пальцами:

— Слушайте, Иван Алексеевич. А ведь оба убитых могли быть свидетелями по старому делу — о ростовщиках. Помните, тогда, полтора года назад, мы собирали показания. Многие отказывались — боялись. А некоторые согласились, но потом их показания не приняли из-за... ну, как тогда сказали — «недостаточности доказательств».

— Помню. — Бываев нахмурился. — И что?

— А то, что Лосев, возможно, был одним из тех свидетелей. Он работал в архиве, мог найти документы, которых у нас не было. И когда Кандидов вернулся — испугался. Захотел дать новые показания. А его убрали.

— А первый? У Синего моста?

— Первый — возможно, другой свидетель. Или кто-то, кто просто знал, где прячется Кандидов. Но мы не можем этого проверить, потому что личность не установлена.

Бываев встал, прошёлся по комнате.

— Значит, так. Ты, Находкин, берёшь старые списки свидетелей — те, что мы составляли после дела Грязнова. Проверяешь, жив ли каждый. Где живёт, чем занимается. Особое внимание — тем, кто переехал, сменил работу, исчез из виду.

— А вы? — спросил Находкин.

— А я пойду к Лосеву на квартиру. Может, найду что-то, что полиция пропустила.

Квартира Лосева на Петроградской стороне оказалась крошечной — одна комната с кухонным закутком, заставленная книгами и бумагами. Полиция уже побывала здесь, но, судя по бардаку, искали небрежно, в спешке. Бываев надел перчатки и начал осмотр.

На столе — стопка непрочитанных писем, счета, квитанции. В ящике — дневник, исписанный мелким, убористым почерком. Бываев открыл наугад.

«15 марта. Кандидов прислал письмо. Угрожает. Говорит, что я знаю слишком много и что, если не замолчу — будет как с Векслером. Я испугался. Надо идти в полицию. Но кому я нужен? Бываев, говорят, на хорошем счету. Может, ему?»

Бываев перевернул страницу. Запись от 20 марта:

«Решил. Напишу Бываеву. Пусть знает, что Кандидов вернулся. У меня есть ключ — тот самый, от ячейки на вокзале. Кандидов думал, что я уничтожил, а я спрятал. Если со мной что-то случится — ключ у Находкина? Нет, Находкина тоже могут найти. Лучше...»

Дневник обрывался. Видимо, Лосев не успел дописать — или кто-то вырвал последние страницы.

Бываев закрыл дневник, сунул его в карман. Ключ — от ячейки на вокзале. Тот самый, который полтора года назад привёл его к папке с документами. Значит, Кандидов что-то спрятал снова? Или думал, что спрятал, а Лосев нашёл?

— Боже мой, — прошептал Бываев. — Всё начинается заново.

Он обыскал комнату ещё раз — за книгами, под половицами, в печке. Ничего. Ключа не было.

— Или ты его спрятал слишком хорошо, Степан Сергеевич, — сказал Бываев вслух. — Или убийца забрал.

Он вернулся в участок уже вечером. Находкин ждал его с новостями.

— Иван Алексеевич, я проверил. Из старых свидетелей — двадцать три человека. Шестеро умерли за последний год. Трое — от болезней, один — несчастный случай, двое — без объяснения причин. Просто исчезли. Тела не найдены.

— Кто эти двое?

— Один — лавочник с Лиговки, Василий Храпов. Второй — отставной коллежский асессор, Пётр Николаевич Ртищев. Оба давали показания против Грязнова. Оба исчезли в феврале этого года.

— А что с Лосевым? Он в списке?

— Нет. Лосев не был свидетелем. Он вообще не фигурировал в деле. Но, возможно, он нашёл что-то в архиве. И поэтому его убрали.

Бываев сел, устало потёр глаза.

— Значит, так. Кандидов вернулся. Он уже убил как минимум двух человек — Лосева и того, первого, у Синего моста. И, возможно, ещё двоих — Храпова и Ртищева, если они не сами исчезли. Он охотится за теми, кто может его выдать. И он ищет ключ — тот самый, который был у Лосева.

— А что в ячейке? — спросил Находкин.

— Не знаю. Но, видимо, что-то очень важное. Может быть, новые документы. Может быть, доказательства, которых нам не хватало в прошлый раз.

