"Торгуты"

- И еще одна беда, — вступил в разговор Бамбар. — Что нам делать с этими разбойниками-киргизами? Они явно что-то замышляют, будьте уверены. Неужели они так и будут висеть у нас на шее до скончания века?

- Верно, — с внезапной убежденностью подхватил Чокту. — Что нам делать с ними? Неужели мы должны сражаться за каждый шаг, за каждый час нашей жизни? Одно дело — воины, и совсем другое — пастухи, говорю я вам.

- Мудро сказано, о Чокту, — тихо проронил Шеаренг.

- Земли и вправду невелики, — добавил Чокту, бросив на Шеаренга вызывающий взгляд. — Будь они просторнее, я бы нашел иные слова.

- А что же скажет наш добрый Убаши-хан? — с насмешливой полуулыбкой спросил Шеаренг.

Убаши, сбитый с толку, обвел князей растерянным, измученным взглядом. О чем они говорят? Неужели Тургайская земля так бедна? Все они, даже Чокту, произносили странные, пугающие речи. Лишь Цебек, хранивший молчание, наблюдал за ними с загадочной улыбкой.

Убаши облизнул губы и произнес:

- Но от кого эти вести? На чем основаны ваши слова, чтобы принимать их за чистую монету?

- С юга, от Момотубаша, — впервые подал голос Цебек.

- А с севера?

- Темуру, — мягко ответил он.

- Ах... — с горечью выдохнул Убаши.

Он нервно покусывал усы, то и дело поглядывая на шатер, где в муках разрешалась от бремени его жена. На мгновение хан рассеянно прислушался к далекому визгу и звону бубенцов Багхи, а затем, словно с трудом возвращаясь из мира тревог в реальность, проговорил: — Возможно, до нас дошли неверные вести. Скорее всего, это ложь. Земля здесь прекрасна, и мы останемся здесь.

- Вполне вероятно, — неожиданно поддержал хана Цебек. — Быть может, наши страхи беспочвенны. Как ты и сказал: мы здесь, и, судя по всему, здесь нам и быть.

Хан часто заморгал, и, не в силах сдержать нахлынувших чувств, горячо сжал руку Цебека. Тот воспользовался моментом и, не разжимая пальцев, увлек Убаши в сторону.

- Раз уж мы обосновались в столь благодатном краю, кузен, — вкрадчиво произнес он с виноватой улыбкой, — не пора ли обсудить одно дельце более предметно?

Убаши вспыхнул и попытался высвободить ладонь.

- Но... — растерянно пробормотал он. — Еще ничего не решено. Время сейчас смутное, неопределенное...

Цебек лишь крепче перехватил его руку, не переставая широко и приветливо улыбаться.

- Чепуха, — громко проговорил он, скрывая их сцепленные руки в складках шелковых халатов. — Не припомню времен, когда перспективы выглядели бы лучше и определеннее.

Он размеренно сжал ладонь Убаши двенадцать раз. На высоком, тонком лбу хана выступили капли пота.

- Но мой пастух, старик Шамба, — пролепетал он, — сказывает, что овцы нынче плохо ягнятся.

Цебек улыбнулся еще шире и сжал руку хана пятнадцать раз.

- И всё же, — мягко заметил он, — даже в этом случае от полутора тысяч овец грех не ждать доброго приплода, не так ли?

Шеаренг толкнул Бамбара локтем и, прикрыв рот ладонью, зашептал что-то на ухо. Старый князь в ответ лишь усмехнулся, поглаживая усы. Один Чокту оставался мрачен, напряженно вслушиваясь в последние вести с севера.

Хан перевел взгляд вниз, на белый шатер, откуда вновь донесся мерный рокот барабана Багхи. Он подавленно пробормотал:

- Но, кузен, скоро у нас прибавится ртов, которые нужно кормить…

- Пусть это будет мальчик, — отозвался Цебек, прикрывая веками холодный блеск в глазах. Он дважды крепко сжал руку Убаши и добавил с нажимом: — Пора нашему торгутскому народу обрести сильного наследника.

