Вода и глина

— Ты знала, что гусеницы — это взрослые черви? — вдруг спросила Эрива, не меняя тона.

Жока поперхнулась, посмотрела на неё с удивлением, но спорить не стала.

— Ну допустим. И что?

Эрива гладила кролика и смотрела на смуглую руку Жоки, резко контрастирующую с белой шерстью.

— А ты... — начала она, глядя Жоке прямо в лицо. — Почему твоя кожа тёмная? Ты летом много загорала? Или твои мама и папа ну смешались?

Она спросила это так же просто, как спрашивала про кроликов. Жока замерла, насупилась, но только хмыкнула.

— А тебя, я смотрю, тоже подкрасить не мешало бы, — отрезала она. — Как моль бледная. Краски не хватило?

Эрива задумалась.

— Наверное, — согласилась она.

Жока фыркнула и тут же переключилась:

— У тебя комната есть?

— Угу.

— Своя?! — Жока аж подпрыгнула. — Отдельная?

— Ну да...

— Покажиии! — взвизгнула она. — У нас с братом вечный бой, а тут своя! Класс!

Эрива сунула кролика в переноску и щёлкнула задвижкой. В голове шумело от восторга: к ней пришли. Прямо сейчас.

Она сидела на низком пороге гаража — на подушке, расслабилась, забылась. Руки взлетели вверх сами. Мгновенно. Инстинктивно. Эрива замерла с поднятыми к Жоке руками. Та шарахнулась назад, чуть не сбив велосипед.

— Ты чё? — вытаращила глаза. — Обниматься лезешь?

У Эривы свело в животе. Руки обмякли и упали на колени. Она спрятала ладони между колен, вжала голову в плечи.

— Нет... — прошептала она в пол. Уши пылали. — Ничего. Я я встать хотела.

Секунда тишины.

Жока смотрела на неё сверху вниз.

А потом вдруг скрючила пальцы, вывалила язык набок и скособочилась.

— Ы-ы-ы... — замычала она, волоча ногу к Эриве. — Встать хотела мозги Мне нужны твои мозги

Эрива фыркнула, не поднимая головы.

— Зомби? — буркнула она, улыбаясь в коленки.

— Ага. Восстание в гараже! — Жока перестала кривляться, подошла вплотную, жёстко подставила плечо. — Хватайся, «ходячая». На ручки не возьму, надорвусь. Так дотащим.

Эрива вцепилась в рукав её куртки. Рывок — и она на ногах. Шатко, но стоит.

— Погнали, — скомандовала Жока, подталкивая её к подъезду.

Лестница была крутой. Они карабкались вверх — Эрива почти висела на локте Жоки, переставляя ватные ноги. Жока кряхтела, тащила, но каждый раз, когда Эрива спотыкалась, закатывала глаза:

— Мозги-и-и...

И они хохотали, эхом отдаваясь в пустом подъезде. На последней ступеньке обе выдохнули. Жока вытерла лоб рукавом, отдышавшись. Потом посмотрела на Эриву внимательнее — уже без смешков:

— Слушай а как бы ты поднялась, если б меня не было?

Эрива поправила куртку, опираясь о стену.

— Бабушка она вышла ненадолго. Обычно помогает.

Жока кивнула, изнутри вытолкнув языком бугорок на щеке.

Они вошли в квартиру.

Эрива тут же пересела в домашнюю коляску — лёгкую, манёвренную, без громоздких ручек сзади. Она крутанулась на месте с идеальной точностью, и голос стал деловым:

— Какао будешь? С молоком?

Не дожидаясь ответа, Эрива рванула на кухню. Бесшумно, как тень, проходя в миллиметре от углов мебели. На повороте привычно приподняла передние колёса — разворот «на дыбах». На кухне яростно заревел электрический чайник, заглушая тишину.

— Жока? Тебе сахара сколько? — крикнула Эрива, не оборачиваясь.

Жока не ответила.

