"Торгуты"

Мужчины одобрительно загудели, не отрывая взоров от потрескивающего костра, в котором с шипением таяли снежинки. Из черноты ночи, весь запорошенный в белой крупе, вынырнул часовой.

- Метель усиливается, — доложил он. — Ветер крепчает. Люди тревожатся: как бы не сгинуть в буране. Позвольте узнать ваши распоряжения?

Убаши поднял взгляд и провел ладонью по лицу, смахивая тающий снег с бровей.

- Время еще есть. Ждите рассвета, когда луна взойдет высоко.

Часовой, недоуменно почесав ухо, неуверенно покачал головой и отъехал.

«Луна... — с сомнением подумал он. — Какая луна может быть в снегу?»

Но, бросив взгляд вверх, замер в изумлении. В тяжелых облаках зияли огромные прорехи — бездонные пропасти, которые вдруг, словно сверкающие ледниковые трещины, озарились призрачным сиянием скрытого светила.

«О, как же мудр наш хан!» — пронеслось в голове у часового, и он, устыдившись своих сомнений, растворился в снежной пелене.

- Да, — нарушил молчание Темуру. — Иного пути нет. Чтобы обрести мир, мы должны принять бой.

- Так говорит Темуру, — произнес Убаши с мягкой улыбкой, за которой скрывался цепкий, проницательный взгляд, — человек, который верит, что мир создан для сражений, а их ои любит больше, чем кусок сочного мяса.

Рабдан, племянник Чокту, поднял глаза и тихо заметил:

- Быть может, та земля, которую мы ищем, — это родина наших предков, Джунгария? Она ведь ныне пустует.

Убаши резко вскинул руку.

- Джунгария — это могила нашего народа, - отрезал он. - Чокту, расскажи им, что стало с нашей родиной в горах Тянь-Шаня.

Чокту сплюнул в огонь и, глядя в пляшущие языки пламени, начал:

- Конец был предрешен еще со смертью Галдана Когда маньчжурский хан покорил наши земли, он посадил над нами Амурсану, неверного внука Галдана, хана-марионетку. Но стоило маньчжурским войскам отступить, как Амурсана, объединившись с князем Черенгом, бросил вызов китайскому хану. Русские сулили помощь, но она так и не пришла. А потом явились бесчисленные орды маньчжурских и китайских солдат. Они вырезали весь наш торгутский народ, живший в Джунгарии — стариков, женщин, матерей с младенцами, мужчин. Пятьсот тысяч душ... Кровь нашего народа окрасила реку Или, стекая с пастбищ Тянь-Шаня к самому озеру Балхаш. Никто не уцелел, лишь те, кто успел бежать. С тех пор наша страна стоит тихая и безжизненная, словно в тот самый день, когда Хан Тенгри впервые поднял наши горы и долины из вод мироздания.

Когда Чокту умолк, над лагерем воцарилась тяжелая тишина. Лишь изредка потрескивали угли — словно гневные мысли, да шипел на огне падающий снег, подобно самой горечи утрат. Суровые лица сидящих, опаленные пламенем, казались высеченными из камня.

- Такова, значит, Джунгария, — глухо произнес Убаши-хан. — Земля, опустевшая без нас, но переставшая быть нашей. Что ж, лучше ли нам влачить рабство под пятой китайского хана, чем быть крепостными русской царицы?

- Быть может, — Рабдан вскинул глаза, в которых отражалось неистовое пламя, — мы могли бы отвоевать наши пастбища? Вернуть то, что принадлежит нам по праву крови?

