Вода и глина

Врач смотрел на Розу. Долго молчал, глядя в карту. Потом щёлкнул ручкой.

— Хорошо, — сказал он сухо. — «Подозрение на острую интоксикацию / провоцированный судорожный приступ на фоне неправильного приёма препаратов». Капельница. Наблюдение сутки.

Он поднял на неё строгий взгляд:

— Но, Роза если это повторится в школе — я вас не прикрою.

— Не повторится, — прошептала она. — Спасибо.

Она развернулась и побрела в палату на ватных ногах. Дверь за ней закрылась, и она бессильно опустилась в кресло, вслушиваясь в дыхание девочки.

Было темно.

Роза дремала у постели Эривы. Девочка спала тихо, свернувшись на боку в своей привычной позе. Больничное одеяло она прижимала к груди, как щит.

Сон Розы был рваным. Под закрытыми веками бегали зрачки. Пальцы время от времени сжимали подлокотники, тело вздрагивало. Тяжёлая рука легла на её плечо. Не трясла — давила вниз, к полу. Роза резко открыла глаза.

— Nicht aufstehen. (не вставай.)

Немецкая речь. Низкий голос. Опять он. Эрик.

— Давно ты стоишь? — хрипло спросила Роза, с трудом переходя на немецкий.

— Давно. Она спит, — ответил он.

Роза кивнула, не оборачиваясь к кровати.

— Стоило тебе ехать сюда сотни километров, — прошептала она с укором. — И вообще, как ты узнал? Я не звонила.

— Отчёт по карте, — сухо ответил он. — Платёж в медицинский центр Пече. Для меня это как красная лампа.

— Ах ну да. Сигнал.

Он посмотрел на Эриву. Свет едва касался его кожи, делая черты неподвижными.

— Совсем всё плохо? — спросил он тише.

— Нет. Справляемся. Вот видишь — спит. Живая.

Пауза.

— Ты следишь за каждым форинтом? — спросила Роза, подняв брови.

Эрик не ответил. Просто молчал, глядя на девочку.

— Можешь подойти, — разрешила Роза, смягчившись. — Пока она спит. Она не увидит.

Она чуть приподнялась в кресле. Эрик подошёл к кровати. Его правая рука потянулась к Эриве. Осторожно, едва касаясь, он провёл ладонью по её волосам. Девочка не шелохнулась.

— Знаешь, — вдруг тихо сказал он, не отрывая взгляда от лица Эривы. — Сегодня утром...

Он замолчал, сглотнув.

— Мне вдруг стало больно. Руку свело. Эту... Я что-то почувствовал.

Он посмотрел на свою левую руку, безжизненно висевшую вдоль тела.

— Она всё ещё держит меня, Роза. Даже отсюда.

Роза промолчала, глядя на его руку в волосах девочки, и спросила шёпотом:

— Как Лиора?

Эрик дёрнулся и резко убрал руку от волос:

— Могла бы и сама спросить.

— Я не звоню ей. Ты знаешь.

Пауза зависла над ними.

— Мы расстались, — бросил он, глядя в стену. — Я вижу Хаву по выходным. Лиора осталась в доме.

Роза напряглась так, что вцепилась в подлокотники кресла.

— Как расстались?

Она осеклась. Не стала продолжать.

Эрик отступил на шаг назад, в тень. Повернулся к Розе спиной.

— Я пойду.

— Иди, — тихо сказала она.

Он ушёл. Бесшумно, как и появился. Его тень растворилась в тёмном коридоре больницы, оставив после себя едва уловимый запах табака.

Роза ещё долго сидела неподвижно, глядя на пустой дверной проём.

— Кто это был, мама?..

Голос Эривы был слабым, тягучим.

Роза мгновенно собралась. Она подошла к кровати, осторожно присела на край, притянула девочку к себе и крепко обняла. Роза прильнула губами к макушке Эривы, вдыхая её запах, и мягко спросила:

— Где? Кто?