Она стояла посреди гостиной и осматривалась. В её глазах не было привычной насмешки. Она подошла к огромным окнам — в пол — за которыми лежало село и мокрые холмы Мечека. Провела ладонью по спинке кожаного дивана — осторожно, будто боялась оставить след. Коснулась тяжёлой бархатной белой шторы.

В квартире пахло чистотой, деревом и чем-то неуловимо «городским». От той шумной Жоки ничего не осталось. Она сжалась и повернулась к Эриве. Тяжёлый, пустой взгляд. Эрива замерла с банкой какао в руках. Внутри шевельнулся страх:

«Что не так? Сейчас уйдёт. Ей скучно. Или я сделала что-то не то?»

Чайник щёлкнул и отключился.

— Ты че-го? — осторожно спросила Эрива. Голос дрогнул.

Жока не ответила. Она посмотрела на свои пыльные кроссовки — и на чистый ковёр.

Эриве нужно было срочно перебить тишину. Удержать её.

— Моя комната наверху! — выпалила она, показывая на лестницу в углу. — Пойдём?

Жока вскинула голову. Брови поползли вверх.

— У вас верх есть?

— Да! — Эрива облегчённо выдохнула. — Там комната мамы и моя

Жока присвистнула.

— Двухэтажная квартира обалдеть. Ну показывай свои хоромы, принцесса.

Эрива выскользнула из коляски у подножия лестницы.

Она стала подниматься вверх на руках. Пальцы уверенно находили перила, ладони цеплялись за край ступени, и тело подтягивалось следом — быстро, без лишних остановок.

Жока шла следом — медленно. Она старалась не наступать на плоские подушки, разложенные вдоль стены. Видела, как под тонкой кожей на руках перекатываются мышцы, и отводила взгляд в сторону.

Наверху их встретила тишина.

Здесь не было коляски. Не было поручней. Не пахло лекарствами. Это была просто комната.

Жока остановилась на пороге, огляделась — и руки тут же зажили собственной жизнью. Она провела ладонью по столу. Взяла стеклянный шар, встряхнула — внутри закружился снег. Поставила обратно. Щёлкнула ручкой. Пробежалась пальцами по клавишам компьютера, как по пианино. Подошла к окну-скворечнику, приподнялась на цыпочки и прижалась носом к стеклу.

— Высоко... — выдохнула она.

Потом заметила порядок: карандаши по цвету, книги по росту, ни одной случайной вещи. Она взяла с полки фарфоровую фигурку, повертела — и аккуратно поставила в тот же пыльный круг.

И тогда увидела кровать. Огромную. Застеленную покрывалом без единой складки.

Жока подошла и, не разуваясь, с размаху шлёпнулась на неё спиной. Растянулась «звёздочкой», утопая в матрасе.

— О-о-о... — протянула она. — Ты сама тут спишь?

Эрива сидела на ковре, подтянув колени.

— Да, — сказала она не сразу. — Сама.

Жока хмыкнула:

— На такой... — она поискала слово, — здоровенной.

Она уставилась в белый потолок. Ровный. Сухой.

— А я с братьями, — добавила Жока уже тише. — В одной комнате. Сёстры мелкие в соседней, но орут так, будто у нас живут. Всё время кто-то плачет. Спорит. Или телек орёт Вечно шумно.

Эрива слушала, не перебивая.

Жока повернулась на бок и начала медленно закручиваться в покрывало. Уткнулась лицом в подушку.

— Пахнет — глухо сказала она. — Хорошо.

Пауза.

— У тебя есть братья? Или сёстры?.. — спросила Жока почти шёпотом.

Ответа не было. Жока пошевелилась, удобнее устраиваясь, и вдруг добавила — без интонации, будто случайно:

— Откуда ты такая взялась

Она закрыла глаза. Эрива смотрела на Жоку и открыла рот, чтобы сказать что-то — и не сказала.

Потом всё-таки прошептала:

— Какао.

Жока не отреагировала.

— Какао — повторила Эрива чуть громче, осторожно. — Остынет.

Жока вздохнула и медленно вынырнула из покрывала.

— Угу... Пойдём.

