"Торгуты"

Субэдэй раскурил трубку и негромко ответил:

- Водка - дурной напиток. Она либо лишает человека разума, либо пробуждает в нем жажду убийства без всякой причины.

Русский усмехнулся:

- Но самое скверное, - доверительно понизив голос и подавшись вперед, добавил он, - это то, что киргизские и башкирские псы так и рвутся в бой. Трудно сказать, сколько еще нам удастся сдерживать их под Оренбургом: Нурали вместе с неким князем Бераном только и делают, что подстрекают их к войне.

- Бераном? - Субэдэй напрягся.

- Ага, - отозвался Галинский, - вижу, он и тебе не по нутру.

Субэдэй мрачно усмехнулся.

- Однажды я мог бы его убить.

- Что?! - воскликнул Галинский. - Так это ты тот самый воин, что сошелся с Бераном у Кулагиной?

Он с нескрываемым восторгом посмотрел на Субэдэя.

- Он не принял боя, - сухо ответил тот.

- Ну что ж, я искренне рад знакомству! - воодушевился Галинский. - Но как жаль, что ты не прикончил эту надменную собаку!

- Возможно, я еще это сделаю, - обронил Субэдэй.

- Упаси Бог, - покачал головой Галинский. - Надеюсь, вы проявите благоразумие, и обойдетесь без лишних бед.

Наступил полдень. Вернулся Норбо, принеся вести о гонцах с юга. Оказалось, из пустыни Каракумы, что к югу от озера Шалкар, прибыли двое мужчин, проделавших долгий путь от самой Волги. Они везли послания от Галдана и Дондеркова, оставшихся на западном берегу реки в начале великого исхода. Согласно их донесению, Галдан и Дондерков наконец восстали против казаков и теперь с боями пробивались к Каракумам, стремясь воссоединиться с торгутской ордой. Они перебили все казачьи отряды, вырезали население городов и станиц, не пощадили и немецких колонистов близ Сарепты. Сожгли и сровняли с землей все крепости и поселения на западном берегу Волги, не оставив ничего, кроме дымящихся руин - от Астрахани на Каспии до далекого Саратова на севере.

Весть эта разнеслась по орде, подобно степному пожару. Пока Норбо делился новостями, Субэдэй заметил суматоху у синего шатра, возвышавшегося на вершине холма. Запыленные, изможденные долгой дорогой гонцы уже держали ответ перед Убаши и собравшимися князьями. Из ближних хошунов доносились возбужденные крики.

Галинский нервно заерзал, с опаской оглядываясь на чуждых ему людей, в чью среду он попал. Понизив голос, он шепнул Субэдэю:

- Это дурные вести. Они взбудоражат твой народ. А такого царица не простит никогда.

Субэдэй напряженно обронил:

- Погоди, время покажет…

Прошло несколько часов, прежде чем Убаши наконец вызвал Галинского. Когда Субэдэй вместе с поручиком вновь поднялись по склону к синему шатру, они застали князей в гнетущем молчании. Цебек и Шеаренг сердито хмурились, их лица были темнее тучи; Чокту и Бамбар, погруженные в тяжелые думы, выглядели растерянными. Сам Убаши, бледный, словно тень, смотрел из-под синего шелкового полога на залитую солнцем необозримую панораму торгутской орды.

- Поручик, - произнес он, обращаясь к Галинскому. - Вернитесь к генералу Траубенбергу и передайте: «Торгуты вернутся туда, откуда пришли».

- Нет, вы не можете сказать такое! - пробормотал Цебек, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

- При одном условии, - продолжал Убаши, не глядя на соратников, - вся вина за случившееся ляжет на хана торгутов. На меня.

- Но и этого вы не можете сказать, - в отчаянии воскликнул Чокту.

- Скажите, что Убаши-хан, - отчетливо и твердо произнес хан, - готов добровольно предложить себя в заложники, если эти условия будут приняты.

Когда слова хана были переведены, Галинский отвесил поклон. Убаши, хотя и владел русским в совершенстве, предпочел облечь свое послание в родную торгутскую речь. Шеаренг, подняв тяжелый взгляд, тихо спросил:

- Парень, поймет ли Траубенберг такие условия?

Субэдэй перевел вопрос. Галинский нахмурился.

- Ваше превосходительство, - ответил он с сухим поклоном. - Я всего лишь строевой офицер, мне не дано это знать. Но если вас интересует мое личное мнение — нет, это не те условия, на которых настаивает Царица.