Убаши сухо усмехнулся:

- Нам придется сражаться за свободу и землю, где бы мы ее ни обрели. Возможно, она ждет нас у берегов Эмбы или близ Аральского моря — где-то между тем местом, где мы стоим, и нашей утраченной родиной. Но помните: нас много, а путь до Китая долог. Между нами и Джунгарией лежат выжженные пустыни, где нет ни капли воды, ни пучка травы. Мы должны найти приют для народа как можно скорее. Наш путь должен лежать в мире с дикими племенами, насколько это возможно. Не будем же ослепленными вождями, ведущими свой народ к несбыточной мечте лишь ради того, чтобы сгинуть в муках, ибо в пути наши страдания не исчезнут. Мы не станем растрачивать жизни и силы в бессмысленных войнах на каждом переходе. Мы дойдем до тех пастбищ, что примут нас, и лишь тогда, если свобода потребует того, мы обнажим мечи и сразимся должным образом... А теперь, - сказал он, - в путь! Небо прояснилось, и луна освещает нам дорогу.

Мужчины поднялись, разминая затекшие от долгого сидения тела. Лишь Хоочин остался неподвижен; согбенный годами, он стоял с отрешенным лицом, словно вслушиваясь в шепот, недоступный остальным. Старик осторожно переставил сначала одну ногу, затем другую, напоминая неуклюжую куклу, и, постучав узловатыми пальцами по коленным чашечкам, замер. Озадаченное выражение на его лице медленно сменилось пугающим осознанием.

- Навдигается великая буря. Скоро небо обрушится ветром и снегом.

Но его слова потонули в суматохе.

Над лагерем прогремели трубы, и приказы разнеслись по огромному кольцу осады, охватившему форт вплоть до скованной льдом реки. Костры гасли один за другим, превращаясь из живого пламени в безжизненные, тусклые угли, мерцающие в холодном лунном свете, в котором стены форта и его безмолвные башни казались выкованными из застывшего серебра. Медная пушка, сверкающая в ночи, чье жерло жадно смотрело на Кулагину, была уже заботливо впряжена в четверку турецких лошадей. Один из солдат, тоскливо оглядываясь на крепость, приложил кремень к запальному отверстию и беззвучно выдохнул: «Бум!». Его товарищи лишь скупо рассмеялись, спешно укладывая неиспользованный порох и ядра, пока упряжка нетерпеливо взбивала копытами снег. Воины подтягивали подпруги и проверяли стремена, а те, кому не досталось седел, поправляли грубые одеяла и вожжи из сыромятной кожи. Привычно закинув за спину мушкеты, торгуты замерли в готовности еще до того, как второй трубный зов прорезал морозную тишину.

Теперь войска заходили с севера широкой дугой, наращивая темп, пока в них вливались другие отряды. Собаки, до этого прятавшиеся от холода под брюхами лошадей у остывающих костров, с лаем и визгом вырвались вперед, как будто почуяв добычу. Этот порыв подхватили остальные войска, заслышав далеко впереди боевой клич «Я-боннах!» Он пронесся вдоль всей скачущей линии, заглушая собачий лай, прокатился вниз по восточной кромке темного, безмолвного леса и постепенно замер вдали. Вскоре крики и лай утонули в чаще за заснеженными деревьями, и лишь дрожь утоптанной земли на поляне, где еще мгновение назад кипела жизнь, выдавала их недавнее присутствие. Теперь же там остались лишь лунный свет и призрачные тени от облаков на снегу

Шесть тысяч воинов неслись сквозь лунную ночь, упиваясь скоростью и радостью движения. Но перед рассветом, как и предсказывал Хоочин, налетела метель. К утру мир скрылся за пеленой обжигающего ветра. Воины искали спасения в оврагах и за холмами, укрываясь от разбушевавшейся стихии. И люди, и лошади быстро покрылись коркой снега, застывавшего на одежде и шерсти причудливыми ледяными узорами. Шторм не утихал даже днем, и вскоре разговоры в пути смолкли: воины берегли силы, лишь изредка перекликались с соседними отрядами, чтобы не потерять друг друга в белой мгле.