Спускались уже не так весело, и в прихожую они вышли ровно в тот момент, когда щёлкнул замок.

Дверь открылась, и в дом вошла Роза — с холодом на плечах и тяжёлыми сумками в руках. Шапка покосилась, лицо было уставшее. Она сделала шаг — и остановилась.

В прихожей стояла чужая девочка. В грязных кроссовках. А рядом — Эрива, ещё на полу, не успев пересесть в коляску.

— Csókolom, — буркнула Жока и тут же замолчала.

Роза молчала тоже. Её взгляд скользнул по серванту, по обуви, по лицу девочки и только потом — к Эриве.

Эрива поспешно заговорила, сбиваясь:

— Это Жока... она просто зашла... мы наверху... я хотела показать... мы какао...

Роза прикрыла глаза на секунду.

— Обувь сними здесь, — сказала она тихо. — И недолго.

Жока стянула кроссовки и поставила ровно, без лишнего звука. Опустив тяжёлые сумки на пол, Роза так и осталась стоять, не выпуская ручек и не отрывая взгляда от девочек.

Эрива потянулась к коляске — неловко, быстро. Пересела и выпрямилась.

— Я сама сделаю, — сказала она слишком бодро. — Пойдём на кухню.

Жока кивнула и пошла следом.

Роза осталась в прихожей на секунду дольше, с рукой на ручке сумки.

Укулеле

Ноябрь — Декабрь 2017 года.

Дни пошли по школьному расписанию.

Жока всё чаще приводила Эриву из школы, иногда пропуская свои последние уроки. Она делала это буднично, как само собой разумеющееся. Роза видела это в окно. Но она не выходила ругаться. Она не хотела спрашивать о странной дружбе, которая складывалась у неё на глазах.

После настоящей, шумной деревенской школы у Эривы открывалась школа виртуальная. Она садилась за ноутбук. Там, на экране, существовал другой мир — альтернативная школьная программа, немецкий язык, учителя-аватары и голоса из динамиков, звучащие ровно и стерильно. Эрива делала уроки и жила этим вторым расписанием.

Жока в это время часто была рядом. Она приходила, падала на застеленную кровать Эривы прямо в одежде и затихала. Она просто спала. Или лежала с закрытыми глазами, не двигаясь. В комнате стояла тишина, нарушаемая только стуком клавиш и ровным дыханием спящей цыганки. Эрива делала уроки, а Жока просто лежала рядом.

И всё чаще на кухне, за обеденным столом, появлялась третья тарелка. Сначала — как случайность. Потом — как привычка. Роза молча ставила прибор. Жока молча ела — аккуратно, стараясь не крошить на скатерть, теряя свою уличную развязность в стенах этого дома. Но стоило ей выйти за порог — и она снова становилась прежней. Жока выкатывала велосипед, натягивала капюшон и снова становилась собой — дерзкой, резкой, неуловимой. Звенел велосипедный звонок, и она уносилась в лабиринт деревенских улиц.

Стала приходить и Оршоя — та самая молодая учительница. Она звонила в дверь уверенно. С порога здоровалась с Розой сухо, вежливо, но без тепла:

— Добрый день. Я к девочке.

Они закрывались в комнате или сидели в гостиной. Роза, делая вид, что занята на кухне, иногда слышала, как смеётся Эрива — коротко, живо. Роза старалась прислушиваться, ловить обрывки фраз, но Оршоя говорила так тихо, что до кухни долетал только смех.

Уходя, Оршоя всегда задерживалась в прихожей. Одевалась быстро, по-городскому: накидывала шарф, брала сумку. А потом смотрела на Розу. Прямо. Без осуждения, но с выжиданием. Иногда вместо дежурного «до свидания» говорила спокойно, глядя в переносицу:

— Роза-нени, я всегда готова к диалогу. Если вы решитесь.

Роза молча открывала ей дверь.

Когда ударили первые морозы и выпал снег, логистика изменилась. Если Оршоя могла, она забирала Эриву утром прямо у здания старой библиотеки. Эрива выходила на крыльцо, укутанная в шарф, и спокойно ждала. Не суетилась, не высматривала бабушку. Она знала: машина будет.