Шеаренг с облегчением выдохнул, а Цебек наконец перестал хмуриться. Лишь Бамбар и Чокту, погруженные в тяжелые думы, казались еще более озадаченными, чем прежде.

- И всё же, — голос Убаши прозвучал твердо, — передайте эти слова, офицур. Скажите, что наш народ ищет лишь мира и свободы, под каким бы небом он ни оказался. Передайте: здесь ли, на Тургае, или там, на волжских землях, мы хотим жить по-человечески, в согласии с Ее Императорским Величеством и всеми ее подданными… А вы, капитан, — он обернулся к Субэдэю, — проследите, чтобы наши гости благополучно добрались до Оренбурга.

Галинский коротко поклонился, и офицеры покинули шатер. Вскоре они уже скакали на север, пробиваясь сквозь неоглядную орду в сторону Тургая. В лучах заходящего солнца, золотивших восточный берег реки, всадники на мгновение придержали коней: вдалеке, над бескрайней степью, показался небольшой отряд, стремительно летевший навстречу — на юг, к торгутским лагерям. Чуть позже в той же стороне пронеслась целая лавина конницы, также уходящая на юг. Однако маленький отряд Субэдэя держался значительно севернее утреннего пути, где они повстречали всадников, и следов Бату или его воинов видно не было. Наконец, переправившись через реку, на западном берегу Тургая, Субэдэй простился с Галинским.

- Отсюда до Оренбурга доберетесь без помех, - сказал он.

- И вам доброго пути, - ответил русский офицер.

Субэдэй долго смотрел вслед трем казакам, пока те не скрылись из виду за призрачным силуэтом холма. Затем он развернул коня и перевел взгляд на Норбо и Тулуку.

- Отдохнем здесь, - распорядился он. - Бату наверняка вернется к сумеркам.

Спутники Субэдэя с готовностью спешились, отпустив коней пастись на скудной траве возвышенности, что лежала к северу от болота. Утомленные, они растянулись на земле, прикрываясь от слепящего солнца, и почти сразу провалились в тяжелый сон. Субэдэй с теплой улыбкой посмотрел на друзей: они спали так безмятежно, словно находились в полной безопасности под кровом родного дома. Сам же он остался на страже, вглядываясь в таинственные холмы, темную гладь воды и бугристые склоны восточного берега Тургая.

Спустя некоторое время он тронул Норбо за плечо:

- Твоя очередь.

- Слушаюсь, - отозвался тот, широко и добродушно улыбнувшись спросонья.

Субэдэй подложил руки под голову и мгновенно уснул. Норбо остался ждать возвращения Бату и его вечерних дозорных. Зеленые склоны за рекой постепенно погружались в тишину и мрак. День угасал, наползали сумерки, и в прохладе остывающего воздуха тревожно зазвенели ночные насекомые. Веки Норбо тяжелели, голова клонилась к груди, и вскоре он тоже забылся сном.

Субэдэй проснулся внезапно. Он резко сел, вздрогнув от навалившейся густой темноты и пронизывающей ночной прохлады.

- Норбо? — негромко, но требовательно позвал он.

Ответа не последовало. Субэдэй прислушался: где-то рядом, в траве, слышалось негромкое фырканье и переступание лошадей, а чуть поодаль доносилось мерное дыхание и храп спящих друзей. Он уже хотел гневно окликнуть их, но в последний момент сдержался.

Внезапный порыв ночного ветра донес с той стороны реки едкий запах гари и смутный гул далеких тревожных криков.

Субэдэй вскочил на ноги.

Теперь он видел, как сквозь дымную завесу, окутавшую деревья на восточном берегу Тургая, по степи на юг ползет широкая стена огня. Прошлогодняя сухая трава, еще не примятая и не скрытая свежей порослью, вспыхнула сразу в дюжине мест, вытянувшись огненным фронтом до самого горизонта. Тяжелые клубы дыма катились впереди пламени, а треск огня вдали напоминал гул несметной орды саранчи, внезапно вырвавшейся из-под пепельного полога. Темное небо над пожарищем и далеко позади него зловеще багровело.

Субэдэй резко встряхнул Норбо и Тулуку. Те проснулись и в замешательстве принялись озираться. Норбо было открыл рот, чтобы повиниться в том, что уснул на посту, но Субэдэй оборвал его на полуслове. Сейчас не время для оправданий или упреков — ни для того, чтобы корить друга, ни для того, чтобы посыпать голову пеплом за собственную ошибку -беспечное решение остановиться здесь на отдых. Он лишь молча указал рукой на восток, где полыхало багровое зарево.