— И что вы будете делать?

Бываев посмотрел на часы. Было уже восемь вечера. Полночь приближалась.

— Сегодня, — сказал он, — в полночь, я иду к Казанскому собору. Там меня ждёт «А.К.» — та, которая прислала записку. Если она действительно знает, где Кандидов, я должен её выслушать.

— Вы с ума сошли! — Находкин вскочил. — Это ловушка! Вас убьют!

— Может быть. — Бываев встал. — Но если я не пойду, мы никогда не узнаем правду.

— А Матрёна Семёновна? Она знает?

— Знает. И не одобряет. Но она понимает.

Находкин хотел возразить, но Бываев остановил его жестом.

— Ты, Находкин, остаёшься здесь. Если к часу ночи я не позвоню — звони Чумаку. Пусть ищет меня у Казанского собора. И Шереметеву — тоже. Понял?

— Понял, — глухо сказал Находкин. — Но вы, Иван Алексеевич, пожалуйста... вернитесь.

— Постараюсь, — улыбнулся Бываев. — Постараюсь.

Он вышел на улицу. Дождь наконец-то пошёл — мелкий, холодный, пронизывающий. Фонари горели тускло, и в их свете Петербург казался ещё более мрачным и неприветливым, чем обычно.

Бываев закурил папиросу, посмотрел на тёмное небо, на чёрную воду канала, на силуэты прохожих, которые торопились по домам, прячась от непогоды.

— Что ж, А.К., — сказал он в пустоту. — Посмотрим, кто вы и что вам нужно.

Он зашагал к Казанскому собору — в ночь, полную опасностей и тайн.

Впереди была встреча.

И, возможно, смерть.

Глава 6.

Ночь над Петербургом опустилась тяжёлая, беззвёздная, с низкими тучами, которые не пропускали ни лунного, ни городского света. Казалось, сам воздух сделался плотным, как кисель, и каждый шаг давался с трудом. Бываев шёл от Мойки к Невскому проспекту по набережной — туда, где возвышался Казанский собор, тёмный, величественный, похожий на спящего исполина.

Редкие прохожие попадались всё реже. Город засыпал — или делал вид, что засыпает, — и только фонари горели своим ровным, жёлтым, ничего не скрывающим светом. Бываев пересёк Невский, поднялся на крыльцо собора и остановился у массивных дубовых дверей, запертых на ночь.

Тихо. Пустынно. Только бродячие собаки возятся у мусорных баков на противоположной стороне улицы, да вдалеке, у Гостиного двора, мелькает фигура фонарщика с длинной палкой — последний человек, который ещё не спит. Шпиль собора уходил в темноту, и казалось, что он подпирает само небо.

Бываев посмотрел на часы — без пяти двенадцать. Револьвер он держал в правой руке, под полой сюртука, и палец лежал на спусковом крючке — на всякий случай. Чумак, по уговору, должен был ждать неподалёку — у начала Невского, на таком расстоянии, чтобы слышать выстрелы, но не привлекать внимания. Матрёна, оставшись дома, наказала ему вернуться живым — и он пообещал, хотя сам в это не верил.

— Господин Бываев?

Голос раздался из тени — женский, негромкий, с лёгкой хрипотцой и едва уловимым французским акцентом. Бываев обернулся.

Из ниши между колонн вышла женщина. Молодая — лет двадцати пяти, не больше, — высокая, стройная, с бледным, почти прозрачным лицом и огромными тёмными глазами, в которых застыла какая-то обречённая решимость. Одета она была в чёрное — длинное пальто, шляпку с вуалью, и лишь лицо оставалось открытым. В одной руке она держала кожаный портфель, в другой — маленький дамский револьвер, опущенный стволом вниз.

— Анна Константиновна? — спросил Бываев, хотя уже знал ответ.

— Да, — она шагнула ближе, и свет ближайшего фонаря упал на её лицо. — Та самая «А.К.». Вы пришли. Я знала, что вы придёте.

— Вы писали, что знаете, где Кандидов. Я здесь, чтобы это узнать.

Анна Константиновна усмехнулась — горько, безрадостно.

— Кандидов? Я знаю не только, где он. Я знаю, кто ему помогает. Кто финансирует его побег. Кто даёт ему крышу здесь, в Петербурге. И у меня есть доказательства.