— Мне не показалось, мама... Тут был кто-то. Мужчина. Я видела тень. Я чувствовала руку...

Эрива попыталась приподняться, но сил не было.

Роза выдохнула и сказала слишком быстро:

— Это был врач, милая. Доктор Андраш. Он заходил проверить. Тебе приснилось.

Эрива нахмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу.

— А что случилось, мама? Я ничего не помню. Почему мы здесь?

— Не помнишь, девочка? — Роза поправила одеяло. — Ты перепутала таблетки. Это я, старая, не досмотрела. Тебе стало плохо.

Она гладила её по волосам — там же, где минуту назад касалась рука отца.

— Не волнуйся. Это всё чёртовы лекарства. Всё будет хорошо.

— Перепутала... — эхом повторила Эрива.

Она опустила голову на подушку. Дыхание стало ровнее. Роза продолжала гладить её, не останавливаясь. Они уснули вместе. В тишине палаты. Под скрип заслонки кондиционера.

Спустя время Эрива вдруг прошептала — уже на границе яви:

— Знаешь, мама... Я знаю, как я пойду в школу. Я точно знаю.

Роза дремала. Её рука лежала на коленях девочки.

— М-м? — отозвалась она сквозь сон.

— Я буду принцессой... — еле слышно сказала Эрива. — Настоящей...

Первое сентября

Конец августа 2017 года. Город Печ.

Торговый центр «Аркад» гудел, как улей. Эскалаторы ползли вверх-вниз, неся потоки людей. Витрины слепили галогеновым светом, а из каждого бутика гремела своя музыка.

Роза ненавидела это место. Слишком много света, много звуков, хаотичного движения. Она шла, крепко сжимая ручки коляски, и сканировала пространство, как радар: не слишком ли душно, не побледнела ли Эрива, не пошёл ли тремор по пальцам.

Она хотела закончить всё быстро: тетради и ручки, форма — и домой.

С туфлями они разобрались в обувном на первом этаже.

Это был компромисс. Роза хотела ортопедические — «правильные», с супинатором. Эрива упёрлась в лаковые, белые, с маленьким бантиком. Совершенно бесполезные для ходьбы: подошва гладкая, как стекло.

— В них ноги будут мёрзнуть, — ворчала Роза.

— Какая разница, — спорила Эрива. — Они будут стоять на подножке.

Роза сдалась. Но потом они поднялись в магазин детской одежды. В самом конце ряда, под красной вывеской «РАСПРОДАЖА», висела грустная, помятая роскошь: остатки весеннего сезона ballagás — выпускных нарядов.

Эрива увидела его сразу. Оно висело отдельно, на пластиковых плечиках. Белое. Пышное. Нелепое.

Лиф — расшит дешёвыми стразами. Юбка — из нескольких слоёв фатина, который должен был стоять колоколом, но сейчас уныло висел, сжатый соседними вешалками. На ценнике красным маркером жирно перечёркнули старое число: минус семьдесят пять процентов. Эрива протянула руку и вцепилась в шуршащую ткань.

— Это, — сказала она.

Роза замерла.

— Нет, — отрезала сразу. — Даже не думай.

— Я пойду в нём.

— Эрива, это не карнавал. Это школа. В школу ходят в чёрной юбке и белой блузке. Это форма. Так положено.

— Кем положено? — Эрива не отпускала подол.

— Правилами. Приличиями. Посмотри на него. Это... — Роза подбирала слова. — Это балаганное платье. В таких один раз выходят и забывают. И вообще на первое сентября обещали дождь. Ты представляешь, во что превратится этот подол? В грязную тряпку.

Эрива медленно подняла на неё глаза.

— Я — принцесса, — сказала она тихо. — Принцессы не ходят в чёрных юбках.

Роза стиснула зубы.

— Над тобой будут смеяться! — пустила она в ход главный аргумент. — Ты хочешь, чтобы на тебя пальцем показывали? «Смотрите, невеста приехала»?