Мерген, примкнувший к улусу Цебека в качестве пастуха Гедесу, только что прибыл вместе со Львом Золоцким. Спешившись у деревьев в подножии холма, они поднялись до середины склона, к синему шатру.

Мерген поморщился: лучи заходящего солнца били прямо в глаза. Прищурившись, он проговорил:

- Две тысячи! Он только что предложил Убаши две тысячи овец! По карману ли ему такая щедрость, друг Лев?

- Великий пастух, достойный спутник, — Лев одарил его благодушной улыбкой, — чего только не может позволить себе великий князь?

- Послушай, мне-то что, — взволнованно прошептал Мерген, — хоть досуха выдои Гедесу, словно старую козу, мне без разницы. Но две тысячи овец — это же неслыханно!

- Юный пастух, неразумный погонщик, — веско ответил Лев, — за две тысячи овец покупают куда больше, чем просто Кедар-чаб.

Хан Убаши был охвачен теми же мыслями, что и Лев. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как рука кузена по-прежнему не выпускает его ладонь. Цебек, выдержав паузу, сжал ее еще трижды. Убаши нервно бросил взгляд на белый шатер, где в муках томилась Мандере. Мысли о Кедар-чаб не давали покоя: он не мог позволить себе оскорбить кузена. Если старик Шамба прав, впереди их ждут суровые времена, что бы ни готовила судьба. Возможно, такое огромное пополнение ханской отары, предложенное Цебеком, вскоре очень пригодится.

За шатром Убаши заметил нескольких пастухов. Они мялись в нерешительности, смущаясь своего запыленного вида, пока докладывали князьям о том, что овцы начали плохо ягниться.

Убаши облизнул пересохшие губы. Его бросило в пот, несмотря на прохладные сумерки, опускавшиеся на Тургайские земли. Он думал о Мандере, о Кедар-чаб… Но ведь на севере — киргизы, зимних пастбищ почти не осталось, земли катастрофически мало! Цебек, остальные князья и даже те двое на склоне — все смотрели на него, ожидая его слова. В этот миг Убаши заметил, как лама Кирик, его дородный и медлительный писарь, пробирается сквозь деревья у подножия холма.

Мысли хана метались между сухими строками переписных листов, тяжестью невосполнимых потерь, грядущими испытаниями и долгой, изматывающей миграцией, которая, казалось, наконец остались позади. В сгущающихся сумерках взгляд Убаши подернулся влажной дымкой при мысли о том, что его народу больше всего на свете нужны покой и безопасность. Он осознавал, что превыше любых амбиций и даже превыше Кедар-чаб для его народа сейчас важнее обретение верных союзников. Быть может, именно в этом крылась внезапная уступчивость Цебека? Возможно, кузен согласится остаться в этих землях Тургая с Кедар-чаб.

Убаши медленно повернулся к Цебеку. В душе хана боролись смятение и горькое чувство беспомощности; он был уже готов склониться перед доводами кузена и уступить ему.

Но в этот миг краем глаза он заметил приближающегося Кирика, а следом за ним — ламу Лоузанга в пышном церемониальном облачении. Перед ними шествовали два алтарника; они несли свечи, благовония и серебряную родовую чашу торгутских ханов.

Губы Убаши приоткрылись, но он не проронил ни слова.

Мир вокруг словно замер. Люди, боясь даже пошевелиться, следили за тем, как процессия движется к белому шатру с золотым навершием.

У самого входа Багха и Лоузанг на мгновение остановились, обменявшись короткими, полными скрытой неприязни взглядами. Лама со снисходительной усмешкой сверху вниз окинул взором коротышку Багху в его нелепом облачении. Тот, притихший и заметно сникший, торопливо собирал свои инструменты, лишь с презрительным фырканьем покосившись на священные атрибуты в руках соперника — фимиам, свечи и серебряную чашу.