У Оршои был старенький минивэн — тёплый, пахнущий духами и стеклоочистителем. В него легко помещались и рюкзак, и сменная обувь, и коляска. Они быстро грузились и уезжали. Минивэн разворачивался и увозил Эриву в школу. Роза оставалась у окна — смотрела им вслед, чувствуя, как что-то уходит из-под её власти.

***

В комнате сгущались сумерки.

Жока лежала на спине, вытянув руку с телефоном вверх. Экран мигнул и погас.

— Всё, — сказала она. — Сдохла батарея.

Рука упала на покрывало. Эрива лежала рядом. На подушке перепутались жёсткие тёмные кудри и светлые пряди. Эрива отложила книгу и повернула голову. В тишине слышно было только, как мокрый снег шуршит по стеклу мансардного окна.

— Жока, — тихо позвала Эрива.

— М?

— Почему ты подошла тогда? В школе.

Жока не ответила сразу. Она смотрела в потолок, и лицо её медленно лишалось привычной расслабленности.

— Бабушка, — наконец произнесла она.

— Что?

— Моя бабушка. Она меня любила больше всех. Мать вечно орала, а она жалела.

Жока повернулась на бок, глядя Эриве в лицо:

— Она мне однажды сказала: «Слушай, кичи. Если увидишь девочку на белой лошади, и она протянет руку — хватай. Не думай. Просто хватай. Иначе удача от тебя уйдёт».

Эрива замерла с широко открытыми глазами.

— Девочку на лошади? — переспросила она. — Откуда она знала?

— Откуда я знаю? — Жока пожала плечами. — Болтала всякое. Старая была.

Она помолчала, разглядывая молнию на кофте Эривы.

— Она умерла потом... Сердце встало.

У Эривы внутри похолодело. «Таблетки. Сердце». Она вспомнила Розу. Как та в последнее время замирает посреди кухни, прижимая ладонь к боку. Как дышит тяжело, со свистом, когда думает, что её не видят.

— Мне жаль, — шепнула она.

Жока вдруг резко села.

— Да ладно. Давно было. Она странная была, вечно со своими бутыльками и травами.

Она спрыгнула с кровати, натягивая кроссовки.

— Я пойду. Темнеет.

Уже в дверях, не оборачиваясь, она бросила:

— Знаешь?

— Что?

— Ладно... Не важно.

И вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

С тех пор она то пропадала на несколько дней, то приходила снова — как будто этот дом был для неё местом, куда можно прийти, отогреться и снова исчезнуть.

Декабрь приближался к Рождеству. Улицы становились тише, окна — ярче, а в их квартире всё чаще пахло не лекарствами и бумагой, а камином, какао и чем-то похожим на праздник.

***

Декабрь 2017 года. Канун Рождества.

— Что у тебя в адвент-календаре было? — с азартом спросила Жока, болтая ногами.

— Киндер... А ты уходишь скоро? — Эрива сидела на полу, в кольце из разбросанных тетрадей.

— Ещё нет, если Роза-нени не выгонит Так что внутри? — не унималась Жока.

— Вот, — Эрива протянула ей маленькое жёлтое пластиковое яйцо. — Я не смогла открыть. Пальцы скользят.

Жока даже не задумалась. Она ловко, одним движением большого пальца вскрыла капсулу и высыпала игрушку Эриве на ладонь.

— Тю, ерунда сборная. Но хоть шоколад съела?

— Ага.

Жара в комнате стояла плотным облаком. Роза внизу растопила камин на полную мощь.

В колонках пел юный, девичий голос — живой, дерзкий, требующий сложного финала. Эрива и Жока подпевали. Они не знали точных слов, да это было и не важно. Они выкрикивали свою версию английского — смешную, ломаную абракадабру.

— Хей! Хей! Ю-ю! Ай вонт ту би ё гёрлфренд! — орала Жока, прыгая на кровати и используя пенал как микрофон.

