Конец света. Детка и Кракен

Это замечание я пропускаю мимо ушей — не имеет значения. Главное, его интонация изменились — к моему облегчению, из нее ушла агрессия.

— Как вы себя чувствуете? — перевожу разговор в нейтральное русло. — Больно дышать? Что-то беспокоит?

— Черт… Да вроде нормально.

В свете свечи парень оглядывает себя: разрисованные зеленкой подживающие рубцы ран на груди и плече, с которых я уже сняла швы и повязки. Потом поднимает и сгибает-разгибает руки, проверяя, как много силы осталось в них.

— Сколько я здесь? — спрашивает.

— Не знаю, у меня нет календаря.

Я могу лишь приблизительно сказать по тому, как долго могли заживать такие ранения, и за какое время я бы смогла уничтожить почти две коробки детского питания по двенадцать банок в каждой.

При воспоминании о еде мой желудок судорожно дергается.

— Может, дней десять? Две недели? Трудно сказать…

— Немало… А ты? Сама давно здесь?

У меня сдавливает горло. На этот вопрос ответить очень трудно. И не потому, что не знаю ответа. Вернее, не только поэтому. А потому что, когда тебя спрашивают, как давно ты находишься в аду, отвечать всегда трудно.

— Давно… — говорю, глядя в пол.

Не хочу, чтобы он видел сейчас мое лицо. Не хочу его жалости. Мне нужна только помощь в спасении. И все.

Парень ждет, что я добавлю еще что-нибудь, но я молчу.

— Хм, ладно, проехали. А ты, погляжу, хорошо тут устроилась.

Снова слышу шуршание фольгированного термоодеяла и поднимаю голову. Парень садится, приваливается спиной к куску бетонной стены и с выражением страдания на лице оглядывается по сторонам. Его взгляд останавливается на коробках возле своей постели.

— Какая аптечка, офигеть!

— Да. Это медицинский склад Центральной городской больницы. Армия хорошо нас снабжала в последнее время…

Осекаюсь на полуслове, заметив открытые упаковки наркотических средств, которые не додумалась спрятать. Но парень спокойно скользит по ним взглядом, и я с облегчением выдыхаю. Нет, он точно не наркоман.

— А еда? Еда тоже есть?

— Нет… Еды нет, — отвечаю севшим голосом.

Еда — вторая вещь, о которой я не могу говорить.

— Так я и думал.

Он поднимает глаза к ручке, на которой крепилась моя капельница и которую я потом использовала для инфузий ему. К ручке, которая оказалась рукояткой большого ножа, торчащего в расщелине между плитами, и усмехается:

— Выходит, я спас тебе жизнь? Чтобы ты могла спасти мою. Неплохое решение, да?

Я киваю:

— Выходит так. Спасибо.

— Не благодари, — смеется он, закашливается и морщится от боли, хватаясь за грудь.

На его лбу выступают капельки пота, блестящие в свете огня, и возвращаются хмурые морщинки.

Я вспоминаю ужас, который пережила, когда он надумал умирать, и потом, когда, теряя сознание от слабости, оперировала его, и в дальнейшем, когда он неподвижно лежал, а я тонула в отчаянии.

Но сказать ответные слова благодарности ему в голову не приходит. Ну и ладно. Я делала это и для себя тоже, а парень не очень-то вежлив, как я уже поняла.

— Но раз так, раз мы спасли друг другу жизни, может, нам пора познакомиться? А то от этих твоих «вы» и «спасибо-пожалуйста» у меня сводит зубы. Можешь звать меня Кракен.

— Как-как? Кракен? — От удивления я на мгновение теряю дар речи.

Мне не хочется с ним знакомиться. Не желаю знать его историю. Ничего из того, что сделает нас ближе и позволит мне относиться к парню иначе, чем как к пациенту и спасителю. Я и так провела с ним наедине слишком много времени. Но… Кракен?

— Правда Кракен? Гигантский спрут, что топил корабли и нес людям погибель?

— В точку! Может, ты не такая уж и тупица, — ухмыляется и вопросительно поднимает одну бровь. — Что не так с моим именем?

Все не так. Я передергиваю плечами. Быть запертой под одной крышей с убийцей, хоть и мифическим, и раненым — аж мурашки по коже.

— Э… нет, конечно. Все хорошо… эм, Кракен. Я Аня Серова, — представляюсь в ответ и с осторожной улыбкой добавляю: — приятно познакомиться.

