Я горю, когда не видят

Петтер Локхейм

Я горю, когда не видят

ПРОЛОГ

«Все было зря.

Мой год жизни горит пламенем, пока я пишу эти строки.

И это никакая не вычурная метафора для красивого текста. Этот дневник никто не прочитает, он пишется ради меня, как память. Эту память мне хотелось бы выбросить из головы и проклясть, не наблюдая более, не видя даже бликов от ее разбитых осколков.

Моя рукопись горела.

Моя новая книга.

Я думал, что могу написать ее. Потратил уйму времени. Прошлый год мне казался плодотворным. Текущий год был похож на каторгу. Каждая строка сопротивлялась, как порванная гитарная струна, способная убить мелодию. И я не знал, что делать. Знал, на самом деле. Но ничего поделать не мог.

Автор пишет книгу до поры до времени. Далее книга может начать писать автора.

Так у меня и получилось.

Так я потерял контроль.

И это ни к чему не привело. Жалкий посредственный балаган фраз и шаблонных событий. Попытка вернуться в Нью-Йорк и погрузиться в жизнь Уолл-стрит. Да, я знаю, злостный читатель-критик прямо сейчас строчил бы свой пасквиль на тему: «Он уже писал такой роман, неужели у Адриана Морвейна исчерпалась фантазия и он повторяется, как бездарный писака, способный писать лишь пародии на самого себя и свой успех». Все мы бездарные писаки. Все мы пародия на собственную жизнь, отраженная в тексте, ярким слепком оставшейся на стене тени, как при ядерном взрыве. Никакого человека — лишь его очертания, как напоминание о том, что он когда-то был.

Может, мне выбрать мой любимый Бостон тем самым городом? Или Чикаго? Зависит ли вообще что-то от места? Или если история мертва, то место ее не спасет? Мне точно не спасало место. И все же я понимал, что без места я тоже теряю себя. Столько лет я уже не был на любимой Корсике. Мой дом наверняка порос паутиной и плющом, пустует, даже несмотря на то, что милый Франсуа шлет мне отчеты каждый месяц о том, что посещает его и проводит уборку, а также небольшой ремонт. Я плачу ему щедрое жалование за созерцание моего дома. Наверное, хорошая работа — жить на Корсике, пить апероль по утрам и бокал красного перед сном, ухаживать за чужими домами и наслаждаться непревзойденным морским воздухом, от которого даже дышится иначе, чем в холодных стенах башни в заснеженном и мокром Вермонте.

И парадокс моего проклятья в том, что, как только я подумываю отправиться на Корсику, хотя бы зимой, куда уж летом, то нахожу для себя тысячу причин этого не делать, полсотни записей в календаре, на которые я дал согласие и обещания, и не меньше десятка отговорок, ведь будет еще один год, еще одна зима или лето, кто его знает. И лето наступает следом. Зима катится чередом, а я снова придумываю калейдоскоп из отговорок, когда мой календарь забит под завязку, как у топ-менеджера компании. А ведь в моей компании я один: Адриан Морвейн — профессор, автор бестселлеров, несостоявшийся поэт, почти успешный музыкант и интеллектуальное лицо писательского успеха. Картинка. Образ. Его все хотят видеть. Он очаровывает, пьянит и сводит с ума. Всех, кроме меня. Ведь я — это не он. А он — это не я. И все же я — это он. А он — это, так и быть, я.

Знаете, как пахнет сгоревшая рукопись?

Никак.

Я не отличу запах поленьев из камина и запах несбывшихся надежд.

Это один и тот же запах.

Но второй создает неприятный привкус, а первый дарит тепло.

Еще один забавный парадокс, подмеченный мной сегодня.

Полагаю, мне нужен ветер в лицо, чтобы развеять свою тоску. Она впивается в меня своими острыми клешнями, цепляется за одежду, пытаясь пробраться под нее режущими мандибулами, жаждущими моей уставшей плоти.

Лишь я и ветер.

Лишь я и свобода».

Из личного дневника Адриана Морвейна, сентябрь 2025.

