"Торгуты"

Торгуты почитали войну делом суровой необходимости, подчиненным высшему долгу перед своим народом. Подобно тому как земледелец бережет плоды своего труда, воин обязан охранять саму среду, в которой этот труд возможен, защищая ее от любых посягательств. В военном искусстве торгуты достигли подлинного мастерства, однако использовали меч лишь как щит для защиты своего достояния, а не как орудие захвата чужих земель. На доблести воинов зиждилось всё наследие торгутского народа — их древняя пастушеская культура, кропотливо и бережно созидавшаяся веками.

Именно это осознание — когда каждый воин видел перед собой не только врага, но и свои стада, жену, детей, весь хрупкий уклад жизни, зависящий лишь от его стойкости, — наполняло мысли торгутов в предрассветный час, пока они замерли в ожидании киргизской атаки. Суровые и сосредоточенные, готовые к бою, они вглядывались в северную даль, собираясь защищать то, что им дорого, ценой собственной жизни.

Незадолго до рассвета, когда луна почти растаяла в бледнеющем небе, в передних рядах воинов началось движение.

На темную равнину вынесли гигантскую фигуру, сшитую из черного войлока, набитую сухой травой и облаченную в тяжелые доспехи. Это было воплощение «демона войны» — по древнему торгутскому обычаю, чучело установили поодаль от строя.

Вскоре из теней выступила группа лам в желтых и алых одеяниях. Бросая тревожные взгляды на север, они ударили в барабаны и кимвалы, оглашая равнину тягучим гулом ритуальных рогов. Приближаясь к чучелу, они всё время озирались в поисках вражеских лазутчиков — киргизов или башкир.

Когда над полем взметнулось великое боевое знамя торгутов с ликом бога битвы, ламы, завершив обряд, поспешно отступили. Следом за стягом вперед бросился отряд воинов: они осыпали «демона войны» градом стрел и копий, сбили его с ног и подожгли, вонзив знамя прямо в пылающее чрево поверженного идола. От гиганта не осталось ничего, кроме горстки пепла, а над остывающим полем, под трепет боевого полотнища, забрезжил рассвет.

Над торгутскими рядами, застывшими в предрассветной прохладе, воцарилась звенящая тишина. Где-то в безмолвной пустоте степи отчетливо и печально пропела птица — и в этот миг тишину разорвал гром атаки.

На крайнем восточном фланге из предрассветного мрака стремительно вынырнул крупный конный отряд киргизов. С дикими гортанными криками, размахивая копьями и мечами, они врывались в строй, но, едва встретив отпор, тут же разворачивали коней и бросались наутек. Огнестрельного оружия у них было мало. Редкие выстрелы тонули в топоте копыт, когда нападавшие, оглядываясь, палили через плечо. Торгуты отвечали залпами мушкетов, и их всадники, словно сорвавшиеся с цепи, бросались в погоню.

С первыми лучами солнца подобные налеты — на первый взгляд бессмысленные и суетливые — стали повторяться по всей линии фронта. Стало очевидно: стратегия киргизов проста — измотать противника, заманить его в погоню и расшатать монолитный боевой порядок. Однако торгуты разгадали этот замысел: всякий раз, проскакав лишь малую часть пути, они неизменно разворачивались и возвращались на исходные позиции. Увидев, что уловка не приносит плодов, киргизы вместе со своими союзниками-башкирами решились на отчаянный шаг — массированный удар, обрушиваясь на них со всех сторон одновременно.

Теперь сами нападавшие всё чаще оказывались в ловушке: быстрые кони торгутов, подобно ловчим сетям, отрезали им пути к отступлению, загоняя врага в тупики среди невысоких гряд и пологих оврагов Шалкарской равнины.

К утру поле боя превратилось в кипящее море маневров. Боевые группы дробились, смещались, соединялись и вновь растворялись, сливаясь в яростные водовороты конной сечи. Наконец, на просторах равнины сошлись в смертельной схватке сорок пять тысяч воинов.

Там, где бой распадался на локальные стычки, торгуты сохраняли железную дисциплину и выдержку, тесня врага слаженными групповыми маневрами. Их крепкие, резвые кони метались по полю, словно свора обученных охотничьих псов. Стреляя на полном скаку через плечо и осыпая противника градом копий, торгуты раз за разом описывали круги вокруг ошеломленных врагов, методично сминая их ряды.

Киргизские и башкирские воины багровели от ярости. Выкрикивая мусульманские проклятия в адрес буддийских и шаманских «неверных», они с фанатичным неистовством бросались в ближний бой, предпочитая холодную сталь дистанционной перестрелке. В пылу рукопашной, ослепленные гневом, они обрушивали удары копий, кинжалов и мечей на своих хладнокровных противников, которые встречали этот яростный натиск с ледяным спокойствием степных хищников.

