Вода и глина

— Сколько ей полных лет?

— Одиннадцать. Исполнилось в сентябре.

— Мы обнаружили кровь. У девочки началась менструация. Первая. Менархе.

Роза открыла рот, но не смогла издать ни звука.

— Это гормональный взрыв, — продолжил врач будничным тоном. — Для поврежденного мозга пубертат — это шторм. Гормональная буря. Гормоны снизили судорожный порог. Мозг просто «коротнуло».

Он вздохнул.

— Она проснётся. Но, возможен регресс, перепады настроения, агрессия. Готовьтесь.

Врач ушел, а Роза осталась сидеть в коридоре, глядя на пустую стену. Она поняла: детство кончилось.

Визит

Эрива пришла в себя через двое суток в палате неврологии в Пече. Роза сидела рядом, сжимая в руке маленькую фигурку Золотого Пони, которого захватила из дома как талисман. Она ждала.

Ресницы дрогнули. Эрива открыла глаза.

Роза подалась вперёд, глотая слёзы облегчения:

— Девочка моя... Вернулась.

Эрива смотрела на неё. Взгляд был долгим, тяжёлым, расфокусированным. Словно она пыталась вспомнить, кто эта женщина и почему здесь так пахнет лекарствами.

Потом её взгляд опустился на руку Розы. На золотую фигурку.

— Смотри, кто тебя ждал, — Роза попыталась улыбнуться, протягивая игрушку. — Эльза. Она скучала.

Эрива медленно, с видимым усилием подняла руку. Пальцы были слабыми, но уже не дрожали тем мелким тремором, что раньше. Она взяла пони. Роза затаила дыхание, ожидая привычного «иго-го» или улыбки. Эрива поднесла игрушку к лицу, потрогала пластиковую гриву. Её лоб наморщился, а в глазах появилось странное, пугающее недоумение, будто она смотрит на пони впервые.

— Не зи-ва-я. Хо-лод-на-я, — тихо, еле ворочая непослушным языком, выдавила она.

— Что? — не поняла Роза. — Ну конечно, это же игрушка, но мы сейчас...

Эрива разжала пальцы. Пони беззвучно скатился на больничное одеяло.

— Я устала, — сказала она тусклым голосом.

Она отвернулась к стене, натянув одеяло до подбородка.

Роза так и осталась сидеть с протянутой рукой. Золотой Пони лежал на постели — кусок яркого, ненужного пластика на фоне ссутулившейся под одеялом фигуры. Роза молча взяла игрушку и бросила её в сумку. Пластик сухо стукнул о дно. На больничной койке перед ней лежал чужой, уставший подросток.

Дыхание Эривы выровнялось, она глубоко уснула. В палате стало тихо.

Вдруг эту тишину нарушил шорох. Не в палате — на пороге. Тень упала на кафельный пол, перечеркнув полосу света. Роза медленно повернула голову.

В дверном проёме стоял мужчина. На плечах был небрежно накинут одноразовый синий халат. Но Роза смотрела не на халат. Она смотрела на его левую руку. Рука висела вдоль тела плетью, в чёрной кожаной перчатке.

Он не вошёл. Остался стоять у косяка, глядя на спящую Эриву. В его взгляде была смесь ужаса и боли.

— Schläft sie? (Она спит?) — спросил он тихо.

Роза кивнула. Немецкий язык прозвучал здесь как код доступа к их общему прошлому.

Она вышла к нему в коридор, плотно прикрыв дверь.

— Ja, — ответила она. — Зачем ты приехал, Эрик?

— Я знаю про тебя, Роза, — сказал он прямо, глядя ей в глаза.

Роза не вздрогнула.

— И что? Приехал проверить, скоро ли освободится место опекуна?

Эрик поморщился.

— Не язви. Ты знаешь, мы не можем её забрать. — Он коротко посмотрел на своё отражение в тёмном стекле больничной двери. — Лиора она только начала приходить в себя. Малышка Хава растёт.

Роза почувствовала укол в сердце.

— Хава?

— Если Эрива вернётся в тот дом — Эрик снова метнулся взглядом к стеклу, будто пытался увидеть там не себя, а лицо девочки. — Лиора она видит в ней... Она сойдёт с ума.

— Хава, значит... Жизнь за смерть? — съязвила Роза.

— Ты не хирург, а я не на твоём столе. Не нужно резать меня, Роза.

Он оглядел пустые коридоры больницы.

— Я знаю, что Лиора... — глухо сказала Роза. — Я не верну её вам. Никогда.