Эрива смеялась, пытаясь попасть в ритм. Их выдуманные строчки путались, налезали друг на друга и слипались в один ком хохота.

А потом плейлист сменился. Резкий переход. Гул басов ушёл, зазвучала спокойная гитара. Эрива притихла. Улыбка медленно сползла с её лица. Она очень любила эту песню — однажды читала перевод. Когда песня закончилась, Эрива нажала повтор. И ещё раз.

Жока, уткнувшаяся на кровати в телефон, вдруг возмутилась:

— Блин, мы третий раз её слушаем.

— Эта песня про меня, — тихо сказала Эрива. — Там поётся: «Кого волнует, если погаснет ещё один огонёк? Меня волнует». Это то, что я делаю каждый день. Чтобы не погаснуть.

— Что мы делаем? — фыркнула Жока. — Мы дурака валяем. В телефонах сидим. В школу эту дурацкую ходим.

— Может быть... — пробормотала Эрива.

Жока отмахнулась, перевернув страницу:

— И вообще, хватит его крутить. Он умер.

Эрива замерла. Ручка зависла над тетрадью, оставив кривой след.

— Как умер? — спросила она. — Кто?

— Ну, певец этот. Летом ещё.

— Это неправда, — голос Эривы дрогнул. — Он поёт. Вот же.

— Ну поёт, — Жока пожала плечами. — Это типа, запись. А сам он того. Суициднулся, короче...

Эрива вскинула голову и посмотрела на колонки, из которых лился тёплый, родной голос.

— Не понимаю... — прошептала она. — Зачем?

Жока села, отложив телефон.

— Кто ж их разберёт, богатых. Взял и выключился. Говорят, депрессия.

Эрива посмотрела на свои руки, которые даже «Киндер» открыть не могут.

— Это несправедливо, — протянула Эрива. — Он не должен был.

Жока хотела что-то ответить, но снизу донёсся громкий голос Розы:

— Девочки! А ну спускайтесь! Езушка прилетел!

Эрива и Жока переглянулись и рванули вниз.

В тёмной гостиной, по углам, дрожали слабые огоньки. А на последней ступеньке вспыхнула ёлка.

Возле неё, в праздничной жилетке, неуклюже стоял Пишта-бачи, сияя как начищенный таз. Рядом топтался Аарон в парадной рубашке, поглядывая на часы и поджимая пальцы ног от холода.

— С Рождеством вас, дамы! — прогудел Пишта-бачи. — Езушка с ангелами тут кое-что оставил. Ну, чего застыли? Налетай!

Эрива сорвалась первой. Она въехала в гостиную, маневрируя между креслами, прямо к ёлке.

Жока осталась у лестницы, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь войти в этот семейный круг света. Под ёлкой лежали коробки, обёрнутые в блестящую бумагу. На каждой — бирка с именем. Эрива быстро выхватывала глазами надписи: «Роза», «Аарон», «Пишта». Свои она подгребала к себе, жадно складывая на колени. Роза стояла у камина. Она посмотрела на Жоку, застывшую в тени — строго, по-хозяйски.

— А ты чего стоишь? — скомандовала она. — Иди. Ищи. Там и твоё есть.

Жока повернула голову. Глаза расширились.

— Мне?.. — тихо, с недоверием спросила она.

— Тебе. А ты что думала, Езушка про тебя забыл? Он всех видит, — проворчала Роза, скрывая улыбку. — Иди, пока Эрива всё не утащила.

Жока вышла из оцепенения. Неловко, боком, она подошла к ёлке, опустилась на колени и нашла небольшой свёрток с надписью «Жока».

Она держала его в руках бережно, не спеша рвать бумагу, в отличие от Эривы. Роза всунула ей в руку маленькую шоколадку и повернулась.

— Пишта, — Роза протянула свёрток старику.

Глаза Пишты-бачи увлажнились. Он смотрел на Розу долго, не сразу взяв свёрток.

— Аарончик, это тебе.

Комната наполнилась шуршанием, треском бумаги и смехом.