* * *

Почти час его байк колесил по дорогам северного Вермонта. Ему удалось подобраться к самой границе с Канадой. Хочешь — нырни в лес и окажешься по ту сторону в чужой стране. Морвейн думал про себя, что, должно быть, смешно, что он столько путешествовал по Европе, побывал в местах, о которых тут даже никто не слышал, но при этом ни разу не пересек границу Канады, которая находилась в каком-то получасе езды от «Гамильтон Холла». В этом была какая-то своя ирония, когда ты избираешь свой путь, но, пока идешь по нему, совсем не замечаешь вещи рядом с собой. Наверное, стоит как-нибудь выбраться в Канаду, хотя бы в Монреаль. На байке туда можно доехать за час с небольшим, наслаждаясь видами, если погода позволит. Расстояние до Монреаля было вдвое ближе, чем до Олбани, но в Олбани ему довелось бывать трижды в этом году, а в Монреале — ни разу в жизни.

Впрочем, никакой ветер в лицо не мог оставить Морвейна, когда он возвращался обратно в академию. Сгоревшая рукопись все еще зудела кровавым надрезом на сердце, оставляя неприятную боль. Хотелось закричать, но крик не шел. Хотелось заплакать, но стоило открыть забрало шлема, и ветер покажет ему, что такое настоящий плач. Рука сама провернула ручку газа вперед, рычащий зверь под ним слегка дернулся и понесся еще быстрее. На мотоцикле нельзя было въехать на территорию академии, даже если ты там преподаешь. Служебный въезд предполагал только технические машины для обслуживания академии, для всех остальных за стенами была организована общая стоянка, как крытая, так и открытая. Крытая была платной и наполовину была занята персоналом, которому великодушно давали двадцать процентов скидки от администрации. Спасибо за щедрость, господин Молиньё, вы, как всегда, превзошли себя.

Упоминание имени директора академии «Гамильтон Холл» не было случайным. Оно играло важную роль в планах Морвейна. Сегодня он направлялся именно туда и даже не собирался переодеться. Внутри все жаждало этой встречи. Молиньё, несмотря на отсутствие всякой загруженности, принимал его только по предварительной записи. Это была их маленькая игра, означавшая: «Я не хочу вас видеть, профессор Морвейн, если вы заранее не предупредите меня о своем паскудном визите». Вслух ему такое не позволило бы сказать воспитание и этикет, все-таки старик Молиньё был старой закалки. Он причислял себя практически к аристократам, даже рассказывал байку, что какой-то его прапрадед был бароном до Французской революции, а потом лишился головы, как и многие роялисты. Однако его жена выжила и сбежала с детьми в Италию, а оттуда уже семейство перебралось в Штаты после окончания Гражданской войны. Было ли в этом хоть сколько-то правды? Отнюдь. Мог бы кто-то доказать ложь? Желания сидеть по архивам у самого Морвейна не наблюдалось, да и ни у кого другого тоже.

Этот его вид придавал ему большей уверенности и агрессии, словно то были не переговоры, а поединок и надо было подобрать правильный доспех. Классический пиджак или костюм тут не пошли бы. А вот байкерская куртка с металлом, обтягивающие тонкие кожаные штаны и высокие армейские ботинки с металлическими подбойками на носке и пятке — это создавало должный образ. Воинственный. Мрачный. Немного нелепый в готических интерьерах академии, и все же достаточно цельный, чтобы оказаться там. Время фраков и камзолов давно ушло, теперь эпоха неоготики, а чем его наряд не лучшая вариация на тему?

— Профессор Морвейн, директор еще не освободился.

— У меня назначено на полтретьего, а сейчас, если мои глаза мне не изменяют, — полтретьего.

— Да… Но… — Но Морвейн уже ее не слушал и прошел к кабинету, отворяя тяжелую дубовую дверь, чтобы войти внутрь. Само собой, Молиньё не был ничем занят. Он вращал в руках карандаш, делая какие-то записки на бумаге.

— Господин Морвейн, как всегда вовремя.

— L’exactitude est la politesse des rois. — Улыбка на лице директора оказалась кислой, но он отлично понимал, о чем идет речь. Они могли бы провести этот диалог на французском, если бы хотели, но это было избыточным.

— Вы хотели меня видеть, полагаю, не просто так.

— Очень правильно полагаете. — Морвейн заметил, что никакого стула перед столом не имелось. Его специально убрали, чтобы он не смог сесть. Маленькая игра, как шахматная партия. Ты будешь стоять, а я сидеть, потому что я здесь власть. Ну что же. Заявление было понятным. Однако если убираешь стулья из кабинета, то и кресла тоже стоит убирать. Морвейн с улыбкой отошел в сторону, даже не пытаясь смотреть на Молиньё, а потом схватил кресло за подлокотники и стал тянуть его по паркету за собой. Скрипящий звук заполнил комнату под восклицание директора, который даже хлопнул разок по столу, но Морвейн не останавливался, пока кресло не встало ровно напротив лица Люциуса, и не плюхнулся туда, закидывая одну ногу на подлокотник в намеренно небрежном жесте, разваливаясь в кресле.