Позже днем, когда тьма преждевременно опусилась на землю, а сквозь снежную пелену едва угадывались лишь смутные очертания прибрежного леса, Убаши отдал приказ остановиться. В тени деревьев по-прежнему царил пронизывающий холод, и ветер, подобно дикому зверю, с воем метался между черных стволов. Здесь снега было чуть меньше, и сама чернота лесных исполинов, казалось, даровала воздуху призрачную, почти осязаемую защиту.

Люди допили последние капли растопленного кирпичного чая с молоком. Убаши распорядился выдать остатки араки. Изголодавшиеся лошади и собаки тыкались мордами в обледенелые корни, тщетно пытаясь отыскать хоть клочок травы или мха. Но отдых был коротким: вскоре прозвучал новый приказ, и отряд вновь двинулся в путь, медленно, но упрямо пробираясь сквозь тьму по коварной земле, изрытой сугробами, камнями и оврагами.

Всю долгую вторую ночь каждый думал о своих близких – о детях, женах, друзьях, стариках-родителях, о стадах, оставшихся в ловушке этой безжалостной круговерти черного ветра и колючего снега. Ведомые отчаянной надеждой и неутолимой жаждой поскорее найти орду, торгутские всадники гнали коней, не щадя ни их, ни себя.

Посреди ночи, словно из ниоткуда, по колонне пронесся приказ остановиться. Вокруг воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь утробным воем ветра; даже волки в эту ненастную ночь искали укрытие. Вдали вспыхнули искры, и несколько сальных факелов, бережно прикрытых от порывов бури, озарили округу тусклым, дрожащим светом. Вскоре среди томящихся в неизвестности воинов прокатила волна шепота: они вышли на след - путь, по которому их народ уходил на восток. Когда отряд вновь тронулся вперед, под податливым слоем свежего снега каждый ощутил твердую, заледеневшую колею – немое свидетельство того, что орда прошла здесь совсем недавно.

Несмотря на слепящую метель, превращавшую ночь в непроглядную мглу, всадники напряженно вглядывались в темноту. Они искали признаки жизни: очертания палаток, силуэты повозок или массивные, сбившиеся в кучу тени стад. Сквозь неистовый гул ветра люди изо всех сил пытались уловить глухое мычание коров или тревожное блеяние овец, жадно втягивали морозный воздух в надежде почуять едва уловимый запах дыма, принесенного с востока...

Рассвет медленно просачивался сквозь тьму, окаймляя ее серебром. С тяжелым сердцем воины начали находить следы беды, погребенные под снегом: обломки телег, разорванные ветром остовы кибиток, покрытых мягкими снежными складками, покореженные сундукт. А, дальше, в ледяной пустыне, застыли два десятка голов скота – белые изваяния, утопающие по брюхо в сугробах. И здесь же, прямо под ногами, с пугающей ясностью проступали окоченевшие тела их соплеменников.

След скорби и смерти, едва прикрытый саваном снега, тянулся вперед бесконечной чередой. Торгутский отряд, возвращавшийся из Кулагиной, где навсегда остались их мечты о славе, пробивался сквозь яростную метель. Всадники ехали молча, склонив головы и плотно сжав побелевшие губы. Ветер выл, принося холод из неведомых уголков земли, а снежные хлопья неслись навстречу, словно легионы самой смерти.

(1) В книге написано Tului. Это ошибка или опечатка, так как Тулуй или Толуй – это младший сын Чингисхана и Борте. (2) Среди жен Чингисхана не было дочери Ван-хана. Не Чингисхан, а его сын Толуй был женат на Сорхахтани, но она была не дочерью, а племянницей Ван-хана. Однако род Убаши-хана не имеет прямого происхождения от Сорхахтани и Толуя. Их связь — это результат путаницы в исторических линиях или ошибочных предположений.(3) Свод законов Монгольской империи.(4) Основатель Джунгарского ханства Эрдэни-Батур не был прямым потомком Чингисхана.(5) Степное уложение (Ик Цааҗин Бичг, «Великий Кодекс Законов») — ойрато-монгольский свод законов XVII века, принятый в 1640 году.