— Это вам, Роза-нени, — неожиданно сказал Аарон, протягивая красивую коробку. — Я дождусь, пока Ривка распакует, и побегу к своим.

Роза растроганно прижала подарок к груди.

— Спасибо, сынок...

Вдруг Эрива ахнула. Она сорвала бумагу с самого большого, странной формы свёртка.

— Что это? Гитара? — удивилась Жока, заглядывая через плечо.

— Это укулеле...

Она подняла глаза. Роза стояла спокойно, но Аарон... Аарон улыбался. Он подошёл ближе и присел на корточки перед девочкой.

— Это не игрушка, Эрива. Это настоящий инструмент.

Он коснулся струн.

— Ты же всё время слушаешь музыку. Хватит только слушать. Попробуй её делать.

Аарон посмотрел на её слабые, дрожащие руки.

— Струны нейлоновые, мягкие, но прижать придётся сильно. Пальцы будут болеть. Сначала будет не получаться.

Он объяснял неспешно, терпеливо.

— Но если сможешь взять аккорд — это будет твой звук. Поняла?

Она попыталась прижать струну к ладу. Палец соскользнул — не хватило силы — звук вышел глухим. Эрива закусила губу, чувствуя на себе взгляд Аарона. Он ждал.

Она ещё раз прижала струну левой рукой. Изо всех сил. А правой провела по ней большим пальцем. Триньк. Чистый звук.

Аарон выдохнул и хлопнул себя по коленям, поднимаясь.

— Во. Работает.

Он подмигнул ей.

— Ладно. Я побежал. Меня ждут. С Рождеством!

Он поцеловал руку Розе, хлопнул по плечу Пишта-бачи и быстрым шагом вышел в коридор.

Эрива смотрела ему вслед, прижимая укулеле к груди.

Качели

Май 2018 года.

За школой, в тени старых каштанов, пряталась небольшая детская площадка.

Старые круглые качели-гнездо, натянутые на толстых тросах, были штабом. В эту плетёную чашу можно было завалиться вдвоём и смотреть на небо сквозь сетку ветвей.

Девочки лежали валетом. Эрива лениво гладила живот и щурилась в голубой просвет между ветками. Жока первой это заметила.

— У тебя там кто-то завёлся? — она приподнялась на локте. — Что ты там пальцем щупаешь?

— Не знаю... — задумчиво ответила Эрива. — Просто думаю.

— О пупке, что ли?

— Ага. Вдруг мы сначала на деревьях растём. Растёшь на ветке, потом она не выдерживает — шмяк. А пупок остаётся, как хвостик от вишни.

Жока фыркнула, но уже не так весело.

— Дурочка... — протянула она. — Что ты такое несёшь?

— Мама однажды сказала, что я с дерева упала. — Эрива потрогала шрам на шее. — Вот я и думаю может, правда. Перезрела, сорвалась — и вот. Смотри, тут ещё один след. Значит, я вообще на двух ветках держалась. И треснулась головой.

Жока перестала улыбаться совсем. Перевернулась на бок, лицом к ней.

— Ты сейчас прикалываешься? Не знаешь, откуда дети берутся?

— Конечно, знаю, — Эрива смущённо улыбнулась. — Я просто хочу понять, откуда я вообще взялась. Не в книжке. А у себя.

Качели тихо скрипнули.

— Ты про то, что ничего не помнишь? — осторожно спросила Жока.

— Помню... Иногда как будто вижу себя со стороны. Вот я смеюсь, глажу котёнка или бегу. Но будто не я, — Эрива посмотрела на свои ноги. — Мама говорит, что это фантазии. Из-за травмы...

Жока поёжилась.

— А самое первое что помнишь?

Эрива закрыла глаза, обхватив бёдра.

— Помню, как будто я под водой. Тёплой. А вокруг шум, как от газа на плите. Если я это помню, значит, я там уже была, да? Только когда пытаюсь вспомнить, как будто меня внутри зажимает...

— Бе... — Жока дёрнула коленями. — Капец у тебя бардак.