— Похоже, что все стулья на реставрации перед учебным годом. Но я не привередливый, Люциус.

— Прошу прощения, что не подумал. Я не намеревался принимать гостей до начала учебного года.

— Ничего страшного, господин директор. — Он намеренно игрался с тем, что называл его то по имени, то титулом, то как ему вздумается.

— Но вы правы. Я пришел к вам не просто так. Как вы знаете, я уже третий год возглавляю попечительский совет академии и также состою в комитете по финансированию и дотациям.

— Конечно, мне это известно, господин Морвейн.

— Замечательно. Но полагаю, что вам еще не известно, что мы организовали новый фонд.

— Нет, последних новостей я еще не слышал. — У него были в совете свои шпионы, но Морвейн пригрозил всем, чтобы они не распускали слухи раньше времени, и у него была возможность спрятать информацию о последнем собрании от Молиньё, чтобы лично представить ему план.

— Тогда я расскажу. Мы решили, что почетные члены академии, когда выходят на пенсию, часто остаются незаслуженно забытыми.

— О да, это очень неприятная история для нас всех. Годы жизни потрачены на это место, а потом ты просто канул в Лету.

— Согласен, потому я решил создать фонд вашего имени, фонд Молиньё.

— Как учтиво с вашей стороны, надеюсь, что фонд будет следовать высшим стандартам. — Если бы только вы сами следовали им, а не разыгрывали роль, тогда все было бы куда лучше. Но Морвейн знал, что Молиньё слишком крепко держался за свое место и не выпустил бы его так просто, если бы только не умер в моменте в этом самом кресле. Но старик, несмотря на свои годы, похоже, пугал саму смерть, потому что она даже не делала никаких попыток его забрать. Ни одного сердечного приступа, какой-нибудь недостаточности, слабости, потери сознания, да хоть малейших проблем со здоровьем.

— Мы решили, что люди, уходящие на пенсию и сделавшие для академии достаточно, заслуживают пожизненного содержания. Совет согласился на сумму в сто тысяч для выдающихся деятелей, семьдесят пять для профессорского состава и пятьдесят для младших сотрудников, отработавших больше двадцати пяти лет.

— Очень хорошие цифры, надеюсь, вам удастся протащить это финансирование.

— Конечно, мы провели первый сбор средств и уже имеем в фонде семь миллионов долларов. Наши выпускники оказались очень щедрыми, и я тоже внес свой небольшой вклад.

— Вы как всегда щедры, господин Морвейн.

— Так что я надеюсь, что, когда вы решите уйти с поста на пенсию и выбрать себе домик у океана, у вас будет достаточно средств, чтобы наслаждаться этой жизнью.

— Похоже, что мне стоит над этим подумать. А то, знаете, холодный воздух Вермонта уже не так приятен и не так легко переносится.

— Согласен. О себе нужно заботиться. Годы идут, а вы и так слишком много сделали для академии.

— Не переживайте. Этот год я еще точно отработаю. Жизнь во мне бурлит, господин Морвейн. Но дальше. Я подумаю.

— Очень на это надеюсь. Все же вы можете стать первым, кого будет спонсировать наш фонд.

— Почту за честь, в случае чего. Благодарю.

— Позволите откланяться, Люциус.

— Позволяю. — Морвейн поднялся из кресла, поклонился избыточно театрально, а потом пошел к выходу. Его план удался. Может, Молиньё и не любил его, но было заметно, как засверкали его глаза при сумме в сто тысяч долларов ежегодного содержания до конца жизни. Это звучит слишком заманчиво, чтобы старик продолжал свою работу. И если нужно потерпеть его еще год на посту, то это не так уж и страшно. А дальше появится кто-то получше и помоложе, может, даже сам Адриан займет его место, правда, придется покинуть попечительский совет, чтобы не создавать конфликт интересов.