Глава 9.

До того, как разразилась метель, торгутская орда неуклонно продвигалась вперед, изо дня в день покрывая огромные расстояния.

Принц Бамбар, принявший командование переселением в отсутствие хана, был встревожен: на пути орды то и дело попадались следы неведомых всадников. Он не сомневался, что где-то на юге затаился крупный казачий отряд. Однако Цебек и Шеаренг не разделяли его опасений. Напротив, они настаивали на том, чтобы сбавить темп, напоминая, что Убаши всё еще занят осадой Кулагиной.

За рекой Яик в народе зародился ропот, и люди начали отставать. Оказавшись вне досягаемости русских крепостей, многие решили, что теперь можно позволить себе передышку. Совет Цебека — о котором, вопреки осторожности, вскоре узнали все — казался людям мудрым и человечным. Изможденные, голодные и продрогшие, они из последних сил волочились по степи. Каждый день изнурительные переходы стоили жизни десяткам стариков, детей и обессилевшего скота. Народ начал отставать. Негодование против упрямой спешки Бамбара росло с каждым часом.

Но тот оставался непреклонен. Он верил: если земля за Эмбой — это единственный шанс его народа на спасение, то нужно спешить, пока небо еще хранит ясность, а степь позволяет двигаться дальше.

Каждое утро, задолго до рассвета, над лагерем гремели трубы, и ламы возносили молитвы грядущему солнцу. Когда же над заснеженной равниной наконец вставало бледное, холодное светило, степь до самого горизонта казалась огромным застывшим морем. Лишь редкие порывы ветра едва касались ледяных волн, по которым брели обездоленные путники. Люди роптали, видя в этой бесконечной монотонности пути подтверждение своей безопасности, но Бамбар, в тревожном ожидании полнолуния, с каждым днем всё дольше откладывал привал, заставляя орду идти до глубокой ночи.

Огромная тройная колонна повозок, людей и скота снова растянулась почти на шестьдесят верст — от передовых отрядов под командованием Момотубаша до самого арьергарда, где следовал принц. Как бы ни пытались изможденные люди замедлить ход, арьергард неумолимо подгонял отстающие хошуны и аймаки. Бамбар не давал сигнала к остановке до тех пор, пока сам не достигал места, где еще вчера ночевал авангард Момотубаша.

Так, вопреки недовольству и усталости, торгутская орда ежедневно преодолевала расстояние, равное своей собственной длине.

Четыре дня после переправы через Яик миновали спокойно, без происшествий. Но на пятый день, словно в назидание о необходимости спешки и грозное напоминание о том, как опасно терять бдительность, на крайнем южном фланге орды внезапно показался крупный казачий отряд.

То были те самые казаки, чей путь торгуты пересекли еще к западу от Яика. Отряд под началом старшины Митрасова покинул Кулагину, держа путь к зимним рыбным промыслам на Каспии, однако, как и предвидел Бамбар, они не расстались с ордой, а пошли параллельным курсом. Вероятно, их привлекли гигантские столбы снежной пыли, поднятые бесконечным движением кочевников. Так или иначе, две тысячи казаков несколько дней скрытно следовали за южным флангом Цебека. Митрасов, осознавая истинный масштаб торгутского исхода, не решался бросить вызов такой громаде, имея под рукой лишь две тысячи сабель. Однако он не спускал глаз с добычи, и когда два небольших улуса — Ека Жухор и Эркет, ведомые мелкими князьями Ассарко и Маши, — отстали от основных сил, казаки не преминули воспользоваться моментом.

Настоящего боя не вышло: лишь несколько разведчиков Цебека стали свидетелями того, как улусы попали в плен. В смятении они бросились к своему предводителю, но Цебек лишь равнодушно пожал плечами: мол, поздно уже, ничего не поделаешь. Дескать, Убаши-хан заповедал орде мирное шествие, да и к тому же эти два улуса с самого начала не выказывали особого рвения к великому переселению.