Я не набиваюсь парню в друзья, но отказываться знакомиться с человеком по имени Кракен рискованно. Первое правило выживания гласит: не оказывать сопротивления. Моя цель — выбраться отсюда, а не нажить новых неприятностей. Поэтому дружелюбие в моем случае — лучший выбор.

— Значит, медсестра Аня Серова, — повторяет Кракен неожиданно раздраженным голосом.

Он снова хмурится, и его брови выстраиваются в одну линию, желваки играют. Тени на лице становятся глубже, и вместо глаз я вижу черные провалы. Я не понимаю этой реакции, ведь я рассчитывала на противоположный эффект, ведь Аня Серова — совершенно обычное, мирное имя, потому пугаюсь.

— Сколько ты уже здесь торчишь? Не знаешь, что творится вокруг? У тебя нормального имени нет? Какая еще Аня Серова? — зло выдыхает он и закашливается. — Забудь уже про Аню Серову. Ее больше нет, ясно? Думал, ты это понимаешь. Но нет. Ты все такая же тупица.

Я неосознанно прикасаюсь к груди, к изображению людей, которых действительно понимаю и кто понимал меня, считаю до пяти, делаю вдох и неуверенно киваю:

— Как скажете… эм, Кракен… Если хотите, можете называть меня, как вам угодно.

— Не выкай мне, мы же договорились. Но вообще — молодец, так-то лучше, — устало произносит, вздыхает и откидывает голову на стену. Чуть поворачивается и рассматривает меня оценивающим взглядом. — И да, нужно дать тебе нормальное имя. Скажем… Детка.

Морщусь. Детка? Это что, нормальное имя? Но перечить ему не осмеливаюсь. Только бы дождаться, когда выберусь отсюда, а там я больше никогда не увижу этого психа.

— Что, не нравится? Ну, ты можешь выбрать — есть еще варианты Тупица и Идиотка. Хотя нет. Детка, на мой вкус, самое оно. Да, так тебя и назовем, я принял решение. Детка?

Он подмигивает мне, и я отвожу взгляд:

— Фу, как же пошло… — зачем-то отвечаю и прикусываю язык.

Кракен усмехается:

— Пошло, да? Я не ослышался? А ты у нас, значит, из приличных и интеллигентных? Черт! Только не говори, что ты девственница. Детка, сколько тебе? Ты ведь уже целовалась? У тебя, вообще, парень был? Что-то мне подсказывает, что нет. Или это была безответная любовь? Ты смотрела на предмет своего обожания со стороны и только вздыхала. Мечтала о нем влажными ночами, шепталась с подружками и писала стихи в своем дневнике. Так ведь дело было? Я угадал?

Краска заливает мое лицо, я сжимаю кулаки. Мало того, что парень, который казался младше, осмелился назвать меня унизительным, вульгарным именем, так он еще смеет обсуждать мою личную жизнь!

— Да, именно так! Йо-ху, стопроцентное попадание! — смеется он.

Мне непонятен ход его мыслей, непонятны переходы его настроения от злости к веселью, и, по правде говоря, он кажется слишком активным для пациента, только что вышедшего из комы. Может, так сказывается гипоксия? Только это — сострадание к больному — и страх перед тем, чего я не понимаю, а значит опасным, останавливает меня от того, чтобы четко обозначить границы и поставить Кракена на место. Я не знаю, чего от него ожидать, поэтому нейтрально, но убедительно говорю:

— Вообще-то это вас не касается.

— Ладно-ладно, не дуйся. Шучу я, — говорит Кракен, но в его голосе по-прежнему сквозит насмешка. — Нельзя бесить медсестру, у которой такой арсенал, а? — Он кивает на коробки рядом с собой. — Кстати, о пошлостях подумала именно ты, Детка, а не я. Я в это имя вкладывал совсем другое значение.

«О пошлостях подумала именно ты…»

Я поражена — как разговор с парнем по имени Кракен мог зайти в это русло? Бросаю на него быстрые взгляды. Может, потому что он такой возбуждающе дерзкий? Потому что его лицо и тело обладают необычной противоречивой красотой, способной разжечь в девушке любопытство? Или потому что он — единственный парень на одной территории со мной? А я уже очень давно не думала о любви и сексе — конец света отнял у меня и эту часть жизни тоже.

Нет!

Он совсем не из того типа мужчин, который мне нравится. Начиная с его жуткого имени и заканчивая грубостью в общении. Да и какая еще любовь и секс? Конец света вообще-то. Нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. Вот так.

Но интересно, что бы сказала о Кракене Майка?