— До новых встреч, Глория. — Он махнул рукой секретарше, которая кидала на него злобный взгляд. Она никогда не любила Морвейна за его выходки, оставаясь верной соратницей своего сюзерена. Так работала преданность в этом заведении. И это тоже немного раздражало, когда тебя не любят только потому, что вассал не может любить врагов того, кому давал клятву верности. Может, формально никакой клятвы не существовало, однако зависимость была налицо.

Морвейн шел по коридору, слегка задумавшись, утопая в собственных мыслях. Большое поражение с рукописью теперь было приятно приправлено маленькой победой в стенах директорского кабинета. И, может, цель еще не достигнута, но он приблизился к ней на такое расстояние, что почти мог коснуться вытянутой рукой. Поднимая голову, Морвейн осознал, что перед ним девушка, с которой они чуть не столкнулись. Для него было слишком поздно, а вот она успела вовремя увернуться, чтобы не упасть на пол от его напора.

— Осторожнее, юная леди. — Он окинул ее с головы до ног беглым взглядом. Сразу понятно, что это какая-то богачка из Бостона или Нью-Йорка, очередная избалованная студентка, приехавшая на север страны в своем тоненьком пальто и на каблуках. Удачно ей прогуляться на них по грязи и брусчатке, должно быть, захватывающее зрелище, жаль, ему не суждено увидеть ее выдающееся дефиле. Впрочем, в стенах академии самым неуместным был даже не столько ее наряд, сколько катящийся за ней чемодан красного цвета. С ним она была похожа на пародию на героиню Риз Уизерспун из фильма «Блондинка в законе». Выглядело столь же неуместно, как и ее розовый Барби-образ в зале суда. Морвейн лишь хмыкнул про себя и пошел дальше, не заостряя на этой девушке никакого внимания. Единственный плюс, который он мог отметить, — это ее ранний приезд. Обычно наглые и самовлюбленные детишки хотят отсрочить свое прибытие до максимума, а она, по ощущению, даже рвалась сюда. Ну ничего, будет время насладиться готикой восемнадцатого века, прежде чем эти стены оживут перед началом нового семестра.

ГЛАВА 1. ГАМИЛЬТОН ХОЛЛ.

Приезд Марианны Брукс в академию «Гамильтон Холл» казался слишком невзрачным. Погода встречала ее серой хмуростью, присущей скорее Лондону, нежели маленькому городку в Вермонте с ироничным названием Грейхейвен. Марианна даже улыбнулась, когда увидела этот выцветший серый приветственный знак на въезде с классической надписью «Добро пожаловать в Грейхейвен». Он и правда был слишком «серый», будто пытался соответствовать погоде. Буквы местами съела ржавчина, а угол щита держался на честном слове — как будто городок давно перестал быть уверен, что его вообще стоит обозначать. Впрочем, Грейхейвен был типичным небольшим городком в глубинке, ничего примечательного, на ее взгляд человека, привыкшего к шумным мегаполисам или аккуратным улочкам Гарварда.

Многие, как сама знала Марианна, приезжали в академию «Гамильтон Холл» именно ради получения степени магистра. Тут были и студенты-бакалавры, разумеется, но профессор Лодж всегда говорил ей, что «Гамильтон Холл» — это способ отойти от общих правил в пользу эффективности, познания себя и получения уникальных знаний, которые даются немногим. Это место даже в кругу Гарварда считалось некой обителью для избранных, хотя по своему масштабу было достаточно скромным, если смотреть на него со стороны.

Стекла такси запотевали, и водитель то и дело смахивал влажную пелену ребром ладони, словно пытался стереть сам Вермонт с лобового. Звук скрипящих по стеклу дворников начинал раздражать. Подъездную дорожку к академии слегка размыло, так что такси буксовало несколько минут, прежде чем автомобиль справился и преодолел препятствие, раздавая комки грязи за собой, будто горячие пирожки в едва открывшейся утром пекарне. Колеса швыряли их в крылья с глухим, липким звуком, и Марианна впервые за поездку пожалела, что выбрала туфли, а не ботинки. Но среди приятных воспоминаний был тот самый запах, когда она успевала до первой лекции урвать себе что-то с кофе или чаем в Гарварде, наслаждаясь прогулкой по его мощеным улочкам. «Гамильтон Холл» не выглядел местом, где можно было разгуляться.