Субэдэй оказался в самом сердце кровавой круговерти. Вражеское копье полоснуло его по щеке; в тот же миг, вспомнив недавнюю схватку с Бераном, он перехватил древко и вогнал его в горло нападавшему, машинально смахивая кровь с пылающей кожи. В другой раз судьба свела его с исполином-киргизом, который, размахивая тяжелым турецким мечом, визжал, словно одержимый. Этот великан успел обезглавить нескольких друзей Субэдэя, прежде чем молодому торгуту удалось подобраться к нему вплотную. Вцепившись в могучего врага, Субэдэй по самую рукоять вогнал кинжал в его спину.

Киргиз закружился на месте, разинув рот в немом изумлении. Не успел он вывалиться из седла, как его рука совершила предсмертный взмах, срезав носок сапога Субэдэя. Вырвав окровавленный клинок из слабеющих пальцев врага, Субэдэй вновь ринулся в гущу боя. Всё это время он не оставлял надежды настичь предводителя киргизов — Берана. Однажды ему почудилось, что он заметил этого надменного дикаря вдали, и, пришпорив коня, он бросился за ним. Но Беран — если это был действительно он — словно растворился в мареве. До самого конца битвы, в свалке ли ближнего боя или в пылу погони, Субэдэю больше не довелось увидеть человека, чья жизнь некогда была в его власти и о чьем помиловании он теперь горько жалел.

Земля стонала под копытами, вздымая густые облака пыли там, где скудная трава была втоптана в прах. Воздух дрожал от диких воплей и предсмертных стонов башкир, киргизов, торгутов. На юге люди орды следили за исполинскими пыльными столбами, плывущими под безжалостным солнцем; они ловили каждый звук, пытаясь разобрать в этом гуле, смутном, как шум далекого прибоя, ход сражения, и чутко втягивали ноздрями горький запах пороховой гари, приносимый ветром. У колодцев Нош-Бирмак и Биш-Кудук работа не затихала: водовозы наполнялись под прикрытием сильного гарнизона, готового отразить любой прорыв врага. А на севере, на переднем крае, по мере того как солнце клонилось к полудню, хаос и ужас смерти становились лишь неистовее.

Киргизы, измотанные в череде маневренных стычек и яростных рукопашных схваток, отступили по всей линии фронта. Однако, едва солнце достигло зенита, они предприняли отчаянную фронтальную атаку на позиции торгутов.

Торгуты мгновенно перестроились для массового боя. Стрелки передали коней в тыл и залегли, вжимаясь в землю за гребнями холмов и любым естественным укрытием. Позади них, пригнувшись, в ожидании своего часа замерли лучники, доселе лишь изредка вступавшие в дело; они наложили на длинные луки тяжелые двухфутовые (длиной 64 см) стрелы, целясь поверх голов стрелков. В тылу, готовые к сокрушительному удару, застыли конные отряды копейщиков и мечников.

Когда обезумевшие от ярости и горечи поражения полчища киргизов и башкир ринулись на позиции торгутов, стрелки встретили их убийственным залпом, вмиг охладившим пыл нападавших. Вслед за ними отозвались лучники: их мощные стрелы разили людей и лошадей прямо на полном скаку. И тогда, сквозь заранее оставленные в строю проходы, из-за спин пеших стрелков вихрем вырвалась торгутская конница, обрушиваясь на дрогнувшего врага градом копий и ослепительным стальным блеском мечей.

Киргизские ряды не выдержали напора и, последовав примеру башкир, обратились в беспорядочное бегство. Земля, еще недавно гудевшая от топота, была усеяна телами людей и павших коней. Лошади, спотыкаясь о трупы, с размаху сбрасывали седоков. Киргизские вожди тщетно пытались сплотить своих воинов, но торгутскую конницу, превратившуюся в неостановимую победную лаву, было уже не удержать.

Торгуты гнали разбитого врага по пыльной, обагренной кровью равнине. К северу тургайские пастбища, еще недавно опаленные полуденным зноем, затихли, окутанные черным саваном гари. Киргизы и башкиры бежали без оглядки, и лишь на выжженых землях Тургая, за водами озера Ринкуль, там, где безмятежная синева Шалкара встречается с горизонтом, победоносные торгутские воины наконец прекратили свое суровое преследование.

Русская армия так и не показалась. Не пришли на помощь и люди Галдана и Дондеркова с южных рубежей. Пять тысяч киргизов и башкир навеки остались лежать на Шалкарской равнине; над полем брани медленно оседала пыль, кровь запекалась под беспощадным солнцем, а рядом, на истоптанной земле, застыли четыре тысячи павших торгутов. Но жизнь брала свое: к колодцам Нош-Бирмак и Биш-Кудук по-прежнему тянулись обозы. Водоносы терпеливо наполняли бурдюки, готовясь к долгому переходу через неведомые пустыни, куда теперь лежал путь торгутов.