Вскоре по лагерю поползли слухи: поговаривали, будто Ассарко и Маши сами ждали появляения казаков, надеясь, что Митрасов поможет им вернуться в родные волжские степи. Впрочем, большинство торгутов были уверены в ином: два улуса просто поплатились за собственную медлительность и беспечность.

Теперь, объятые общей тревогой, торгуты сами рвались к Эмбе, не нуждаясь больше в суровых понуканиях Бамбара. Орда, забыв о ропоте, сутками двигалась вперед ровным, тяжелым маршем. Их подгоняло чувство безопасности, окончательно растоптанное близостью царских войск. В сердцах теплилась упрямая надежда: Эмба станет спасением от голода, усталости и дыхания смерти, что следовала по пятам.

Каждое утро всё больше людей оставалось лежать бездыханными в снегу — безмолвные свидетели долгого пути, брошенные рядом с павшими животными среди разбитых телег и пожитков: тяжелых сундуков, дорогих праздничных котлов — всего того, что приходилось оставлять, чтобы облегчить ношу измученным коням и верблюдам. С каждым рассветом казалось, что сдвинуть обоз с места — задача выше человеческих сил. Даже телеги будто страдали от бесконечной дороги: деревянные колеса вязли в снегу, а оси стонали и скрипели, вторя затекшим суставам обессилевших людей и животных. Но, вопреки всему, еще до первых проблесков зари орда вновь упрямо продолжала свой путь на восток.

На пятнадцатый день скитаний пошел снег. Сначала легкий, почти праздничный, он казался долгожданным гостем в монотонном однообразии этих дней.

В воздухе разлилось предчувствие близкой Эмбы. Лица людей, прежде серые от изнеможения, вдруг оживились. Казалось, самый тяжкий отрезок пути позади, и цель уже маячила где-то рядом — это витало в самом морозном воздухе. Подумать только: невероятно быстро, менее чем за пятнадцать дней, они преодолели семьсот пятьдесят верст, оставив за спиной родные волжские земли. Все взгляды были устремлены вперед, люди вглядывались в снежную пелену, пытаясь разглядеть за ней обещанный край. То тут, то там слышались смех, обрывки оживленных разговоров и даже забытые песни. Казалось, и животные тоже почувствовали этот прилив сил, резвясь и ловя на лету крупные, пушистые хлопья снега.

Но небо внезапно померкло. Пронизывающий ветер ворвался в степь, сначала с северо-запада, ударив путникам в спины колючими потоками снега. Какое-то время они еще пытались двигаться вперед, но вскоре ветер, взметнув яростную снежную бурю, начал метаться из стороны в сторону, закручивая над бескрайней степью густой, непроглядный буран.

Эмба, которую все ждали как великий рубеж, оказалась пройдена почти незаметно. В верховьях река предстала широким, обмелевшим водоемом с пологими берегами, где лишь редкие чахлые ивы, словно зловещие птицы, в полумраке поджимали оледеневшие крылья-ветви под тяжестью снега. Только изредка, там, где лед был тонок, глухой гул шагов под ногами возвещал торгутам, что река, наконец, осталась позади.

Они шли недолго: с приходом темноты ярость бурана стала неумолимой.

В ревущей снежной мгле аймаки теряли друг друга. Повозки сталкивались, обессиленные животные проваливались в сугробы, и в хаосе воцарилось отчаяние. Где-то между истоками Эмбы, Аральским морем и Мугаджарскими холмами Уральского водораздела торгутская орда, объятая смятением, замерла. Оказавшись в ледяном плену на огромном пространстве почти на триста квадратных верст, люди и скот тонули в метели, а степь оглашалась лишь стонами умирающих и треском ломающихся под порывами ветра повозок.