Моя подруга еще со средней школы была влюблена в Сашку Рагозина — парня с крепкой фигурой, азиатской, под стать Майке, внешностью и очень крутыми родителями. Его отец был владельцем и директором местного горнодобывающего комбината, а мама работала в администрации города. Сашка жил в богатом районе и приезжал на занятия на новеньком «Ауди» с семейным водителем, когда мы с Майкой добирались туда на обычном автобусе.

От него так же, как и от Кракена, разило уверенностью в себе и прямотой. Но, в отличие от Кракена, Сашка был воспитанным. В нем не было грубости, скорее язвительный и меткий сарказм, а это — огромная разница. Он считался лучшим учеником школы и готовился к поступлению в МГУ, пока… Пока его семья не эвакуировалась.

Сашка Рагозин взял и, никому не сообщив, одним днем уехал, так и не узнав, что существует на свете невероятная девушка Майка, лишив ее возможности что-либо предпринять, и так и остался ее заветной мечтой без единого шанса на воплощение.

Так что, если у кого и была безответная любовь, дневник и все остальные, положенные безответной любви атрибуты, то у Майки, а не у меня. Моя история совершенно другая, но ни подруга, ни я — тут Кракен прав — так и не успели узнать, на что похожи отношения между мужчиной и женщиной. А теперь Майки нет, а мне, полумертвой и почти сошедшей с ума, и вовсе нет дела до любви. Для нее, как и для многого другого, тоже не осталось места в этом диком мире.

— Вот дерьмо… Эй, ты меня слышишь? Детка, очнись! С тобой все в порядке? Ты снова зависла.

Голос доносится откуда-то сверху. Моргаю и прихожу в себя.

Погрузившись в воспоминания, я не заметила, как Кракен встал и теперь смотрит на меня сверху вниз, привалившись к стене. Он перекинул термоодеяло через плечо, прикрыв тело, а мерцающий огонек свечи отражается на фольге, отбрасывая мистические блики, и делает парня похожим на восходящую звезду какого-нибудь новогоднего мюзикла или телешоу.

— Э, да, слушаю вас. Я в порядке, не беспокойтесь, — отвечаю, не в силах отвести от него взгляда.

Я не в своем уме. Абсолютно точно.

— Ты какая-то странная... Вначале все эти твои «вы» и «спасибо-пожалуйста», а теперь взяла и отключилась посреди разговора. Обиделась? Так и скажи. Или ты чем-то больна? Предупредила бы, чтобы я знал… на будущее.

— Нет. Все правда хорошо. Просто я задумалась.

— О’кей, Детка. Тогда лучше скажи, куда подевалась моя одежда? Я же не могу разгуливать в этом, — показывает он на одеяло. — А главное — верни мне трусы. Этот памперс меня бесит!

— Да, разумеется…

Я быстро, чтобы сгладить неловкость, вскакиваю и бросаюсь к углу, где сложены вещи парня. Слишком быстро. В глазах темнеет, желудок подскакивает к горлу. На миг закрываю глаза. Сейчас пройдет… Но, открыв их, вижу, как ко мне приближается картонный пол.

Кракен что-то говорит или кричит — я слышу его голос, но звуки не складываются в слова и звучат как бессмыслица. Замечаю расплывающуюся руку, протянутую ко мне в попытке удержать или смягчить падение.

«О пошлостях подумала именно я. Какая чушь», — последняя мысль, что вспыхивает в голове прежде, чем я теряю сознание.

Глава 8

В радостном предвкушении я под руку с Лешкой и Майкой поднимаюсь по ступеням и вхожу в наряженный к выпускному балу ресторан. Его владелец — отец нашего одноклассника Вадика Косинского . Они, одетые в практически одинаковые темно-бордовые костюмы с шелковыми бабочками, стоят в дверях, принимая гостей.

Вадик с дежурной улыбкой на лице рассеянно кивает Майке, едва замечая нас с Лешкой, будто мы — пустое место. Я так же равнодушно-вежливо бросаю в ответ от всех нас:

— Добрый вечер. Прекрасно выглядите, — и мы проходим.

Мне все равно. Наша троица вне школьных группировок и течений. Популярность накладывает довольно однообразные и скучные обязательства, а мы слишком социально ленивы и миролюбивы, чтобы за нее сражаться. К счастью, благодаря общительному характеру Майки в аутсайдерах мы тоже не ходим. А возможно, нам просто везет.