Толпа затаила дыхание: верховный лама торгутов переступил порог шатра, неся в руках благословение новой жизни.

Внутри раздался пронзительный крик, перешедший в долгий, надрывный плач, а следом тишину разрезал слабый, едва слышный писк новорожденного.

Лицо Убаши стало белее снега. По его лицу с уточенными чертами, несмотря на вечернюю прохладу, струился холодный пот, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Внезапно в шатре воцарилась звенящая тишина. В золотистом мареве сумеречного неба над лагерем закружили черно-белые птицы, предвещая перемены. Наконец полог откинулся, и лама Лоузанг, неспешно ступая, поднялся по склону к тому месту, где застыл в оцепенении хан. Наклонившись, он прошептал Убаши несколько слов, от которых у того на глазах выступили слезы.

Хан на мгновение обернулся, окидывая взглядом безмолвные просторы Тургая. Там, где еще недавно царил полумрак, в сгущающейся тьме — вплоть до самого горизонта — то тут, то там начали вспыхивать огни — бледные и мерцающие, словно светлячки.

Убаши медленно повернулся к князьям.

- Воля Небес, — хрипло вымолвил Чокту. — Что там?

Лев и Мерген незаметно подкрались к Цебеку, и Лев торопливо зашептал ему на ухо:

- Могучий господин, искусный в делах, у нас вести...

- Да, все овцы в улусе начали ягниться, — подхватил Мерген, — но плохо, с большой кровью и падежом!

Цебек отмахнулся от них, не сводя глаз с Убаши.

- Не докучайте мне пустяками! — бросил он рассеянно, а затем, резко обернувшись к хану, добавил: — Ну что, кузен, какие вести?

Убаши несколько раз открыл рот, прежде чем смог вымолвить хоть слово, а затем обвел всех вокруг затуманенным, счастливым взглядом и улыбнулся.

- Мальчик! — изумленно произнес он. — Всё хорошо, сын родился — всё хорошо!

Охваченный волнением, Убаши обернулся и схватил Цебека за руку. Тем временем его тесть Эрранпал в сопровождении рабов, державших факелы, уже обносил князей нюхательным табаком. Синий шатер ярко светился в весенних сумерках.

«Всё хорошо, — думал Убаши, — и овцы, и зимние кочевья, и даже киргизы к северу от Тургайских земель...»

С сияющим лицом, охваченный пылким восторгом, он десять раз крепко и уверенно пожал руку своего кузена Цебека.

Глава 3.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, Субэдэй с отрядом всадников двинулся на север, вдоль восточного берега Тургая. Над рекой и изумрудными плавнями на западной стороне еще клубился густой предрассветный туман. Огромные стаи диких птиц с шумом взмывали ввысь, грациозно кружась в жемчужном небе, уже тронутом первыми теплыми лучами солнца. Всадники ехали легкой рысью, внимая птичьему гомону и тихой, задумчивой мелодии, которую насвистывал Норбо.

Субэдэй ехал впереди, погруженный в свои мысли; его осунувшееся от тревог лицо чуть разгладилось в утренней прохладе.

Вернувшись накануне поздно вечером из северного похода, он принес тревожные вести: стычка людей Темуру с башкирским отрядом означала, что киргизы, по всей видимости, подстрекают башкирские племена выступить против торгутов. Покинув шумный синий шатер, где князья праздновали рождение сына Убаши, Субэдэй укрылся в роще у подножия склона, где дожидался его конь.