— Вот поэтому я здесь, — сказал Эрик и здоровой рукой достал из внутреннего кармана плотный конверт. — Это бумаги. На случай твоего ухода. Два экземпляра. Один — тебе.

Он протянул ей листы.

— Здесь прописано всё. Распорядитель — адвокат... — Он посмотрел на закрытую дверь палаты. — Это лучшее, что я могу для неё сделать.

Роза взяла бумаги, не листая. Только сжала сильнее, чтобы не дрогнули пальцы.

— Ручка есть? — спросила она.

Эрик протянул дорогую, тяжёлую ручку.

Роза прижала лист к холодному подоконнику коридора. Боль в боку пульсировала, напоминая, зачем она это делает. Она поставила подпись быстро, не давая себе времени подумать лишнее — под немецким текстом, ровно там, где нужно.

— Спасибо, — тихо сказал Эрик, убирая конверт.

Он постоял ещё секунду, глядя на дверь палаты. Ему хотелось войти — Роза видела это. Шагнуть в палату, коснуться дочери но он не сдвинулся с места.

— Береги её, Роза, — сказал он. — Пока можешь.

— Уходи, — ответила она без злобы. — Уходи к живым, Эрик. А мы тут сами разберёмся.

Он кивнул, развернулся и пошёл к лифту — одинокая фигура с мёртвой рукой.

Роза вернулась в палату. Она тяжело опустилась на стул, прислушиваясь к пульсирующей боли в боку. Эрива ровно дышала во сне, не помня ничего из своего прошлого.

— Спи, — прошептала она. — Прошлого здесь нет.

Акт II. Библиотека

Квазар

Зима 2017 года.

Домой они вернулись вдвоём, но «Девочку» Роза словно забыла в той больничной палате. В квартиру вошёл подросток в висящей мешком куртке. Оказавшись на пороге, Эрива даже не взглянула на игрушки и не поехала на кухню. Первым делом она молча поползла по лестнице в свою комнату и с сухим щелчком захлопнула дверь. А потом в стену ударил бас — тяжёлый, ритмичный гул, от которого дрожали стёкла. Музыка изменилась. Больше никаких песенок. Теперь за плотно закрытую дверь она никого не пускала.

Когда Роза приходила помочь — помыть голову, потереть спинку, как раньше, — Эрива тихо, но твёрдо просила уйти. Роза открывала дверь в ванную, но внучка тут же сжималась, скрещивала руки на груди, прикрываясь. Она отворачивалась, пряча своё меняющееся тело под пеной.

— Я сама, — говорила она, глядя в кафельную стену. — Не нужно мне помогать. Не смотри.

Роза отступала, закрывала дверь, но не уходила. Она всегда стояла под дверью. Слушала плеск воды, готовая в любой момент ворваться.

Вечерами Роза наблюдала за ней через щель приоткрытой двери детской. На экране монитора больше не было ярких пони — там была дорога. Эрива играла в симулятор водителя автобуса. Бесконечная серая трасса. Руль крутился медленно, аккуратно. Она соблюдала все правила: включала поворотники, останавливалась на красный, ждала пассажиров.

Виртуальные люди заходили. Виртуальные люди выходили.

А Эрива сидела неподвижно, глядя на дорогу, которая вела в никуда.

Роза отворачивалась и молча раскладывала в коридоре высохшее бельё по полкам.

***

— Сто сорок четыре, — сказала Роза, делая карандашную отметку на дверном косяке. — Ты посмотри, какая длинная стала. Вытянулась.

Эрива, всё ещё тяжело опираясь обеими руками на предплечья бабушки, повернула голову и посмотрела на метки снизу вверх. Её взгляд был расфокусированным. Ноги дрожали от непривычного напряжения.

— Записывай, — сказала Роза, стараясь придать голосу бодрости, и помогла внучке развернуться. — Двенадцатое февраля две тысячи семнадцатого. А теперь давай сюда.

Роза подвела её к напольным весам. Эрива тяжело переставила одну ногу на платформу, затем вторую. Роза крепко держала её за талию, чтобы стрелка не прыгала.

— Так, не шевелись... — Роза вглядывалась в шкалу. — Тридцать один килограмм.

Она вздохнула и потянулась к тумбочке за тетрадью, на секунду отпустив Эриву.

— Ангел мой, тебя же ветром...

Роза замерла, обернувшись с ручкой в руке. Эрива стояла на весах сама. Без поддержки. Плечи были ссутулены, руки неловко расставлены в стороны, всё тело мелко вибрировало от напряжения. Но она стояла. Секунду. Две. Три. Стрелка под её ногами мелко дрожала.