— Ага, — Эрива невесело усмехнулась. — Все думают, память — это просто взял и вспомнил. А у меня не так. Спросят что-то обычное — а у меня внутри уже всё плывёт, шумит, тошнота. Я ещё вопрос не поняла, а тело уже испугалось.

Жока долго молчала, переваривая.

— И поэтому тебя иногда так «кроет»?

— Наверное.

По дороге прогремел трактор, притащив за собой едкий, душный шлейф. Девочки переглянулись, морща носы. Где-то за школой орали мальчишки и гоняли мяч.

Жока ковырнула ногтем толстый трос.

— А ты вообще откуда? По-настоящему.

— Говорят, меня в ящике привезли. Ну, в таком прозрачном. Я смотрела в интернете — такие бывают.

— Серьёзно? И тебя сюда...

Эрива подтянулась на локтях и посмотрела на Жоку широко открытыми глазами.

— А как ещё?

Жока застыла, отводя глаза:

— Не ну понятно. Но родители?

Эрива провела пальцем по тросу.

— В смысле? Есть мама. Просто у нас всё странно. Она меня ждала долго.

Жока кивнула, хотя явно не очень понимала.

— А ходить почему так не очень?

— Мозг побился. Я с руками могу договориться, а с ногами не очень. Я не всегда чувствую, где они... ну, в пространстве. И когда они коснутся земли.

Жока тихо хмыкнула, но уже без смеха.

— Жесть...

— Угу.

Они помолчали. Качели чуть раскачивались.

— А ты о чём мечтаешь? — вдруг спросила Жока. — Ну по-настоящему. Дальше-то что?

Эрива долго смотрела в листву.

— Чтобы мир не казался таким громким и ярким. И чтобы я сама всё могла. Без всех этих штук. Как нормальные люди.

Жока шмыгнула носом.

— Нормальная мечта. Не тупая.

Эрива повернула голову и улыбнулась краем рта.

— А у тебя?

— Я пока не придумала, — буркнула Жока и ткнула её локтем в бок. — Но ты всё равно дурочка. Дети на деревьях...

— Сама ты с дерева упала, — фыркнула Эрива.

Качели продолжали медленно раскачиваться. Весенний свет ложился им на лица ровно и спокойно.

Скрипнули колёса по гравию. Голос Оршои раздался звоном:

— Подъём, банда! Роза-нени с ума сходит, как всегда. Эрива! У тебя комиссия, пятый класс на носу, помнишь?

Эриву обдало холодом. Она забыла. Комиссия сегодня решит.

— Спокойно. Сейчас я тебя соберу, — буркнула Жока, натягивая кроссовки.

— Сейчас я её привезу! — крикнула она в сторону парковки.

— Ты тоже едешь, — отозвалась Оршоя, стоя у открытой двери минивэна. — Ты ведь не будешь вечно в четвёртом классе сидеть? — она выдержала паузу. — Шевелитесь, звёзды.

Жока подкатила Эриву к машине.

Щёлкнули замки. Сдвижная дверь минивэна поехала влево, закрывая в салоне ноги Эривы и коляску, которую придерживала Жока.

Дверь захлопнулась.

Два года спустя. Март 2020 года.

Скрежет колёс по асфальту. Машина встала.

Сдвижная дверь минивэна поехала вправо, впуская холодный мартовский воздух.

Из салона одновременно появились ноги.

Первой на асфальт спрыгнула Жока. Она вытянулась, угловатость сменилась подростковой резкостью, джинсы были модно порваны на коленях.

У порога выпрямилась Эрива. Одной рукой она держалась за ручку двери, второй уверенно достала из багажника сложенную коляску: новая, активная, белоснежная. Вся в наклейках и ленточках.

Эрива рывком разложила её — щёлк! Движения были быстрыми, сильными. Она достала из салона потёртый старый рюкзак и жёсткий футляр с укулеле, привычно закинув их на спинку кресла. И тут же села.

— Спасибо, Оршоя! — бросила Эрива.