Задержавшись там на мгновение, он впервые за долгие недели отчетливо осознал, до чего запущен был его вид. Субэдэй не завидовал ни шелкам, ни драгоценностям знати, но в чистоте сумерек, в мерцании далеких звезд и отблесках костров, среди свежей листвы и прохладных ключей, бьющих из земли, он внезапно ощутил острое отвращение к своему почти первобытному состоянию. Больше двух месяцев он не покидал седла. Спал в той же одежде, в которой сражался и трудился, возводя плавучие мосты и вытягивая повозки из вязкой трясины, — пропитанной кровью, пропахшей потом и покрытой засохшей грязью болот и речных берегов.

На миг, в этой безмятежной пасторальной тишине, он подумал о Кедар-чаб - и словно в ответ на его зов та появилась в сию же минуту. Она вышла из шатра, где Мандере только что разрешилась от бремени. Несмотря на сгустившиеся сумерки, Субэдэй отчетливо видел ее лицо - бледное и ясное, подобно лику луны. Кедар-чаб взглянула на него и улыбнулась. Субэдэй ответил ей тем же и вскочил в седло.

В сумерках, там, на Тургайской земле, в тот вечер их взгляды встретились. Впервые со времен той памятной ночи Цаган Сара на Аральской равнине он видел ее так близко. Сквозь изматывающие переходы через Мугоджарские горы, сквозь изнуряющую борьбу с сугробами, распутицей и топями, сквозь нескончаемые погони киргизов и тяжелые переправы через Иргиз и Тургай, вплоть до северного похода к Тоболу — он бережно хранил в памяти прикосновение ее губ и смысл ее слов. В его сердце не осталось ни страха, ни ревности. В глубоких сумерках, спустя долгие недели разлуки, они сумели лишь обменяться улыбками и разойтись, ибо их теперь связывало нечто куда более незыблемое, чем время или пространство.

Кедар-чаб, оглянувшись через плечо, скрылась в синем шатре. А Субэдэй, вскочив в седло, растворился в ночи.

Теперь же, скача вдоль берега Тургая в утреннем тумане, под первыми лучами солнца, он вслушивался в сладостные, полные меланхолии крики птиц. Войска давно оставили позади самые северные хошуны орды, прочесывая речную пойму. Солнце медленно ползло к зениту, увлекая за собой туман к высоким белым облакам, и Субэдэй чувствовал странное - одинокое, но чистое умиротворение, разливающееся в душе.

Ночь он провел рядом с Елденом. Когда тот завел речь о стадах, Субэдэй лишь зевнул: ему было глубоко безразлично, что сталось с его скотом. Отары и табуны принадлежали какой-то иной, бесконечно далекой жизни. Елден с нескрываемой злостью рассказывал о Гедесу, о том, как тот присвоил треть бабушкиного наследства, оставив остальное на его попечение. Множество животных погибло в снегах и болотах, ведь Гедесу при дележе добычи отдал Субэдэю лишь самых слабых и хворых. Елден не переставал возмущаться кознями и уловками Гедесу, но Субэдэй лишь устало отмахнулся. Что потеряно - того не вернуть, а всё, что осталось, теперь забота Елдена.

- Быть может, - неопределенно отозвался Субэдэй, - когда мы осядем… когда всё изменится…

- Не знаю, - внезапно приуныл Елден. - Суждено ли нам когда-нибудь вновь осесть?

Друзья лежали на земле, закутавшись в дорожные плащи, и задумчиво курили. Рядом белели повозки Елдена и его летняя кибитка, где мирно спали жена и дети. Палатка из грубого темного полотна, прокопченная дымом и иссеченная степными ветрами, казалась в лунном свете еще чернее. Весенняя овечья шерсть в ночной мгле белела ярче, чем при дневном свете. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилались стада: одни животные тихо паслись, другие спали, подогнув под себя ноги. Елден и Субэдэй молча курили, наблюдая за тем, как медленно плывет среди звезд луна.

Наконец Субэдэй нарушил молчание:

- Это не наша земля, Елден, - произнес он медленно, словно взвешивая каждое слово. - Земля здесь богатая, но ее слишком мало. Она не стоит тех жизней, что мы положим, пытаясь удержать ее.

