ОСВОБОЖДЕНИЕ

ПРЕДРАССВЕТНЫЙ БРЕД

В четыре утра Вера обнаружила её постель

Мама в какой-то момент дошла до кровати — это было хорошо, это было лучше, чем коридор — и легла. Но легла, не успев полностью, и постельное бельё было испорчено, и халат, который она накинула поверх рубашки, и сама рубашка.

Вера стояла у кровати и смотрела на это.

Ночник горел — оранжевый, маленький. В этом свете всё выглядело особенно: тени, края предметов, мамино лицо — старое, серое, измученное. На стене у кровати — пятно. На дверном косяке — пятно огромное, растёртое. Откуда пятно на косяке — она не понимала, не стала думать.

— Мама, — сказала она. — Надо сменить.

— Не трогай меня.

— Надо постель сменить и рубашку.

— Не трогай, говорю.

— Мама, ты не можешь лежать в этом.

— Могу. Отстань.

Вера стояла.

Смотрела на мать.

На это серое, измученное лицо в оранжевом свете ночника.

— Мама, — сказала она — тихо, с тем остатком терпения, который оставался, а оставалось немного, совсем немного, на донышке. — Я сейчас принесу чистую рубашку и поменяю постель. Ты поднимешься на три секунды. Только три секунды. Хорошо?

Мама смотрела в потолок.

— Я умираю, — сказала она.

— Ты не умираешь, ты много слабительного выпила.

— Умираю. Из меня всё вытекло. — Голос был — не то, что раньше, тот с напором и требованием. Этот был тихий, почти детский, и в нём было что-то такое, от чего у Веры что-то сжалось. — Это уже не кишечник. Это органы. Гниют изнутри и выходят.

— Мама.

— Выходят, говорю. Я чувствую.

— Это слабительное. Четыре таблетки. Это нормальная реакция.

— Какая нормальная! — Голос поднялся — ненадолго, сил не хватило удержать высокую ноту, и он снова упал. — Нормальная — это раз в сутки сходить. А тут — всю ночь. Это не нормально. Это умираю.

— Ты не умираешь.

— Ты не знаешь как я мучаюсь. — Мама наконец повернула голову, посмотрела на Веру. В её взгляде было — Вера не сразу нашла слово — животный страх. Тот, который глубже разума, который живёт в теле. — Ты не чувствуешь. Тебе не плохо. Тебе — хорошо, а мне — умираю.

Вера смотрела на неё.

И думала — быстро, под поверхностью, пока руки уже шли к ящику с чистым бельём — думала о том, что мама сейчас, в этот момент, говорила правду. Не про органы и гниение — нет, это был страх, это была усталость, это было четыре таблетки слабительного и четырьмя часами утра, в сочетании с семьюдесятью пятью годами возраста. Но про страх — правду. Она боялась. По-настоящему боялась — смерти, тела, распада, того, что происходит с телом, которое больше не слушается.

Боялась того, что Вера видела снаружи.

А она — изнутри.

— Мама, — сказала Вера. — Ты не умираешь. Я рядом. Поднимись на минуту.

Мама поднялась — с усилием, держась за Верину руку.

Вера сменила простыню — быстро, привычно. Принесла чистую рубашку. Обтёрла мать влажной тряпкой, помогла переодеться — руки мамы были слабые, почти не поднимались, кожа старческая, обвисшая, как пергамент, артрит плюс ночь плюс усталость.

Уложила обратно.

Накрыла одеялом.

Испачканное бельё взяла в охапку — вынесла в ванну, бросила в таз с холодной водой. Потом.

Вернулась в комнату.

Мама лежала с закрытыми глазами. Лицо — серое, выжатое. Рот чуть приоткрыт.

— Верка, — сказала она. Не открывая глаз.

— Что.

— Ты здесь?

— Здесь.

— Не уходи.

— Я здесь, мама.

КАПИТУЛЯЦИЯ

К пяти утра поток наконец пошёл на убыль.

Не кончился — просто стал меньше, реже, слабее. Мать сходила ещё раз, потом ещё раз — уже сама без эксцессов добралась до туалета, уже сама вернулась. Упала на постель — буквально упала, без сил, без слов. Течь по ногам прекратилось, видно кишечник очистился полностью.

Лежала.

Вера сидела на краю её кровати — на том месте, где сидела всегда последние месяцы. На примятом краю, у маминых ног.

Тишина.

Настоящая, первая за всю ночь.

— Верка, — сказала мама — тихо, с трудом. — Прости меня.

Вера посмотрела на неё.

— За что.

— За ночь такую. — Мать не открывала глаз. — Это я сама. Сама виновата. Не надо было шесть пить.

— Не надо было, — согласилась Вера.

— Я думала — так быстрее.

— Я знаю.

— Не быстрее вышло.

— Нет.

Молчание.

Потом мама нашла рукой — Верину руку, лежавшую на краю постели — нашла, не глядя, взяла. Крепко, с той неожиданной силой, которая бывает у людей в момент, когда им плохо и они держатся за что-то живое.

Вера не убрала руку.

Сидела.

Держала.

— Ты злишься? — спросила мама.

— Нет.

— Злишься. Ночь такая была.

— Мама. — Вера смотрела на это серое, выжатое лицо с закрытыми глазами. — Спи. Не думай сейчас.