— Пусть смеются, — Эрива вздёрнула подбородок. — Они ничего не понимают.

Вокруг начали притормаживать люди. Ссора бабушки и девочки в инвалидном кресле притягивала внимание, как магнит. Роза почувствовала, как по спине течёт холодный пот. Только не скандал. Только не здесь, у всех на виду.

— Эрива, отпусти. Мы купим красивую блузку. С кружевами.

— Нет.

Девочка держала платье мёртвой хваткой.

К ним подошёл Пишта-бачи. Он терпеливо ждал их у входа в магазин, опираясь на полупустую тележку, но затянувшаяся перепалка заставила его вмешаться.

— Проблемы, дамы? — спросил он спокойным, чуть хриплым голосом.

— Она хочет идти в школу в этом, — быстро сказала Роза, ища союзника. — Скажи ей, Пишти. Это же смешно. Дождь ведь будет.

Пишта-бачи окинул взглядом платье. Потом — Эриву.

Он не стал спорить.

— А что богатое платье, — философски заметил он. — За такие деньги — считай, подарок.

— Пишта! — возмутилась Роза.

— Да пусть померяет, Роза, — он махнул рукой в сторону примерочных. — Чего ругаться-то на весь магазин? Люди смотрят.

Он посмотрел на часы.

— Я в машине подожду, на парковке. Там тихо. А вы разбирайтесь. Только давайте быстрее — домой пора.

Он развернулся и покатил тележку к выходу, оставив Розу без поддержки.

Одного взгляда на Эриву оказалось достаточно, чтобы всё понять. В памяти тут же всплыло предупреждение врача: «Никакого стресса». Роза медленно выдохнула.

— Хорошо, — процедила она. — Мы его купим. Но только для дома. В школу ты в нём не пойдёшь. Ты меня поняла?

Эрива не ответила. Она просто прижала вешалку к себе.

Они ехали молча.

Старый «Опель» Пишта-бачи натужно гудел, взбираясь на холмы. Город остался позади. Вокруг потянулись зелёные леса Мечека, уже тронутые первой осенней ржавчиной. Дорога петляла: то открывала долину, то пряталась в тени деревьев.

Роза и Эрива сидели на заднем сиденье молча, не глядя друг на друга.

Роза смотрела в окно. Тревога внутри шевелилась, но она загоняла её в рамки:

«Ничего. Первое сентября — пятница. Короткий день. Пара уроков, линейка — и домой. Если будет дождь, мы быстро пробежим под зонтом. А потом выходные. Два дня тишины. Мы переживём эту пятницу.»

Эрива смотрела в своё окно. На коленях лежал большой пакет с логотипом магазина — он едва слышно шуршал под её пальцами. Там, внутри, лежало платье — белое, шуршащее. Роза сказала «для дома», и Эрива не стала спорить. Она молчала всю дорогу. Сосредоточенно.

Эрива сжала пакет крепче и едва заметно улыбнулась своему отражению в стекле, за которым мелькали деревья. Машина нырнула в очередной поворот серпантина — пакет громко хрустнул в тишине.

31 августа 2017 года.

Эрива собиралась в школу. Сердце билось не от радости — тяжело, тревожно. Собрать рюкзак. Поставить рядом. Проверить. Обратно.

Движения чёткие: тут вода, тут салфетки, тут — в скрытом кармане — плотный пакет на случай, если стошнит. Тут таблетки по времени. Тут — запасная резинка для волос.

Всё продумано, отработано, как у космонавта перед стартом в чужой, пугающий космос. Школа, дети, учителя — всё это казалось ей чужим космосом. Она никого там не знала.

Эрива знала одно: нельзя появиться перед ними слабой. Тогда всё кончится ещё до начала. Она вспомнила Аарона в парадной форме — блеск пуговиц, прямую спину, голос. Рядом с ним всё выглядело иначе. С ним этот день казался не таким страшным.