- Неужели киргизы так близко?

- Не больше ста пятидесяти верст к северу.

- Но куда же нам тогда податься, Субэдэй?

Тот лишь пожал плечами, глядя в ночное небо:

- Кое-кто поговаривает о Джунгарии.

- Это далеко, Субэдэй?

- Вдвое дальше, чем весь тот путь, что мы уже прошли.

- Да уж... - тяжело вздохнул Елден. - Но, быть может, найдутся и другие земли?

- Может быть.

- А сейчас овцы начинают ягниться. Худшего времени для перекочевки не придумаешь.

- Да и люди вымотаны до предела, - отозвался Субэдэй. - Пока еще ничего не решено.

- Послушай, - с внезапной горячностью воскликнул Елден, - если бы всё зависело только от воли людей, ты бы увидел: они бы не сдвинулись с места! Это чистое самоубийство. Подумай сам: бросить всё со всеми нашими стадами и отарами, когда окот только начался и идет так тяжело...

- Люди вольны решать, как им угодно, Елден.

- Как? - в голосе пастуха прозвучала горькая ирония.

- Ну, решат остаться. Или придумают что-то еще.

- Но ведь одни скажут «да», - возразил Елден, - а другие - «нет».

- Однако почти все они сказали «да», Елден, когда мы покидали волжские степи.

- О, то были совсем иные времена! Тогда и князья, и народ были едины в своих помыслах. И посмотри, к чему это привело: земля, говоришь, хороша, да только тесна она для нас. Будем ли мы так же единодушны теперь?

- Мы не можем остаться, но и вернуться назад нам не дано, - отрезал Субэдэй. - То, что мы начали, Елден, мы обязаны довести до конца. Если не здесь, то в других краях. Разве не так?

Елден тяжело вздохнул.

- Возможно. Но найдется немало тех, кто предпочел бы повернуть назад. Послушай, Субэдэй: если мы сейчас двинемся на юг через пустыни, скота не останется вовсе. У тебя самого пало немало голов, а оставшиеся слишком истощены, чтобы принести приплод, даже дай им долгий отдых. Мы всё потеряем, Субэдэй.

Тот лежал на спине, глядя в бездонное ночное небо, где луна, подобно вечным звездам, неспешно следовала своим неизменным путем. Наконец он медленно произнес:

- Это не имеет значения, Елден. Человек волен выбирать, но путь у него лишь один. Когда мы достигнем земли, которую ищем, всё наладится. Здесь, в Тургае, мы остановились лишь потому, что когда-то выбрали этот путь. Теперь же нам остается только одно - пройти его до самого конца.

- А-а, - протянул Елден, - ты переслушал жрецов и философов.

- Нет, - возразил Субэдэй. - Быть может, они проповедуют это, чтобы сделать нас менее свободными, чем мы есть на самом деле. Мы можем казаться идущими по их указке, Елден, но лишь тогда, когда цель становится нашей собственной, она обретает истинный смысл.

- И что дальше? - сонно пробормотал Елден. - Где ты набрался таких слов?

Субэдэй проводил взглядом клонящуюся к закату луну, которая, тускнея, растворялась в ночной мгле, утопая в прохладном тумане западных болот.

- От Тэмуджина, Чингисхана, - ответил он. - От него пришла великая истина, которую мы обязаны хранить: величие любого дела - в его завершенности.

- Или в доведении его до полного краха, - проворчал Елден, поворачиваясь на бок, и вскоре захрапел.

Субэдэй еще долго лежал без сна. Он в полудреме прислушивался к мерному дыханию спящего лагеря и притихших стад, глядя из-под опущенных век на подернутую дымкой луну. Где ждет их обещанное благоденствие — ведомо лишь небу. Будущее было скрыто во времени, как луна — в тумане. Но странное спокойствие и непоколебимая уверенность, сродни незыблемому движению звезд, снизошли на него теперь. И когда он наконец забылся сном, это был безмятежный сон человека, уверенного в главном — в самом себе.