— Устала ты.

— Устала.

— Прости.

— Сплю. Я рядом.

Мамина рука постепенно расслабилась — не выпустила, просто расслабилась, как расслабляется то, что больше не может держаться напряжённым. Дыхание выровнялось. Присвист — тихий, привычный.

Заснула.

Вера сидела ещё несколько минут.

Смотрела на маму.

На это лицо во сне — без страха, без напора, без всего, что было днём и всю ночь. Просто — старое лицо. Усталое.

Она осторожно вытащила руку.

Встала.

Пошла в ванну — посмотрела на гору испачканного белья в тазу. Залила горячей водой. Добавила порошок. Пусть отмокает. Потом отстираю, и в стиральную машину.

Потом.

Сейчас — коридор.

УБОРКА ПЕРЕД ВЫХОДОМ

Время приближалось к шести, опаздываю, пора бежать на работу, она домывала линолеум.

На коленях — тряпка, ведро с чистящим средством, холодная вода. Руки работали — ровно, без мыслей, без оценок. Это нужно сделать, иначе все остатки разнесёт по всему дому. Это делается. Вот и всё.

Пятна на дверном косяке — она не понимала до сих пор, как они там оказались, но они были, она их видела — она оттёрла их сначала влажной тряпкой, потом сухой. Шерстяные дорожки — они приняли больше всего, она работала с ними осторожно, поперёк ворса, потом вдоль, пока не стало чище.

Не идеально.

Дорожки потребуют нормальной стирки — потом, не сейчас.

Сейчас — чтобы не воняло. Чтобы можно было войти в дом и не знать.

В половине седьмого она встала с колен.

Постояла — держась за стену, потому что голова поплыла немного, это от долгого сидения на корточках, от бессонной ночи, от химии, в закрытом помещении. Прошло.

Она пошла к себе.

В комнате — постель нетронутая, та, которую расстилала в половине десятого. Чистая наволочка с запахом мороза и порошка. Она смотрела на неё.

Переоделась быстро.

Она взяла рабочую куртку. Сумку. Ключи.

Прошла через коридор — запах ещё стоял, слабее, но стоял. Небольшой сквозняк вытягивает запах, а когда вернётся — он уже рассеется. Она знала, что, когда вернётся мать ещё будет спать в своей комнате, поэтому окна раскрыла настежь.

Вышла на улицу.

Мартовское утро было серое, холодное, с мокрым воздухом и запахом весны под снегом.

Она шла к остановке.

Нет — к офису. Пешком, как всегда, двенадцать минут.

Думала о том, что сейчас придёт в чужой офис. Что там будут кабинеты — чистые, почти чистые, просто — рабочий беспорядок, бумаги на столах, кружки с засохшим чаем, мусорные корзины. Что она будет мыть полы — обычный пол, ровный, без всего. Что она будет протирать раковины в туалете — офисные раковины, аккуратные, минимальный след.

И что это — это — будет легко.

Легче, чем дома.

Это было страшным открытием.

Что чужая грязь — легче своей.

Что вымыть весь офис — это отдых. По сравнению с тем, что было дома.

Она шла и думала об этом.

И думала о том, что сказал врач — Маргарита Васильевна, на крыльце, с сигаретой. Про ту женщину, которая упала у плиты. Которая говорила «некогда» до последнего.

Вера поднесла руку к лицу.

Посмотрела на костяшки.

Трещины. Краснота. Следы хлорки — белёсые, по краям трещин.

Руки человека, которого используют.

Она опустила руку.

Шла дальше.

До офиса оставалось восемь минут.

Впереди — чужой пол. Чужие раковины. Чужой мусор.

Отдых.

В последней переговорной она успела остановиться — на секунду, проходя мимо зеркала.

Посмотрела.

Женщина в зеркале была — она знала это лицо наизусть, видела его каждый день — но сегодня оно было другим. Не внешне — те же черты, тот же цвет волос. Другим — внутри того, что читается в лице, если смотреть не на поверхность.

Серое.

Не больное, нет. Просто — серое. Того особого серого цвета, который бывает у людей, когда из них что-то ушло и ещё не вернулось. И неизвестно — вернётся ли.

Она вспомнила слова Маргариты Васильевны.

Человек, который ухаживает, привыкает считать свою жизнь менее важной. Это происходит незаметно.

Незаметно.

Вот именно.

Она смотрела на себя в зеркало.

И думала — впервые так отчётливо, впервые именно этими словами, без смягчения, без «наверное» и «может быть» — думала о том, что исчезает. Не мгновенно — постепенно, по кусочку, как исчезает всё, что тает медленно: сначала края, потом середина, потом — просто лужа, и не понять, что здесь было раньше.

Она исчезала.

В этом доме.

В этих тряпках и вёдрах.

В этих ночах.

Григорий говорил это словами — математика распада, рациональное облегчение, коробка, которую надо открыть. Маргарита Васильевна говорила это словами — давление сто пятьдесят семь, та женщина упала у плиты.

А здесь, в зеркале, это было без слов.

Просто — серое лицо.

Просто — руки с трещинами.

Просто — она, которой становилось меньше.

Она отвернулась от зеркала.

Взяла швабру.

Открыла дверь.

Вышла.