Все трое замерли, напряженно вглядываясь в густую черноту ночи и жадно ловя каждый звук. Субэдэю вновь почудился многоголосый гул — далекий, но пугающе отчетливый. Он тихо свистнул, и из темноты, словно призрак, бесшумно вышла его жилистая белая кобыла. Вскочив в седло, Субэдэй молчаливым жестом повелел спутникам следовать за собой и осторожно двинулся на север. Проехав несколько верст вдоль западного берега, они укрылись в глубоком тенистом овраге, что спускался с холма к самой воде. Здесь они придержали коней: крики сотен людей теперь доносились совсем близко.

- Киргизы! - выдохнул Норбо, сжимая приклад ружья.

Тулуку прислушался и спустя мгновение добавил:

- И башкиры!

Субэдэй промолчал, знаком призывая к тишине.

Трое торгутов, затаив дыхание, смотрели на противоположный берег, охваченные ужасом. Казалось, вся пойма Тургая, сколько хватало глаз, превратилась в разверзшийся ад. Позади огненной стены, безумно скача по дымящейся стерне, метались тысячи всадников. В яростном неистовстве киргизы и башкиры потрясали в воздухе копьями, палицами и ружьями, оглашая степь дикими воплями. Время от времени эти безумцы с гиканьем бросались в самое пекло — туда, где пламя начинало угасать, — чтобы раздуть его с новой силой, но, опаленные нестерпимым жаром, отступали, выплевывая проклятия.

Торгуты вцепились в свои мушкеты так, что побелели костяшки пальцев.

В глазах Субэдэя плясали отблески пожара, отражая пламя, которое, казалось, пылало и в его собственной душе. Когда он заговорил, голос его прозвучал сухо и надломленно:

- Нужно спешить. Мы обязаны опередить и огонь, и эту свору бешеных псов...

Но Норбо вдруг поднял руку, прерывая его, и прошептал:

- Тсс! Замрите!

Едва он произнес эти слова, как из прибрежных зарослей на восточном берегу показались киргизские всадники. На мгновение их силуэты отчетливо проступили на фоне зарева: они гнали к воде табун лошадей без седоков. Отблески пожара выхватывали из темноты их остроконечные шапки, напоминавшие сарацинские шлемы. Всадники спустились к реке, с тяжелым плеском вошли в черную воду и направились вброд прямо к оврагу, где затаились торгуты.

На глубоких местах лошади плыли неуклюже. Посреди реки они вышли из тени, и зарево пылающей степи озарило их путь к западному берегу. Течение было стремительным, но табунные кони, увлекая за собой погонщиков, упрямо пробивались вперед, путаясь в длинных поводьях, что обвивали тела их хозяев.

- О Боже! — внезапно выдохнул Тулуку. — Это же конь Бату! Все эти кони — наши!

Норбо, не раздумывая о последствиях, в слепой ярости вскинул мушкет. Субэдэй не успел даже вымолвить слова, как грянул выстрел. Ехавший впереди киргиз дернулся, словно подброшенный невидимой силой, и рухнул в воду. Его спутники в ужасе осадили коней и бросились обратно, к восточному берегу.

Понимая, что их присутствие раскрыто, Субэдэй и Тулуку открыли огонь по бегущим. Один из врагов вскинул руки к небу и обмяк, безвольно повиснув на шее своей лошади. Норбо с мольбой посмотрел на Субэдэя — в тот миг у его предводителя мелькнул безумный порыв броситься в погоню за киргизами, отбить коней Бату и вернуть то, что принадлежало павшим торгутским воинам.

Но в этот самый момент, когда уцелевшие киргизы достигли восточного берега и скрылись в густом тростнике, из темноты хлынул целый отряд.

Раздались яростные крики; всадники указывали через реку на темный овраг и, неистово пришпоривая коней, устремились к воде.

Субэдэй и его друзья безмолвно развернулись и поспешно скрылись за холмом. Позади доносились шум, плеск воды и гомон — враг начал переправу через Тургай. Киргизские кони с грохотом поскальзывались на камнях, ломились сквозь прибрежный кустарник, и их тревожное, надрывное ржание эхом разносилось по темным холмам.

Торгутские кони, стремительные и уверенные в ночной тьме, летели на юг. Луна еще не взошла, но в той стороне на юге, где обрывались холмы, зарево пожара уже озаряло берег реки. Трое торгутских воинов, оторвавшись от погони, искали место для переправы через Тургай.