Субэдэй, что скакал наутро на север вдоль берегов Тургая, уже не был тем юношей, каким оставался еще совсем недавно. Горький опыт утрат, изнурительный труд, бесконечная бдительность походной жизни и бремя ответственности за судьбы людей — всё это оставило на нем свой отпечаток. И дело было не только в исхудавшем, изборожденном заботами лице или в сдержанности и спокойствии, проявлявшихся теперь в его манерах и почти чеканной осанке. Перемена, свершившаяся в его душе, была видна в его глазах. Взгляд, устремленный в неведомую даль, казался погруженным в глубокое раздумье, но при этом сохранял хищную, настороженную бдительность. Это были глаза человека, познавшего горечь испытаний и закалившего свой дух до несокрушимости; в каждом его движении теперь чувствовалась тяжесть прожитого и непоколебимая решимость.

Субэдэй ехал впереди своего отряда в одиночестве, патрулируя берега Тургая под беспощадным солнцем. Казалось, взгляд его пронзает марево, устремляясь далеко за горизонт, за пределы холмов и далеких перелесков.

Именно он первым заметил трех всадников на западном берегу, возникших из небольшой рощи над самым обрывом.

Субэдэй поднял руку - отряд замер. Воины подались вперед, напряженно вглядываясь в дрожащий от зноя воздух.

- Кто они, как по-вашему? - негромко спросил Субэдэй.

- Может, киргизы? - отозвался Норбо.

- Не киргизы, - возразил Бату, прищурившись и прикрыв глаза ладонью.

Всадники в это время переправлялись через реку, заставляя коней плыть на глубоких местах. Расстояние было еще слишком велико, чтобы разобрать детали одежды, но Бату уверенно добавил:

- Смотрите, как держатся в седле - прямо, по-казацки, как учились у русских.

Среди воинов пронесся взволнованный ропот.

- Откуда они здесь взялись? Чего им нужно?

- Поедем навстречу и узнаем, - распорядился Субэдэй. - Будьте начеку, но не спешите хвататься за оружие. Наша задача - взять их живыми и выведать, кто они и с чем пришли.

Торгуты двинулись вперед, стараясь держаться в тени деревьев и укрываясь за пологими гребнями холмов. Однако вскоре им пришлось выйти на открытый луг, где не было ни куста, ни складки местности, чтобы скрыть приближение. Казаки, до того не предпринявшие ни малейшей попытки укрыться, заметив отряд, пришпорили коней и направились прямо к ним.

- Хан Тенгри! - воскликнул Норбо, срывая с плеча мушкет. - Да они безумцы!

- Стойте! - приказал Субэдэй. - Они идут с миром.

Один из троих всадников поднял на кончике обнаженной сабли кусок белого полотна, высоко держа знамя перемирия, пока приближался к торгутам.

Субэдэй жестом остановил отряд и замер в ожидании, не сводя с чужаков настороженного взгляда. Его баркульская кобыла, почуяв покой, опустила голову и принялась срывать нежные весенние цветы, пробившиеся сквозь молодую траву. Двое спутников казачьего предводителя остались ждать позади, а сам он выехал вперед, чтобы встретиться с Субэдэем лицом к лицу.

- Я поручик Галинский, офицер Ее Императорского Величества Екатерины Второй, - произнес он с официальной учтивостью, опуская клинок и убирая белый льняной платок. Затем, приветливо улыбнувшись Субэдэю, добавил: - Кто-нибудь здесь говорит по-русски?

- Я говорю, - ответил Субэдэй, - немного. Откуда вы держите путь?

- Из Оренбургской крепости, — пояснил Галинский. — Я посланник генерала Траубенберга, у меня депеши от его превосходительства к хану торгутов Убаши.

- Что? - изумленно воскликнул Субэдэй. - Но ведь Траубенберг...