***

Разговор в столовой был тяжёлым. За столом сидели Аарон, Пишта-бачи и Роза. Эрива подъехала ближе. Она не пряталась — смотрела взрослым прямо в глаза.

— Это возможно, — Аарон крутнул чашку, не поднимая взгляда на Розу. — Мне дали увольнительную. Форма — как на торжество.

Роза молчала, сцепив пальцы в замок. Она посмотрела на тонкие ноги внучки, на свёрнутое платье в её дрожащих руках, на этот не по-детски решительный взгляд.

— Девочка готова, — уронил Пишта-бачи, рисуя пальцем невидимые линии на скатерти. — Я договорился, директор в курсе. Подъедем к самому началу, краем двора, чтобы не лезть в толпу. Пони смирная, она всё почует. Я страхую.

Он дождался, пока Роза посмотрит на него.

— Она сможет, Роза. Дай ей попробовать.

Эрива замерла, вытянувшись в струну. Её взгляд намертво прикипел к лицу бабушки. Роза нервно провела пальцами по губам и наконец медленно кивнула.

— Только аккуратно, — голос Розы дрогнул. — Только не дай ей упасть.

Эрива вдруг коротко и звонко пискнула, сжав кулачки перед собой. Глаза сияли.

Аарон широко улыбнулся.

— Она войдёт как надо, — сказал он негромко. — Обещаю.

1 сентября 2017 года. Пятница.

Несмотря на прогнозы, дождя не было. Воздух был плотным от пара, поднимавшегося от сырой земли. Тихая улочка сегодня превратилась в парковку большого города: машины втиснулись в каждую свободную щель. Школа была небольшой, как обычный дом — старое приземистое здание, выцветшая жёлтая штукатурка, просторный двор с калиткой. У забора гордо стояла повозка — Коланьоши свято чтили традиции. Пара лошадей в яблоках косилась на бамперы, а возле них переминался жеребёнок с таким растерянным видом, словно его тоже привели в первый класс. Народу собралось немного. Хриплые динамики скрипели бодрой музыкой про первый звонок. Дети с цветами. Родители в выходных рубашках. Всё просто, по-деревенски.

Линейка почти началась. Сначала никто не понял, что происходит. Люди начали оборачиваться, вытягивать шеи.

Появился Аарон.

Верхом. На высоком гнедом коне. В парадной форме — прямой, как струна. И голос — громкий, командный:

— Дорогу! Дайте дорогу!

Толпа зашепталась. Расступилась.

У калитки появилась маленькая белая пони. В цветах. А на ней — Эрива.

Аарон спешился и добавил, уже без пафоса, негромко:

— Ну же, люди... расступитесь.

Эрива приблизилась к калитке. В том самом пышном платье. Белое облако фатина накрывало спину пони, скрывая слабые ноги. За уздцы держал Пишта-бачи — спокойно, без суеты. Вторая рука вытянута к спине девочки, готовая в любой момент подхватить.

Роза шла позади, в тёмном платье, толкая пустую коляску. Каждый шаг давался ей с болью. Она шла, не отрывая от девочки глаз.

Эрива старалась смотреть спокойно.

Дети, её будущие одноклассники, застыли. Рты приоткрылись. Из толпы вышла девочка — Жока. Цыганка. Крупнее и старше остальных. Огромная копна чёрных кудрей.

Жока смело подошла прямо к морде пони, подняла глаза на Эриву: ухмылка, дерзкое непонимание.

— Ты кто, принцесса?

Эрива набрала воздуха.

— Я... — начала она твёрдо.

И тут всё рухнуло.

Заученные слова сдуло ветром. Реальность ударила в грудь: десятки глаз, тишина, высота, живое животное под ней. Дрожь прорвалась. Пальцы вцепились в поводья до синевы. Пони переступила, почувствовав страх седока.

— Я жила на небе... — голос сорвался в жалкий писк.

Эрива качнулась.

— Я летать... — слёзы брызнули горячо, стыдно.