Главный корпус, старинный, как называли его местные, выглядел самую малость удручающе готическим. Если бы ей не сказали, что тут находится элитная академия, то она вполне могла бы посчитать, что место заброшено. Внутренний дворик вел к небольшой часовне, что сразу бросалось в глаза. Религиозность в Гарварде не сильно жаловали, но тут она выставлялась чуть ли не напоказ. Первое, что видит каждый студент, оказываясь в мрачных холодных объятиях «Гамильтон Холл». На самом деле это здание некогда было апостольской школой святого Варфоломея, возведенной во второй половине восемнадцатого века. Тогда тут учились только мальчики и только богословию или чему еще учат в таких приходских заведениях? Сама Марианна никогда не была сильна в истории: та выходила за сферу ее интересов и потребностей для дальнейшего обучения.

Она почерпнула информацию об этом месте с их скромного сайта, который выглядел так, словно был создан где-то в двухтысячных и с тех пор не обновлялся ни разу. Хотя там появлялись какие-то статьи, научные работы и информация для поступления, однако это не создавало ощущения жизни, скорее чувство скоропостижной кончины. Марианна уже и сама не знала, почему она решилась отправиться именно в Вермонт? Это было не ее место, не ее мир, но, может, это и побудило ее двинуться в новом направлении? Изменить привычное. Чем не лучшее решение в жизни? Понятно, что с лучшим пока еще большое преувеличение, но все лучше, чем ничего не решать вовсе.

Старинные стены «Гамильтон Холл» уносились ввысь своими вычурными готическими окнами и мрачной архитектурой, навевающей какие-то вампирские настроения, словно если сейчас ее кто-то выйдет встречать, то он непременно должен быть наряжен во фрак и иметь несколько белых клыков. От этого ощущения девушка слегка поежилась, хотя ей показалось, что виной тому был лишь ветер, слегка приласкавший ее под шерстяным пальто. Оделась она точно не по погоде, теплых вещей у Марианны был самый минимум, зима в Нью-Йорке не бывала такой прохладной, а снег, если и выпадал, то не долго задерживался на улицах, да и долгие прогулки пешком не были ее любимым делом. В Гарварде снег вызывал у нее только теплые эмоции, будто она ощущала себя ребенком и ей хотелось прикоснуться к нему поскорее, пока он не успел растаять.

Ее яркий красный чемодан казался неуместным в этих декорациях, как будто кто-то случайно пролил краску на черно-белую картину. Пожав плечами, она двинулась вперед в сторону здания администрации. У нее был буклет с картой академии, так что кое-как ориентироваться выходило. Табличка на входе указывала, что двигается Марианна в правильном направлении. Она прибыла на пару дней раньше, чем требовалось, чтобы просто изучить все заранее, познакомиться с городом, узнать место, где будет учиться, чтобы не прыгать в неизвестность сразу. И сейчас не до конца понимала, хорошим ли это было решением. Потому что казалось, что она тут совершенно одна и весь мир решил просто расслабиться, тогда как лишь Марианна пыталась сделать все максимально правильно и без ошибок.

У нее всегда была эта характерная черта, воспитанная еще с детства и частной школой в Нью-Йорке, где она училась. Она не могла делать что-то наполовину. Если молодой мисс Брукс что-то поручали или давали задачу, то она должна была выдать максимально возможный результат, показать себя лучшей, а если даже не быть лучшей, то хотя бы стараться ею стать. И у нее совсем не получалось иначе, ведь стоило только расслабиться, как внутри ее сознания появлялась предательская мысль о том, что ее накажут, что она слабачка и не справится, что все ее старания до этого могут потерять смысл из-за одной оплошности. Это заставляло ее собраться всякий раз. Она ощущала давление, будто кто-то сжимает ее плечи со спины, встряхивает и толкает вперед. «Действуй!». Она почти слышала этот голос за спиной. Кто это был? Отец? Мать? Профессор Лодж? Или она сама?

Стук ее туфель на небольшом каблуке отзывался под высокими сводами, отлетая от мраморной плитки. Теперь она понимала, почему это место называли «элитным»: внутри оно выглядело значительно лучше, чем снаружи, словно если фасад был просто готической картинкой пейзажей старой Англии, то вот внутри было настоящее королевское убранство, демонстрирующее во всей красе исключительность каждого студента, что ступает по этому идеальному шахматному полу. Черное. Белое. Она слегка перепрыгивала из стороны в сторону, будто играя в игру с самой собой. Это было даже забавно, если бы не большой чемодан, что вилял за ее действиями с такой неохотой, что того и гляди был готов вырваться из рук, как уставший от ласки кот, желающий сбежать.