Большинство стариков оставались сидеть на телегах и в седлах — там, где их настигла непогода. Укрытые толстым саваном снега, они лишь сонно кивали, скованные ледяным оцепенением. Из-под заиндевелых ресниц они наблюдали за крепкими мужчинами и старшими детьми, приглядывавшими за скотом, чьи фигуры, призрачные и расплывчатые, тонули в белесой мгле. Никто не роптал: таков был неписаный закон степи. Скот — источник жизни — стоял превыше всего, за ним следовали дети — продолжатели рода, и лишь потом — старики, окруженные вековым почтением. Так тянулось из поколения в поколение, и они терпеливо ждали в полудреме, когда в неистовстве метели вспыхнут долгожданные костры и орда разобьет лагерь.

Но бабушка не собиралась сидеть сложа руки.

Превозмогая неимоверную усталость и боль в застывших от холода суставах, она соскользнула с повозки. Ее скот, ее овцы — в них была вся ее жизнь, и они требовали заботы. В последних, едва теплящихся лучах угасающего дня они вместе с Тенеком принялись сбивать животных в плотное кольцо вокруг повозок. Коровы жалобно мычали, а овцы, пряча лысые морды от колючей снежной крупы, блеяли в унисон, вторя вою бурана. От Тенека, с его бестолковой суетой, прыжками и причитаниями, проку было мало, но в этом ледяном аду бабушка была рада даже его присутствию, не позволявшему ей окончательно провалиться в смертный сон.

Снег безжалостно хлестал по лицу, забивался под рукавицы и рукава; там, от тепла тела, он таял и превращался в ледяную воду, оставляя на воспаленных, узловатых запястьях мучительное ощущение холода и жгущего саднения.

Когда они с Тенеком попытались натянуть палатку между повозками, ветер, словно живой хищник, вырвал ее из рук. Тяжелая ткань взметнулась над овечьими головами и бешено захлопала, раздуваясь парусом, готовая в любую секунду исчезнуть в снежной бездне. Еще миг — и укрытие было бы потеряно навсегда. Но в этот момент сквозь ревущую мглу пробились Елден и Мерген. К счастью, им удалось перехватить улетающее полотнище. Мужчины помогли бабушке укротить непокорную ткань и надежно закрепить ее, превращая клочок пространства в подобие уютного убежища. Елден даже вытащил с повозки циновку и, плотно прижав ее к снегу, постелил под укрытие. Тяжело дыша, они присели на корточки, чтобы хоть ненадолго укрыться от яростного дыхания степи.

- Что за буря! Сущий ад! - воскликнул Мерген, пытаясь перекричать ветер. - Ни зги не видно!

- Снег прямо в легкие забивает, — отозвался взволнованный Елден. — Всё вверх дном: повозки разбиты, ничего не разобрать. А тут еще темнеет, как ночью. Видел? Чьи-то овцы мимо пронеслись...

- Мой конь одну зацепил, — мрачно бросил Мерген. — Едва ногу не сломал.

Елден поежился:

- А та, другая... Видел бы ты эту овцу! Лежала в снегу, вопила, вся в крови. Собаки накинулись на нее, рвали еще живую... Жуть.

- И люди, — тихо добавил Мерген. — Я троих видел. Замерзли насмерть.

Елден безнадежно махнул рукой:

- Всё пропало.

- Да ну, брось ты! — возразил Мерген. — Мы перебрались через Эмбу — уже победа. Всё как-нибудь устроится. — Он повернулся к старушке: — Бабушка, Гедесу велел вам переночевать у Гашун.

Та насторожилась, в голосе прорезалась резкость:

- А что с ним?

Мерген криво усмехнулся:

- Он там, впереди. Занят важными делами: ведет переговоры с Цебеком и прочими «шишками». Объявил себя временным сайсангом, представляете? И теперь, видите ли, негоже ему возвращаться домой в такую бурю.

- А мне негоже в такую бурю Гашун искать, — отрезала бабушка. — Целый день ее не видела. Пусть сам расхлебывает свои дела.