Роза дёрнулась вперёд, сердце оборвалось. Ей захотелось схватить Эриву, накрыть пальто, унести, спрятать от этих глаз: «Я же говорила... моя маленькая...»

Но Эрива, давясь слезами, выкрикнула:

— Я хочу дружить... спустилась с неба...

Она всхлипнула, нога соскользнула в стремени, руки ухватились за гриву.

— Если поможете... мы будем дружить... если я коснусь земли... могу умереть.

Тишина стала ватной. Здесь не произносили таких слов. Жока смотрела долго. Внимательно. Без жалости. Потом протянула руку и погладила пони по морде — уверенно, по-хозяйски. Второй рукой тут же, не глядя, перехватила поводья:

— Дай сюда.

Обернулась к взрослым:

— Csókolom, Пишта-бачи. Csókolom, Роза-нени.

Роза выдохнула и почувствовала, как слабеют колени. Жока снова посмотрела на ревущую Эриву. И вдруг рассмеялась — широко, по-настоящему.

— Что, не нашлось тут принца для принцессы? Самой ехать пришлось?

Они встретились взглядами. Эрива шмыгнула носом. Сквозь слёзы проступила робкая улыбка. Жока подошла вплотную, взявшись за стремя. Наклонилась и шепнула — только для неё:

— У нас в школе никто ещё не умирал, дурёха.

Потом повернулась к Розе, которая всё ещё держалась за ручки коляски мёртвой хваткой. Жока кивнула на кресло — деловито, без сюсюканья:

— Она тут сидит?

И уже командным тоном, к Пишта-бачи:

— Давайте сгружать вашу принцессу. А то линейка кончится

Эрива уронила голову на холку пони. Она улыбалась Жоке сквозь слёзы, и те мгновенно исчезали в мягкой шерсти.

Остров свободы

Октябрь 2017 года.

Про белую пони в школе говорили неделю. Потом разговоры кончились — и осталась обычная школьная жизнь.

Эрива стала наблюдателем.

Её парта стояла в самом конце класса, у окна. Этот пустой стол без стула, к которому она подкатывала на кресле, превратился для Эривы в её собственный остров. Здесь никто не нависал над ней плечом, не заглядывал в тетрадь, не дышал в шею. Здесь она могла видеть класс целиком — и при этом оставаться почти невидимой.

Из своего угла Эрива ловила всё: затылки, списывания, записки, пинки под партами, тихие обмены жвачкой, шёпот и смешки.

Дети быстро перестали на неё коситься, хотя поначалу ворчали. Первую неделю в проходах слышалось недовольное цоканье: нужно было убирать рюкзаки с пола, отодвигать стулья, поджимать ноги, чтобы Эрива могла проехать.

Но к октябрю это стало автоматическим.

Никто больше не возмущался — просто, заслышав характерный скрип шин, одноклассники машинально подтягивали лямки рюкзаков или отдёргивали ступни, даже не поднимая головы. Дорога для Эривы всегда оставалась чистой.

Эрива почти не разговаривала. Но когда в классе наступала та самая звенящая тишина — момент, когда учитель задаёт вопрос и лес рук внезапно исчезает — Эрива действовала.

Она не тянула руку всем телом, как отличники с первой парты. Она делала резкое короткое движение: выбрасывала вверх два пальца — V. Привычный для всех жест готовности отвечать, который ей давался с большим трудом. Учитель кивал ей.

Её ответы были верными, но странными. Она говорила книжным языком. Её знания были стерильными, добытыми из энциклопедий и упражнений, а не из жизни. Иногда она додумывала — строила логические цепочки там, где другие просто знали факт, услышанный дома или на улице.

— Откуда она это знает? — иногда слышала она шёпот мальчишек.

В их голосе не было зависти, только настороженность.

Учителя не жаловались. Когда Роза приходила в школу, разговоры с классным руководителем были короткими и сухими.

— Учебному процессу не мешает, — говорили педагоги, не поднимая глаз от журнала. — Сидит тихо. Потенциал войти в программу есть.