Огонь, добравшись до полосы иссохшей травы, с новой яростью бросился вперед, с сухим треском пожирая степь и наполняя воздух едким, удушливым дымом.

Торгуты пробирались вдоль края болота, прижимаясь к самой кромке воды, и лишь у озера Ринкуль им, наконец, удалось переправиться на другой берег.

Здесь, за рекой, пастбища, где прежде раскинулись торгутские кочевья, теперь тонули в пугающей тишине и мраке. На востоке медленно всплывала бледная весенняя луна.

Субэдэй первым устремился вниз по склону, за ним последовали Норбо и Тулуку.

Они скакали быстро, но не быстрее, чем течение реки, несшее тело киргизского воина, сраженного пулей Норбо. Мертвец проплыл мимо: его тело извивалось в потоке, черные волосы вились вокруг лица, подобно болотным водорослям. Тяжелые сапоги с высокими каблуками то и дело показывались над поверхностью, пока, наконец, не скрылись в темной, бурлящей пучине. Торгуты на мгновение придержали коней, провожая взглядом плывущее тело, и молча двинулись дальше.

Выбравшись на сушу, они поскакали навстречу восходящей луне. Там, где когда-то стояли торгутские хошуны, их встретили лишь тьма и безмолвие.

На севере пожар был уже совсем близко: огромные плотные клубы дыма катились на юг, застилая ясный диск луны и окрашивая ее в зловещий багрянец. На месте бывших лагерей царило запустение: трава была вытоптана и объедена, в кровавом лунном свете поблескивал брошенный скарб. Повозки, медные котлы, остовы кибиток — всё было оставлено в спешке. Земля Тургая вновь опустела, затаившись во тьме перед лицом надвигающегося огня.

Казалось, будто все ужасы мира, включая пламя, объединились, чтобы стереть с лица земли Торгутское знамя и превратить в прах весь их народ.

Не оглядываясь на бушующее позади пламя, Субэдэй и двое его соратников молча развернули коней и устремились дальше на юг, прочь от выжженной земли Тургая.

Глава 4.

В сумерках торгуты поспешно отступали вдоль семидесятипятиверстного фронта, в спешке подгоняя к югу огромные стада. С севера, подобно чудовищной стене, неумолимой, как сама судьба, на них надвигались густые клубы дыма. Земля уходила вниз, и повозки, грохоча и сталкиваясь, неслись по темной степи, то и дело опрокидываясь и рассыпая скарб прямо под копыта обезумевших животных. Скот чуял дыхание пожара: ноздри зверей раздувались, а глаза расширялись от первобытного ужаса. Великое переселение, которое, казалось, уже завершилось, началось вновь. Торгутская орда катилась в ночи на юг, словно прибой перед лицом надвигающегося цунами, а следом гнался дым — серый, безжалостный, подобный мертвому морю, лишь местами прорезаемому фосфорическими сполохами огня.

Когда взошла луна, стало видно, что они спускаются в низменную, плоскую равнину — край скудный на воду, с редкой травой, заросший колючим дересуном и саксаулом. Всякий раз, когда движение замедлялось, а повозки и скот сбивались в плотную массу, люди начинали взволнованно переговариваться:

- Хуже этого никогда еще не бывало!

- Кто-нибудь вообще знает, куда мы идем?

- Может, ты предпочел бы остаться в огне?

- Нет, но стоило попытаться его укротить.

- Какой прок? Земли всё равно не хватало.

- Киргизы тоже идут следом.

- Разве мы их раньше не били?

- И башкиры с ними. Двадцать тысяч, а то и больше.

- И что с того? Мы что, бабы или жрецы, чтобы трястись от страха?

- Нет, но лучше сразиться с ними в равных условиях. К тому же, Галдан и Дондуков идут на подмогу с большим войском, разве не слыхали?

Слухи множились, но почти каждый понимал: орде необходимо прорваться к безопасному убежищу, где можно перегруппировать силы, укрывшись от огня и яростной погони. Там, вдали от хаоса, они могли бы затаиться, пока воины сдерживают натиск киргизских и башкирских отрядов. Грянувшие внезапно новые беды, вести о разорении Дондерковым поволжских земель, присутствие Траубенберга и регулярных русских войск у Оренбургской крепости - всё это не оставляло сомнений: иного пути нет. Возвращение в Россию было невозможно, оставаться в Тургайской степи – верная гибель. Пытаться гасить пожары и стоять насмерть против стремительных атак кочевников было бы актом безрассудной бравады. Врага не обременяли ни кибитки, ни стада, ни женщины с детьми. Торгутская орда была уязвима именно из-за своей громоздкости. Но если бы хошуны и аймаки сумели уйти в безопасную зону вне досягаемости противника, их воины смогли бы дать достойный отпор киргизским и башкирским налетчикам. Таков был план Сарги, принятый единогласно.