Она подняла портфель.

— Здесь — письма. Его письма к новым сообщникам. Имена, адреса, суммы. Без этого вы ничего не докажете. С этим — вы посадите его навсегда.

— Почему вы помогаете мне? — спросил Бываев, не беря портфель. — Вы же работали на него. Были его секретаршей.

— Была, — Анна Константиновна опустила глаза. — Пока не поняла, что он делает. Убивает людей, Анна. Не сам — руками подручных. Но приказы отдаёт он. Я вела его счета — видела, кому и сколько он платил за убийства. Когда я сказала, что ухожу, он пригрозил, что убьёт меня. Я бежала в Россию — думала, здесь буду в безопасности. А он бежал за мной.

— Он знает, что вы здесь?

— Знает. — Она подняла глаза, и Бываев увидел в них ужас. — Поэтому я и написала вам. Вы — единственный, кто может меня защитить. И единственный, кому я могу доверять.

— Садитесь на скамейку, — сказал Бываев, оглядываясь по сторонам. — Расскажите всё по порядку.

Они сели на чугунную скамью у соборной стены. Анна Константиновна положила портфель на колени, но Бываеву не отдавала.

— Я работала на Кандидова три года, — начала она. — Сначала в Париже — он открыл там контору после побега. Потом, когда его посадили во французскую тюрьму, я продолжала вести его дела — через адвокатов, через подставных лиц. Я думала, что он просто бизнесмен. Тёмный, но бизнесмен. Пока не увидела расходные ведомости.

— Что в них было?

— Имена. Русские имена. И суммы — напротив каждого. Десять тысяч — за одного человека. Пять — за другого. И напротив некоторых — пометка «выполнено». Я поняла, что это заказы на убийства.

— Чьи заказы?

— Кандидова. И его партнёров — тех, кто остался в Петербурге. Князь Щербатов — вы его посадили. Но есть другие. Более высокие. Те, кого вы не тронули.

— Имена? — Бываев подался вперёд.

— В портфеле, — она похлопала по коже. — Письма, расписки, банковские выписки. Всё, что нужно для суда.

— Тогда отдайте портфель. И идите домой. Я всё сделаю.

Анна Константиновна покачала головой.

— Нет. Я пойду с вами. Пока вы не начнёте действовать, я в опасности. Кандидов узнал, что я взяла документы. Его люди ищут меня. Они были у меня дома вчера — обыскали, перевернули всё. Если бы я не спряталась у подруги...

— Где вы живёте?

— На Петроградской. Но я не вернусь туда. Теперь я буду жить... не знаю где.

— В участке, — сказал Бываев. — В Казанской части. Там безопасно. Я попрошу Шереметева выделить вам комнату.

— Вы думаете, он согласится?

— Должен.

Анна Константиновна улыбнулась — впервые по-настоящему, не горько, а почти по-детски.

— Спасибо, Иван Алексеевич. Вы — добрый человек. Я читала о вас в газетах — и хорошее, и плохое. Но теперь я знаю: вы — настоящий. Тот, кто ищет правду.

— Не ищите, — сказал Бываев. — Просто отдайте портфель и идите.

Она протянула ему портфель — медленно, будто прощаясь с чем-то важным. Бываев взял, положил на колени, уже открыл замок, чтобы заглянуть внутрь...

И в этот момент грянули выстрелы.

Три выстрела — почти одновременно, с трёх сторон. Бываев услышал свист пуль, почувствовал, как одна из них прошила воздух в двух вершках от его головы, и упал на землю, увлекая за собой Анну Константиновну. Она вскрикнула — коротко, отрывисто, — и Бываев почувствовал, как её тело обмякло.

— Анна Константиновна! — закричал он. — Вы ранены?

Она не ответила. Он нашарил рукой её спину — пальцы стали мокрыми, липкими. Кровь. Много крови.

— Держитесь! — крикнул он, выхватывая револьвер. — Я сейчас!

Из темноты, из-за колонн, из кустов, бежали трое. Бываев узнал их сразу — несмотря на полумрак, несмотря на панику, узнал. Рыжий Прокофий — тот самый, который считался бежавшим за границу. С ним — картофельное лицо и третий, незнакомый, с коротко стриженой головой и злыми, бегающими глазами.