Тяжёлые препараты убивали вкус к еде, она жевала механически, и тело совсем исхудало. И всё же эти тонкие ноги сейчас держали её вес.

На четвёртой секунде колени Эривы подкосились. Роза ахнула, бросила тетрадь и едва успела подхватить её под мышки, плавно опуская в коляску.

— Мама, — тяжело дыша, сказала Эрива.

Детское «Анья» ушло само собой. Осталось короткое «мама».

— Мама, — повторила Эрива, глядя ей в глаза. — Откуда ты знаешь, что будет завтра?

Роза улыбнулась:

— Ну... деточка. Я смотрю в календарь. И знаю. Завтра понедельник, значит, стирка. В пятницу — рынок.

— А почему я не вижу? — тихо спросила Эрива. — Ты знаешь, а я нет. Я смотрю — и вижу, что было вчера. А до вчера — уже нет.

Роза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эрива ждала ответа.

— Я помню автобусы, — вдруг сказала девочка, глядя в стену. — В городе... Гора с ракетой наверху.

Телебашня в Пече.

— Я помню двери. Много дверей. Они открываются и закрываются. Белые коридоры.

Она говорила монотонно, на одной ноте.

— Как в игре. Ты идёшь по коридору. Влево, вправо. Двери Автобус.

Она замолчала, хмуря лоб.

— И ты, мама. Ты там была.

Роза вцепилась в край стола.

— Почему я помню только двери? — спросила Эрива. — А за ними пусто.

Роза смотрела и не знала, что ответить.

— Я думаю... — Эрива медленно подбирала слова. — Когда это сейчас, я понимаю. Пить. Или спать.

Она посмотрела на свои руки, на тонкие запястья.

— Я когда пытаюсь вспомнить, кто я была... я вижу себя. — Она нахмурилась. — Я тяну руку к себе... И всё уходит.

Роза прикрыла рот ладонью, чувствуя, как внутри всё леденеет.

— Поэтому, — закончила Эрива свою мысль, — странно. Завтра есть, а вчера нет.

— Это потому, что мозг травмирован, — выпалила Роза слишком быстро. — Тебе надо есть и отдыхать. Всё наладится.

Её голос прозвучал резче и громче, чем обычно, срываясь на командирские нотки. Эрива ничего не ответила. Она просто отвернулась, скрипя колёсами, и толкнула коляску к лестнице, к своему автобусу.

Конец февраля 2017 года.

Было сухо и ясно. Солнце висело низко над горизонтом, словно не решалось подняться выше, чтобы не согреть этот мир слишком сильно.

Эрива полулежала в плетёном кресле на террасе. Она была укутана в колючее шерстяное одеяло, на голове — большая вязаная шапка, из-под которой торчал острый нос. Сквозь серую сетку на перилах она смотрела вниз. Во двор, пятясь задом, вползала большая грузовая машина. Противный писк парктроника давил на уши: пи-пи-пи.

Грузовик, рыча, втискивал своё огромное, неуклюжее тело на парковку.

— Семья Сабо уехала, — послышалось из-за спины.

Роза вышла на террасу с чашкой чая, проследила за взглядом внучки и добавила спокойнее:

— К нам заезжает новая семья. Во вторую квартиру, с той стороны.

Следом подкатила легковушка.

Из неё вышел мужчина — высокий, с крючковатым носом и тёмной, слегка небрежной бородой. Очки в тонкой оправе блеснули на солнце. На нём была большая дутая красная куртка, делавшая его похожим на яркий поплавок. За ним появилась женщина — полная, с красивыми, уложенными волосами. Она поёжилась — была одета в лёгкое пальто, слишком оптимистичное для февраля.

Она хлопнула в ладоши:

— Так, дети, приехали! Выгружаемся!

Из задних дверей высыпался хаос. Эрива чуть приподняла голову, напрягая шею, чтобы лучше видеть. Сначала выбежал мальчик лет пяти, за ним — ещё один, постарше. Они тут же начали толкаться. А потом появилась девочка. Ростом и возрастом — почти такая же, как Эрива. Может, чуть выше.

— Вот они, — сказала Роза, прихлёбывая чай. — Шумные будут.

Она подошла к креслу. Заметила, что худая рука Эривы выскользнула наружу и посинела от холода.

— Замёрзла ведь... — пробормотала Роза и потянулась, чтобы поправить плед, спрятать руку обратно в тепло.

Эрива не отрывала взгляда от той, другой девочки внизу, но тело дёрнулось само. Она резко вырвала руку.