- Его превосходительство совершил форсированный марш из Орска, - с легкой улыбкой продолжил поручик. - Мы прибыли туда из оренбургского гарнизона всего несколько дней назад. Русская армия стоит лагерем менее чем в десяти днях пути отсюда.

Среди торгутов пронесся встревоженный ропот.

Субэдэй быстро окинул взглядом своих людей.

- Норбо и Тулуку, за мной, - распорядился он. - Бату, бери остальных и продолжай патрулирование.

Развернув коня, он направился на юг, бок о бок с Галинским. Двое казаков в сопровождении Норбо и Тулуку двинулись следом, не отставая ни на шаг.

В пути между Субэдэем и поручиком завязался разговор. От него Субэдэй узнал, что генерал Траубенберг уже сосредоточил в Оренбургской крепости двадцатитысячное войско. Русские действовали стремительно, едва получив вести с Волги. Бекетов, астраханский губернатор, взял под стражу Кичинского и отправил его на север, где бывший верховный комиссар по делам торгутов теперь дожидался суда при дворе императрицы. Командир гарнизона крепости Кулагина попытался было преследовать торгутов после снятия осады, пустился за ними в погоню, но, застигнутый снежной бурей, был вынужден отступить и отправить гонцов в Оренбург. Как только Траубенберг достиг Орска, поднялись киргизы и башкиры Тобольских земель. Теперь все они, общим числом почти сорок тысяч человек, были стянуты к Оренбургской крепости на Тоболе, близ истоков Тургая.

Известия были катастрофическими.

Русский офицер, казалось, вовсе не осознавал всей тяжести момента: он держался легко и беззаботно, продолжая непринужденно болтать с Субэдэем, пока они приближались к орде, а затем ехали мимо бесконечных, раскинувшихся на многие версты торгутских станов.

Субэдэй же, поглощенный тяжелыми думами о судьбе своего народа, помрачнел и умолк, когда впереди показался синий шатер, где вновь собрались Убаши и князья.

Поручик Галинский соскочил с седла и легкой походкой взбежал на холм, к опешившим членам Совета. Субэдэй, остановившись на почтительном расстоянии, объявил:

- Посланник от русского генерала Траубенберга.

Князья охнули.

Русский поручик щелкнул каблуками и отвесил поклон. Он передал свое послание, а Цебек, переводя его слова, с нескрываемым любопытством наблюдал за реакцией Убаши.

- Царица велит вам вернуться, - промолвил офицер. - В противном случае Траубенберг вместе с киргизскими и башкирскими отрядами перейдет в наступление.

Синий шатер взорвался негодующими возгласами.

- Вернуться? - воскликнул Чокту.

А Бамбар, взирая на русского с нескрываемым недоверием, переспросил:

- Он хочет сказать - назад, на Волгу?

Лицо Убаши побледнело.

- Хорошо, - глухо произнес он и махнул рукой в сторону Галинского. - Накормите и напоите посланников, пока они будут ждать ответа.

Галинский поклонился и удалился. Субэдэй проводил его и спутников вниз, к роще, где у источника их лошади уже утолили жажду и теперь щипали сочную траву. Казаки расположились в тени деревьев; турецкие рабы поднесли им мясо и арак из лагеря Убаши. Время от времени русские бросали взгляды на вершину холма, где в синем шатре князья продолжали свои безрезультатные, полные яростных жестов споры. Подкрепившись, Тулуку отправился навестить жену, а Норбо попросил разрешения прогуляться, надеясь выведать что-нибудь полезное.

Наконец Субэдэй обратился к поручику:

- Тяжелые вести ты привез.

Галинский причмокнул, смакуя арак.

- А кумыс-то у вас тоже неплох, - заметил он. - Умеете вы жить, ничего не скажешь. А у нас что? Вечно одно и то же: водка - утром, водка - вечером, в любую пору года.