- Ну, он просил передать, — пожал плечами Мерген.

Елден, не унимаясь, перебил:

- А мою семью? Жену и скотину мою не видели?

Бабушка, смягчившись, кивнула куда-то в сторону:

- Твои вон там, чуть левее. А ты, Мерген, не будь дураком. В такую погоду хоть до рассвета рыскай — Гашун не найдешь. Ступай лучше помоги Елдену, да у него и оставайся.

Мерген хмыкнул, глядя, как мир тонет в кромешной тьме:

- Ну, смотрите, потом не говорите, что я не пытался. Пошли, Елден. Пока еще хоть что-то видно.

Ветер крепчал, заставляя повозки жалобно скрипеть и раскачиваться под ледяным дыханием ночи. Он яростно трепал палатки, и его неистовый вой заглушал и мычание скота, и оклики мужчин, возвращавшихся из дозоров, — таких, как Мерген и Елден. Последние отблески дня окончательно утонули в густой тьме. В кружащей снежной пелене всадники двигались на ощупь, спотыкаясь о брошенный скарб и тщетно пытаясь отыскать в хаосе своих жен и стада. Ночь была слишком темна и неистова, и многие, теряя последние силы, сдавались на милость стихии и отправлялись на поиски хоть какого-нибудь укрытия. Следуя древнему обычаю, в таких ситуациях мужчины без колебаний протягивали руку помощи чужим женщинам, а взамен с благодарностью принимали приют под теплыми, уютными пологами их палаток, чтобы переждать бурю бок о бок с этими случайными незнакомками.

В эту ночь Гашун делила ложе с Васильевым.

Уже давно она то одаривала русского пленника улыбкой, то осыпала колкостями. В последнее время у нее появилась привычка не расставаться с кнутом, закрепив его на запястье — жест, подсмотренный у Субэдэя и перенятый ею с нескрываемым восхищением. Днем Гашун без устали хлестала Васильева своими упреками и взмахами кнута. А по ночам, пока Гедесу шумно жевал и чавкал внутри палатки, Гашун привязывала казака к сиденью телеги, и ее руки начинали свой медленный, дразнящий путь по его телу. Она упивалась своей властью над ним: стоило ей ощутить под пальцами его нетерпеливую дрожь, как на ее губах расцветала торжествующая, почти хищная улыбка. В такие мгновения Гашун с нервным смешком слегка хлестала его кнутом и возвращалась к Гедесу

В ту ночь, когда приготовления к буре были завершены, она застыла в снежном вихре. Кнут безвольно болтался на запястье, а тонкие губы скривились в болезненной усмешке. Вцепившись одной рукой в полог палатки, Гашун не сводила глаз с Васильева — того самого, которого в запале забыла связать. Но стоило ему сделать шаг, как она, очнувшись, с яростью обрушила на него удары. Он стоял неподвижно, позволяя снегу обжигать его лицо, и вдруг рассмеялся. Кнут бессильно хлестал по изношенному пальто, лишь откалывая ледяную корку. Наконец, выбившись из сил, она замерла, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Ее лицо исказила гримаса муки. Васильев, смеясь, вырвал кнут из ее руки, рывком втащил ее внутрь палатки и в густой темноте повалил на землю.

Снаружи неистовствовала метель: белые хлопья кружились в объятиях черного ветра.

Когда всё было кончено, Васильев с отвращением оттолкнул женщину. Лежа в темноте, он чувствовал, как к горлу подступает тошнота; слух резали вой бури и крики животных, брошенных на съедение стихии.

«Как я мог?» — пронеслось в голове.

Он сплюнул в сторону Гашун, но та даже не шелохнулась. Она лишь глухо всхлипывала, уткнувшись лицом в остывшую, подернутую инеем циновку. Васильев равнодушно пожал плечами. В бурю любая хижина — спасение, в пустыне — любой источник воды В тишине его мысли вновь вернулись к горькому повороту судьбы.