— Fass mich nicht an! (Не трогай меня!) — рявкнула она.

Фраза на немецком вылетела изо рта сухим, чужим лаем. Роза отшатнулась, чуть не расплескав чай.

В воздухе повисла тишина. Эрива испугалась. Она моргнула, переводя взгляд на бабушку.

— Прости меня, мама... — прошептала она. — Само вырвалось.

Внизу продолжалась жизнь. Та девочка мягко, почти лениво толкнула младшего брата в спину — не зло, а по-старшему, с привычной, небрежной заботой.

— Быстрее, вонючка! — крикнула она звонко.

Тот засмеялся, спотыкаясь на ровном месте.

— Пап, забери мою зарядку!

— Мам, подай мой рюкзак!

Голоса летели в разные стороны. Всё вокруг них двигалось, летало, сталкивалось. Эрива наблюдала и не понимала языка тела этой девочки. Как она стоит — расслабленно, на одной ноге. Как дёргает плечом. Как смеётся — всем телом, запрокидывая голову. Эрива начала анализировать её, разбирать на детали.

«Она красивая? А я тогда какая? И что вообще значит — быть красивой? За это больше любят и дают что-то вкусное? А любят — это значит чаще целуют? Разве целуют не за работу? За ровный круг или целый домик из карточек? А эта девочка ничего не делала. Только обзывалась вонючкой. И отец положил ей руку на плечо. Просто так».

Семья скрылась в подъезде. В голове Эривы всплыла картинка из энциклопедии. Она листала её вчера, разглядывая глянцевые чёрные страницы с цветными кляксами. Эта семья была как на той картинке — настоящей звёздной системой. Все крутились вокруг отца, и это было у них само собой. Эрива посмотрела на свои руки, спрятанные под пледом.

«А кто я?»

Она не помнила никакой семьи. Она чувствовала себя просто... тяжёлой. Всё вокруг неё двигалось с трудом. Коляска скрипела под её весом. Роза тяжело дышала, поднимая её. Даже воздух в её комнате казался густым.

«Я Квазар», — подумала Эрива, вспоминая слово из книги. Что-то тяжёлое и одинокое.

Она скосила глаза на Розу. Бабушка стояла рядом, закрывая собой ветер. Остальной космос был пуст. Сигналы уходили в темноту и не возвращались.

— Мама, — сказала Эрива. — Дай мне телефон.

Роза удивилась. Она перестала поправлять плед.

— Зачем тебе? Что ты хочешь?

— Я хочу... Аарона.

— Позвонить? — Роза нахмурилась. — Деточка, ты же не умеешь... И номер не знаешь.

— Ты позвони, — потребовала Эрива, протягивая руку. — Дай мне его.

Роза вздохнула, но спорить не стала. Она достала свой старый кнопочный аппарат, долго искала в списке контактов нужное имя, щурясь на экран.

— Держи, — она приложила трубку к уху Эривы, потому что та не сразу сообразила, как правильно перехватить скользкий пластик. — Только недолго, он может быть занят.

Эрива вцепилась в телефон двумя руками. Она уже придумала, что скажет:

— Что бы ты сделал, если бы у тебя был звездолёт?

В трубке пошли длинные гудки.

— Да, Роза-нени? — ответил голос — быстрый, запыхавшийся.

Эрива замерла. Голос был рядом, прямо в ухе.

— Аарон... — выдохнула она. На том конце повисла пауза, сбился ритм его шагов.

— Ривка? — голос Аарона изменился. В нём прозвучало искреннее, ошарашенное удивление. — Это ты? Ты... случилось что?

— Я тут, — сказала она.

На фоне у Аарона вдруг кто-то рявкнул грубым голосом. Свисток. Топот.

— Чёрт... Ривка, послушай, — он заговорил очень быстро, шёпотом. — Если ты просто... я не могу сейчас. У нас построение, мой сержант... я перезвоню, ладно?

— Когда? — спросила она.

— Скоро. Как смогу. Прости!

Щелчок. И короткие гудки: пи... пи... пи...

Аарон просто нажал отбой. Но Эрива продолжала слушать гудки. Она медленно опустила руку с телефоном. Экран почернел.

— Я... просто... — тихо ответила она уже погасшему экрану.

Она так и не успела спросить.

— Что, занят? — сочувственно спросила Роза, забирая трубку. — Я же говорила, он служит.

— Связь оборвалась, — тихо сказала Эрива, глядя на пустой двор.

— Ну, появится, — Роза начала разворачивать кресло.