Когда Убаши в тот день передал Галинскому послание для Траубенберга, он осознавал, что это лишь отчаянная попытка, почти лишенная надежды. Он предлагал себя в заложники ради спасения народа, невзирая на яростные возражения Бамбара и Чокту, вопреки мнению Шеаренга и Цебека. Последние даже тогда настаивали: единственный выход - продолжать бегство. Бамбар и Чокту, признавая правоту их слов, понимали и другое: если Дондерков действительно разграбил Поволжье, условия перемирия, продиктованные царицей, станут для торгутов вдвойне гнетущим, невыносимым ярмом. И всё же, против воли, они уступили отчаянному решению Убаши. Ими двигало желание дать измученному народу хоть крупицу покоя. Когда русский офицер ускакал вместе с Субэдэем, советники были уверены: Траубенберг никогда не примет таких условий. Но они надеялись, что этот шаг поможет выиграть время.

Ближе к вечеру с Тобола прискакал отряд. Всадники, едва переводя дыхание, сообщили: южнее тобольских укреплений кишат полчища врагов. Вскоре подоспели и основные силы Темуру, пробившиеся с севера Тургайских земель; они неслись во весь опор, везя с собой раненого пленника.

Его привели к Убаши-хану. Это был невысокий, смуглый башкир с неестественно крупной головой, низким лбом, оттопыренными ушами и узкими, словно прорези, глазами, в которых застыл угрюмый, фанатичный блеск. Легкое его было пробито копьем. Он стоял посреди торгутских князей в синем шатре на травянистом склоне. Алая пена пузырилась на его губах, а кровь медленно сочилась из раны.

Чокту переводил его слова: башкирские и киргизские воины, устав от бесконечных проволочек Траубенберга, двинулись на юг, чтобы истребить торгутов. Русской армии не оставалось ничего иного, как последовать за своими своенравными союзниками.

Извергнув поток проклятий на родном наречии в адрес чужаков, среди которых ему было суждено встретить свой конец, башкир с окровавленными губами рухнул замертво к ногам Убаши.

Хан осторожно обошел бездыханное тело и вгляделся в северную даль. В наступающих сумерках люди, охваченные смятением, указывали туда пальцами. Животные, чуя недоброе, тревожно раздували ноздри. Никто не ждал приказов: в суматохе люди спешно выдергивали колья кибиток, наспех нагружая повозки нехитрым скарбом. Хан видел, как над тургайской степью, застилая горизонт, поднимались исполинские клубы дыма, неумолимо катясь на юг.

Когда он обернулся, тело башкира уже унесли. Князья хранили молчание, но слова были излишни — в этот миг даже мрачный Темуру, склонив голову, был един с остальными. Хан понял: надежда на мир для его народа угасла навсегда.

Сарга стремительно набросал план отступления и обороны. Гонцы во весь опор помчались на далекий юг, к Момотубашу. Над хошунами великой орды разносились команды: неистовый людской поток, смешавшись с обозами и скотом, хлынул прочь от надвигающегося огня. Орде надлежало пробиваться к юго-восточным берегам озера Шалкар, где еще оставались вода и трава. Дондерков, двигавшийся через Каракумы, должен был прикрыть их с тыла. Воинам же предстояло выстроиться плотными рядами к северу от орды, чтобы сдержать натиск киргизов и башкир у колодцев Нош-Бирмак и Биш-Кудук, где нужно было во что бы то ни стало успеть наполнить водовозки перед долгим переходом.

Этой ночью никто не сомкнул глаз.

К тому времени, как луна достигла зенита, орда уже оставила позади пылающие тургайские пастбища. На этой новой, суровой и пустынной земле, призрачно-бледной под холодным небесным светом, бегство замедлилось, превратившись в тяжелый, изнурительный переход. Животные, едва остановившись, жадно вгрызались в скудную пожухлую траву, но даже во время кормежки то и дело вскидывали головы, чутко принюхиваясь к северному ветру. Хаос уступил место порядку: хошуны и аймаки перестроились и потянулись на восток, к берегам озера Шалкар, где пастбища обещали быть богаче. Где-то далеко на севере, за горизонтом, медленно догорал пожар.