— Бываев! — заорал Прокофий. — Бросай портфель! И убирайся!

— Не брошу! — Бываев выстрелил — дважды, почти не целясь. Пули ушли в сторону, только откололи кусок штукатурки от стены собора.

— Дурак! — закричал картофельное лицо и выстрелил в ответ.

Пуля ударила в чугунную скамейку — взвизгнула, рикошетом ушла в небо. Бываев пригнулся, перезарядил револьвер (руки дрожали, патроны выскальзывали из пальцев), выстрелил снова — и на этот раз попал. Коротко стриженный вскрикнул, схватился за плечо и упал на колени.

— Бросай оружие, Бываев! — Прокофий шагнул ближе. — Или я пристрелю её! — Он кивнул на Анну Константиновну, которая лежала недвижимо.

— Она уже ранена! — закричал Бываев. — Вы убили её!

— Не убили, — оскалился Прокофий. — Но добьём. Если не отдашь портфель.

Бываев посмотрел на Анну. Она открыла глаза — мутные, почти невидящие — и прошептала:

— Бегите... Иван Алексеевич... Бегите... Я всё равно уже...

— Нет! — закричал Бываев. — Я не брошу вас!

— Бегите! — Голос её стал твёрже, почти приказным тоном. — Портфель... важнее... моей жизни...

Бываев рванулся. Он схватил портфель, вскочил и побежал — в сторону Невского, туда, где, по расчёту, должен был ждать Чумак. Пули свистели сзади, одна ударила в мостовую в двух шагах, другая — в фонарный столб, разбив стекло. Бываев бежал, не оглядываясь, прижимая портфель к груди, как ребёнка.

— Бываев! — гремело сзади. — Всё равно найдём! Всё равно убьём!

Он свернул в подворотню, потом в другую, пересёк двор, выскочил на набережную канала. Здесь, наконец, он увидел Чумака — тот бежал ему навстречу, ковыляя, но быстро, с револьвером в руке.

— Бываев! Живой?

— Живой! — Бываев остановился, согнувшись, тяжело дыша. — А она... Анна... она там осталась...

— Кто?

— Свидетельница. Та, от которой портфель. Её подстрелили. Надо вернуться!

— Поздно, — Чумак схватил его за руку. — Слышишь? Там уже полицейские свистки. Идиот, ты чего? Тебя самого арестуют за стрельбу.

— Но она...

— Умерла, — жёстко сказал Чумак. — Если подстрелили в спину — умерла. А портфель у тебя. Значит, не зря.

Бываев посмотрел на портфель — кожаный, тёмно-коричневый, с бронзовыми уголками. Он открыл его дрожащими руками. Внутри — папка, перевязанная тесьмой. Письма. Расписки. Банковские выписки. И фотография — Кандидов, молодой, в офицерском мундире, обнимает двух женщин. На обороте — надпись: «Париж, 1889. С любовью навсегда. А.К.»

Анна Константиновна. Та, которая любила его. И предала. И умерла за это.

— Боже мой, — прошептал Бываев. — Она же его...

— Кого?

— Любовница. Бывшая. Она хотела отомстить. И отомстила.

Он закрыл портфель, прижал к груди и, шатаясь, пошёл по набережной — прочь от Казанского собора, прочь от убитой женщины, прочь от погони. Чумак шёл рядом, поддерживая его под руку.

— Тебе домой, Бываев, — сказал он. — Отдохнуть. А завтра — разбирать бумаги. И ловить Кандидова.

— Завтра, — повторил Бываев. — Завтра.

Он поднял голову к небу. Тучи разошлись, и выглянула луна — бледная, больная, как лицо Анны Константиновны в тот миг, когда она отдавала ему портфель.

— Простите меня, Анна, — прошептал он. — Я не успел.

Луна не ответила. Только ветер завыл в трубах, и где-то вдалеке залаяла собака — тоскливо, безнадёжно, как будто оплакивала ту, кого уже не вернуть.

Бываев перекрестился — по привычке, не задумываясь, — и зашагал домой.

В портфеле лежала правда. Та самая, за которую он готов был умереть. И которая уже стоила кому-то жизни.