Всё это звучало слишком ровно и безлично. Для Розы этого было достаточно. Главное — не выгнали.

Но больше всего Эриву беспокоила Жока.

Эта девочка была стихией. На переменах Жока была везде: громко смеялась, запрокидывая голову так, что тряслась её чёрная грива. Она могла дать подзатыльник мальчишке, который её задел, и тут же полезть в драку. Она была королевой физического мира — мира мяча, беготни, пота и криков.

Иногда посреди этого хаоса Эрива ловила на себе её взгляд. Жока сидела, грызла кончик карандаша, превращая дерево в щепки, и смотрела.

Не зло и не насмешливо — серьёзно. В такие секунды лицо Жоки вдруг становилось другим — тяжёлым, взрослым не по возрасту. Она смотрела на Эриву так, будто решала сложную задачу. Этот взгляд пугал Эриву до дрожи. Ей казалось, что Жока видит насквозь — видит её слабость, её «пластилиновые» ноги, спрятанные под партой. Эрива тут же отворачивалась к окну, делая вид, что изучает мокрые ветки клёна.

На физкультуру Эрива не ходила. Мир спортивного зала Дома культуры — резина, пыль, скрип подошв — был для неё закрыт.

Роза появлялась у класса всегда в одно и то же время. Строго по расписанию: после третьего урока. Всегда за две минуты до звонка, пока коридоры были пусты и никто не успевал пристать с разговорами.

— Собирайся, — тихо говорила она, выглядывая из-за двери.

Эрива послушно складывала тетради, чувствуя спиной тот самый серьёзный взгляд Жоки. Она уезжала домой, когда у других всё только начиналось: перемены, беготня, кружки, двор.

В один из таких серых будничных дней, когда Роза привычно катила коляску к выходу после третьего урока, её окликнули.

— Роза-нени! Подождите минуту!

Роза остановилась, внутренне сжавшись.

К ним быстрым шагом подошла молодая учительница. Роза знала её — она появилась в школе недавно. Она выглядела иначе, чем местные: джинсы, яркий шарф, живой цепкий взгляд.

— Добрый день, — учительница протянула руку. — Я Оршоя. Веду природоведение и немецкий.

Роза осторожно пожала руку.

— Здравствуйте. Мы спешим...

— Я ненадолго, — перебила Оршоя, глядя не на Розу, а на Эриву. — Я наблюдаю за ней уже месяц.

Она понизила голос, хотя коридор был пуст:

— Эрива намного сильнее, чем кажется, Роза-нени. Она не просто «сидит тихо». Она анализирует. У неё живой ум. Я работала в городе, в коррекционном центре. Я знаю, как это выглядит. У неё есть шанс не «присутствовать», а учиться по-настоящему.

Роза кивнула, стараясь выглядеть вежливой, но пальцы на ручках коляски стали крепче. В боку потянуло знакомой тупой болью.

— Спасибо. Мы стараемся.

— Нет, вы не поняли, — Оршоя шагнула ближе. — В следующем году я перевожусь в среднюю школу. Туда, где будут пятиклассники. Я могла бы взять Эриву под крыло. Подготовить её, подтянуть.

Она посмотрела на Розу с тем самым цепким любопытством.

— Только я одного не понимаю — Оршоя замялась, выбирая формулировку, но всё равно пошла дальше. — Что случилось? Почему такая глубокая амнезия? Какой у неё родной язык?

Взгляд Розы замер на зелёной табличке «Выход».

— Это травма, — сухо сказала она. — Врачи всё написали в карте.

— Но память она ведь возвращается? — Оршоя не отступала. — Она иногда...

Роза перебила резче, чем собиралась:

— Она многое забыла. Мы учим всё заново.

Она глубоко вздохнула.

— Спасибо за предложение, — сказала Роза, развернув коляску на выход. — Но нам пора. Обед. Таблетки.

— Роза-нени.