— Осторожнее, юная леди. — Она так загляделась на стыки между плитками, что не заметила мужчину, в которого чуть не влетела плечом, уклонившись в последнее мгновение. От него пахло дождем, холодным табаком и чем-то металлическим — как будто он только что сходил в душ в одежде. Рослый незнакомец почти в театральном движении отпрянул в сторону, пропуская ее поклажу вперед, а потом вздернул голову, его длинные светлые волосы взметнулись следом и скрыли его лицо, будто за вуалью. Марианна смотрела на него с некоторым удивлением. Это тоже студент? Нет, для студента он был староват. Ему точно за тридцать, видно по лицу, что мужчина не молод, есть эти легкие отметины, выдающие возраст. Однако она не могла сказать, что он не был бы привлекательным. По-своему. Для кого-то. В нем было что-то такое… Темное? Мрачное? Готическое? Последнее слово пришло ей в голову не случайно, потому что она смотрела на высокое окно, уходящее в потолочный свод своими линиями. На фоне этой архитектуры любой выглядел бы готично. Но если он не студент, то кто? Преподаватели не носят кожаные куртки, будто вот-вот сядут на байк. И ладно куртка, на нем были такие штаны, что-то вроде женских леггинсов, прилипающих к его тощим ногам, делающие их неестественными. А еще это нелепое обращение «юная леди». Кто вообще так говорит? Она что, в Викторианской Англии или, может, во времена Мейфлауэра с его первыми переселенцами?

Хихикнув, она двинулась дальше, пытаясь найти по табличкам нужный кабинет. Где-то здесь был офис администрации, где ей нужно было отметиться, передать все документы, наверняка что-то подписать, получить распоряжение и ключи от комнаты в общежитии. На секунду Марианну озарила мысль: а может, это кто-то из городка поблизости? Но она быстро отвергла ее, потому что этот мужчина был одет слишком вызывающе, а глубинка Вермонта уж точно не место для таких, как он. Это и правда походило на какую-то нелепую загадку, и Марианна была рада, что ее не придется разгадывать. Иначе это сожрало бы ее целиком. Офис администрации показался из-за угла, а значит, она пришла.

* * *

Марианна отперла дверь своей комнаты в общежитии, которое оказалось в меру практичным и современным. По сравнению с готикой главного корпуса это место будто позволяло вернуться обратно в современный мир. Здесь не было какой-то показательной роскоши, комнаты не были слишком большими, но в них хватало пространства для двоих. Зоны были раздельными, кровати стояли в разных углах, а разделителем служили столы с высокой спинкой, чтобы, когда вы сидели за ними, не смотрели друг на друга. Это чем-то напоминало офисное пространство, как показалось самой Марианне. Рядом со столом стоял массивный шкаф, чьи двери открывались с обеих сторон, чтобы каждая из сожительниц комнаты могла пользоваться им с удобством. Эта деталь показалась Марианне впечатляющей, ведь это демонстрировало продуманный подход, и она точно могла сказать, что подобного рода мебель изготавливалась на заказ.

Девушку не тянуло распаковывать вещи сразу. Она поставила свой большой чемодан на колесиках у входа, слегка толкнув его в свою сторону комнаты, а потом с интересом пошла наблюдать за пространством, отведенным ее соседке. О ней было известно не так уж и много: Анжелика Готье, студентка второго курса бакалавриата, моложе Марианны на несколько лет. Ее специализация в академии ей показалась какой-то странной: «винтажный дизайн», но Брукс только хмыкнула на это, понимая, что, похоже, в «Гамильтон Холл» все будет не как везде. Даже в ее случае многие предметы казались ей чрезвычайно необычными. Будто если бы кто-то назвал их «Философия» или «История искусств», а может, и вовсе «Литература», то это было бы унижением для всех, кто их преподает. А потому список состоял из различного рода «Философии экзистенциального выбора», «Искусства изображать реальность» и прочих вычурных наименований, показывающих наигранную элитарность заведения. Это, безусловно, было исключительно мнением самой Марианны, потому что она привыкла к «особенному» в Гарварде, но там все это выделялось иначе. Никто не пытался с таким размахом и пафосом заявлять о собственной исключительности, они делали это тише, аккуратнее, а тут все стеснения падали, и на сцену выплескивалась волна заумных названий, призванных поразить и удивить тех, кто впервые оказывался в стенах академии.