Глава 7.

Бываев вернулся домой за полночь. Чумак довёл его до самой двери, помог подняться по лестнице — старый солдат ковылял, опираясь на костыль, но держался молодцом, только дышал тяжело после погони. У двери квартиры они остановились.

— Иван Алексеевич, — сказал Чумак, понижая голос, — может, не надо ей всё рассказывать? Матрёна Семёновна женщина нервная, испугается, начнёт кричать...

— Не могу не рассказать, — ответил Бываев, пряча портфель под мышку. — Она увидит кровь. Сама спросит. Врать не умею.

— Ну, смотри, — Чумак покачал головой. — Завтра зайду. Отдохни. И папку не выпускай из виду.

— Не выпущу.

Они простились. Чумак ковылял вниз по лестнице, а Бываев постоял с минуту перед дверью, собираясь с духом. Потом открыл ключом, шагнул в прихожую.

В квартире было темно. Только в спальне горел ночник — маленькая керосиновая лампа, которую Матрёна зажигала, когда ждала его допоздна. Он скинул сапоги, повесил пальто на вешалку — пальто было разорвано у плеча, видно, пуля задела, когда он падал, спасая Анну Константиновну. Под пальто — рубаха в крови. Своей? Чужой? Он не знал.

— Иван? — раздался из спальни сонный голос. — Ты?

— Я, — ответил он, проходя в комнату. — Не спишь?

Матрёна села на кровати, протёрла глаза. Ночник осветил её лицо — растерянное, ещё не понимающее. Потом взгляд упал на его рубаху, на тёмные пятна, на разорванный рукав.

— Боже мой! — она вскочила. — Что с тобой? Кровь? Ты ранен?

— Нет, — сказал он. — Не я.

— А кто? — Она подошла, заглянула в глаза. — Иван, что случилось? Где ты был? Я звонила в участок, мне сказали — ты ушёл. Находкин не отвечал. Чумак — тоже. Я думала... я думала, ты уже...

— Я жив, — он взял её за руки. — Сядь. Расскажу.

Они сели на кухне — так было принято в их доме для всех серьёзных разговоров. Бываев поставил портфель на стол, достал папку, положил перед собой. Матрёна молча смотрела на неё, и в глазах её рос страх — не тот, мгновенный, от вида крови, а тот, глубинный, который предвещает беду.

— Это документы, — сказал Бываев. — Они доказывают, что Кандидов и сейчас продолжает убивать. И что у него есть сообщники здесь, в Петербурге.

— Откуда они у тебя? — спросила Матрёна, и голос её был чужим, каким-то безжизненным.

— Мне передала женщина. Анна Константиновна. Бывшая секретарша Кандидова. Она хотела дать показания.

— Где она сейчас?

Бываев помолчал.

— Умерла. Её застрелили люди Кандидова. На моих глазах.

Матрёна закрыла лицо руками. Молчала долго — так долго, что Бываев начал беспокоиться. Потом убрала руки, и он увидел, что она не плачет. Она зла.

— Иван, — сказала она, — ты принёс смерть в наш дом. Опять.

— Я принёс правду, — возразил он.

— Какая правда? — она встала. — Правда в том, что сегодня убили женщину на твоих глазах. Завтра убьют тебя. Послезавтра — меня. А после — и детей у нас нет, так что и помянуть будет некому. Вот твоя правда, Иван!

— Матрёна...

— Не перебивай! — Она закричала — впервые за долгое время, так, как кричала в те страшные годы, когда он был без работы, когда они голодали, когда соседи показывали пальцем. — Ты ищешь правду, но вокруг тебя только смерть! Ты не спасаешь — ты губишь! Эту женщину ты спас? Нет! Она умерла у тебя на руках! А ты мог бы не ходить на эту встречу! Мог бы отдать папку в полицию и забыть! Но нет — тебе нужно самому, в одиночку, геройствовать!

— Я не геройствую, — тихо сказал Бываев. — Я делаю то, что должен.

— Ты ничего не должен! — Она подошла к нему вплотную, ткнула пальцем в грудь. — Ты должен только мне — быть живым! А ты каждый день рискуешь жизнью ради тех, кто тебе даже не родня! Ради какой-то правды, которой никто не благодарен!