— Мы подумаем о будущем, когда придёт время. До свидания.

Оршоя замолчала, глядя на её измученное лицо.

Роза развернулась и быстро, почти бегом, покатила коляску к выходу, подальше от цепких глаз. Она уже почти толкнула тяжёлую входную дверь, когда сзади раздался голос. Громкий. Резкий.

— Vorsicht! Die Spinne! (осторожно! паук!)

Фраза Оршои прозвучала вдаль коридора, группе детей, выходящей с урока немецкого. Они несли бумажную фигуру паука.

— Macht sie nicht kaputt! (не сломайте его!)

Эрива дёрнулась так резко, что коляска качнулась. Она вскинула руки к голове, судорожно что-то стряхивая, вжимая плечи к ушам.

— Мама! Мама! — вскрикнула она, шлёпая ладонями по волосам.

Роза застыла. Коляска встала как вкопанная. Она отпустила ручки, шагнула вперед, перехватила ладони внучки и прижала их к своей груди.

— Тише тише, милая. Нет никакого паука. Всё хорошо.

Эрива тяжело дышала, испуганно оглядываясь. Роза медленно повернулась.

Оршоя стояла посреди коридора. Она не улыбалась. Лицо бледное, взгляд предельно серьёзный.

— Я не знаю, Роза-нени, какие тайны вы храните, — тихо сказала Оршоя. — Это не моё дело.

Пауза.

— Но это пугает меня.

Она выдержала взгляд Розы и добавила уже тише:

— Я просто помочь хочу. Правда.

Роза ничего не ответила. Она развернулась и вытолкнула коляску на улицу, в осеннюю сырость. Дверь захлопнулась за их спинами.

Какао

Конец октября выдался сырым.

Эрива сидела на пороге в проёме открытых гаражных ворот, укрывшись пледом от ветра. На коленях копошились крольчата. Было видно: стоит ей коснуться тёплого, хрупкого тельца — руки замирают. Дрожь растворяется в мягкой шерсти. Но стоит пальцам оторваться от тонкой, просвечивающей на солнце кожи ушей — тремор возвращается.

Эрива смотрела на пёстрый комок и думала.

«Как так? — размышляла она. — Папа чёрный, как уголь. Мама белая, как снег. А детки пятнистые. Будто кто-то смешал два куска пластилина — но не до конца. А кто-то получился чистым: только в маму или только в папу».

— Это как краска, — прошептала она крольчонку. — Вы просто смешались.

Но когда они рождаются, у них нет цвета. Они розовые, лысые, противные и одинаковые. Как дождевые черви. Взгляд Эривы скользнул к луже — на мокром асфальте беспомощно извивался толстый червь.

— А почему черви не становятся пушистыми? — спросила она сама себя.

Она вспомнила лето. Аарон показывал ей гусеницу — мохнатую, чёрную, с яркими пятнышками.

— Точно! — осенило её. — Гусеницы это просто взрослые черви. Они вырастают, надевают шубу и становятся бабочками. А этот этот ещё маленький и голый.

Ей нравилась эта мысль. Так было понятнее.

Грохот металла прервал её выводы. У угла магазина Жока сражалась со старой ржавой велосипедной стойкой, пытаясь засунуть колесо в узкий держатель. Она была серьёзной, злой, пнула стойку ногой — но, заметив Эриву, вдруг расцвела.

— Привет! — крикнула она, бросая велосипед как есть, прислонив к стене. — Так вот где вы обитаете?

Она подошла ближе, с любопытством разглядывая мрачное здание старой библиотеки и гараж под ним.

— Мы наверху живём, — Эрива кивнула на окна под крышей. — Я и мама.

— Мама? — переспросила Жока, вспомнив Розу, но быстро переключилась: — Что делаешь? О! Прикольные кролики. Можно?

— Да, — Эрива протянула ей плоскую подушку, на которой сидел самый пятнистый малыш.

Жока присела на корточки, осторожно погладила зверька грубым, обветренным пальцем.