Водные повозки — те самые, что в спешке отступления никто не успел наполнить, — теперь освободили от домашнего скарба, утвари и связок сушеного мяса, накопившихся за долгие месяцы зимних и весенних кочевий. Громоздкие арбы с круглыми деревянными бортами, обтянутыми кожей и промасленной тканью, мерно грохотали, продвигаясь к колодцам Нош-Бирмак и Биш-Кудук. Там, в бледном лунном мареве, солдаты торопливо наполняли бурдюки студеной водой.

- Куда теперь путь держим, воин? - спрашивали люди.

- Кто ж ведает, сосед? Видать, через пустыню.

- Сказывают, идем наконец в Джунгарию.

- Это предположение не хуже любого другого… Ступай, не задерживай очередь.

- А Дондерков с нами? - допытывались подошедшие.

Солдаты лишь пожимали плечами:

- Мы знаем не больше вашего, соседи.

- А что насчет русских? Правда ли, что они идут на подмогу киргизам, чтобы ударить по нам?

- Если придут, - мрачно отрезал солдат, - встретим как должно, во что бы то ни стало.

- Иди, дед, за скотиной пригляди, - улыбнулся другой солдат, блеснув зубами в лунном сиянии. - Мы тебя в обиду не дадим.

Ночь неспешно угасала. Луна склонилась к западным водам Шалкара, а торгутское войско замерло длинной оборонительной линией к северу от колодцев. Субэдэй вместе с Норбо и Тулуку наконец отыскал свою роту среди людей Темуру. Весть о гибели Бату и его соратников легла на сердца гневом: по рядам пронесся глухой негодующий ропот, лица воинов помрачнели. В тишине слышался лязг железа — каждый проверял остроту клинков, надежность копий и готовность русских мушкетов. С приближением рассвета торгуты застыли в напряженном ожидании, готовые к схватке.

Киргизы и башкиры, пробираясь на юг через гари и пепелища, остановились поодаль, концентрируя силы на равнине между озерами Ринкул и Шалкар. Пустоту меж двух армий то и дело разрывали короткие стычки — разъезды киргизских и торгутских разведчиков прощупывали позиции друг друга в преддверии великой сечи. Но последние ночные часы прошли в звенящем затишье. Северные кочевники, скрытые тьмой, готовились к атаке на заре; в их сердцах, подогреваемых неистовыми криками мусульманских фанатиков, клокотала жажда крови и наживы.

Торгуты же хранили ледяное спокойствие. Многие из них — совсем юные, как Субэдэй и Норбо, — уже прошли свое боевое крещение под Кулагиной и на Мугоджарском перевале. Ожидая удара, они были куда серьезнее и рассудительнее, чем в первые дни великого исхода. Для торгутов война не была единственным смыслом существования, в отличие от полудиких башкирских и киргизских племен. Воспевать битву ради самой битвы или видеть в ней лишь способ обогащения торгуты считали признаком незрелости — уделом народов непросвещенных, которым нечего терять, кроме собственной жизни.

Изнуренные беспросветной нуждой, башкирские и киргизские племена Урало-Тобольского края стали идеальным послушным орудием в руках Траубенберга и Российской империи. Бывало, что эти люди, доведенные до отчаяния произволом жестоких царских чиновников, поднимали бунты, но тогда их усмиряли руками самих же торгутов, внушая тем, что они защищают свой достаток и свою культуру от нищих разбойников. Парадокс заключался в том, что те же самые племена, чьи невежество, бедность и фанатизм взращивались имперской властью, раз за разом натравливались на торгутскую орду, дабы не дать ей окрепнуть и обрести подлинное процветание.

Даже если эти племена и восставали против царского гнета, они никогда не помышляли о бегстве: оставаясь под сенью короны, киргизы и башкиры лишь приобретали. Одержимые мыслью о том, что торгутские богатства, которые, по их мнению, являлись их законной добычей как важный источник пропитания, могут навсегда ускользнуть из рук, они легко поддались на подстрекательство Траубенберга. Вновь обратившись к своему единственному «промыслу» - войне, их воины обрушили всю свою ярость на торгутов.

Те же, в свою очередь, были готовы стоять до последней капли крови, защищая свое достояние, ради которого и решились на великий исход из России. Культура созидания, искусство скотоводства и мастерство ремесел стали для торгутов самой сутью бытия. Любое посягательство на этот уклад — будь то алчные налоги, казенные указы или иное давление — воспринималось ими как покушение на свободу, куда более тяжкое, чем любые личные обиды или физическое угнетение.