Лешка Рыков — рыжеволосый и высокий — переехал в наш город в этом году. Тихий, вдумчивый и безотказный, он каким-то образом прибился к нашей с Майкой компании и стал ее частью, мы даже не заметили как. Лешка никогда нам не мешал, прикрывал, когда было надо, помогал в учебе и слушал ту же музыку, что и мы. И так же, как мы с Майкой, он три раза в неделю работал волонтером, только не в больнице, а в городском зооприюте — он мечтал стать ветеринаром. На почве волонтерства и завязалась наша дружба.

Как-то само собой мы привыкли к его всегда маячившей где-то поблизости спине, увешанной нашими с Майкой рюкзаками. Мне импонировала его ненавязчивость и стремление чего-то в жизни добиться, его доброта и искреннее желание помогать людям и животным. А Майка считала, что Лешка таскается за нами, потому что влюблен в меня, просто не решается в этом признаться. Скорее всего, так и было.

— Сегодня он точно сделает это. Он так смотрит на тебя, будто вот-вот получит тестостероновый удар, — шепчет мне Майка на жестком заднем сиденье Яндекс-такси.

На его оплату Лешка, как джентльмен, не взял денег ни с нас, ни с наших родителей, и мы с Майкой, приподняв подолы пышных нарядов, послушно полезли в воняющий старьем, бензином и химчисткой машину.

«Ни от кого не зависеть» — один из незыблемых принципов Лешки, как и девиз «Честный труд и благородство». Минут десять назад мой папа похлопал его по плечу: «Хорошо, сынок, молодец. Повеселитесь». Лешка ему нравился.

— Ты, Анька, сегодня чудо как хороша, и он будет полным кретином, если не сделает это на выпускном.

Я смотрю на Лешку, сидящего рядом с водителем, на его рыжий выстриженный висок, вспыхиваю и шиплю:

— Тише ты, он же услышит!

— И что? Пусть слышит! Может, наконец сообразит. Ведь если не сегодня, то когда? Остаются считанные недели до того, как он уедет учиться в Новосибирск. Он так и оставит тебя изнывать в неопределенности?

Я пожимаю плечами. Не сказала бы, что я изнываю.

— Но что ты ответишь ему? При условии, что этот осел, конечно, осмелится.

— Осел? Лешка? Ну ты даешь!

И это она говорит после того, как тот натаскал ее к экзаменам, помог заработать достаточное количество баллов для поступления в медицинский колледж?!

— Так «да»? Или «нет»?

— Я не знаю. А что мне светит? Отношения на расстоянии? Это чепуха, Майка, ты и сама должна понимать. Уж лучше пусть все останется так, как есть.

То, что Лешка Рыков молчит о своих чувствах и лишь смотрит на меня щенячьим взглядом, кажется мне очень разумным, как и все, что он делает. Зачем начинать то, у чего нет продолжения? Нам обоим будет только больней.

— И ты просто так выпустишь из рук свою первую любовь? Даже не попробуешь за нее побороться? Совсем, что ли, Анька? — Майка крутит наманикюренным пальцем у виска.

— Кто бы говорил! — хмыкаю, намекая подруге на ее секретную влюбленность в Сашку.

Потому что если я не переведу стрелки, на меня обрушится целый водопад нравоучений: что от меня веет холодом, как от надгробной плиты; что Лешка — самый подходящий мне парень, и если не он, то я так и умру старой девой на шезлонге на заднем дворе. И все в таком духе.

— Даже не сравнивай, тут совершенно другое. Вокруг Рагозина всегда толпы безумных фанаток, нужно еще постараться его отбить, а я пока не готова. Но Лешка — вот он, уже весь твой, тебе надо лишь немного его подтолкнуть.

— И когда же, по-твоему, ты будешь готова его отбить? Майка, Сашка ведь тоже укатит в свою Москву, ты не забыла? — спрашиваю, пропуская часть про Лешку мимо ушей. Сама напросилась.

Она смотрит на меня расширившимися от ужаса глазами. Закусывает маленькую нижнюю губу и выглядит ужасно мило, если не знать, что это — жест крайнего негодования.

— Ну ты и зараза! — восклицает Майка и отворачивается к окну.

Дышит на него и на запотевшем кусочке стекла выводит изящным пальчиком «А+А», секунду думает и обводит буквы сердечком.

Я гляжу в зеркало заднего вида и встречаюсь с улыбающимися глазами Лешки. У меня заливается жаром не только лицо, но и кожа на груди.

— Сама зараза! — тычу локтем прямо в расшитый жемчугом лиф Майкиного бального платья и бросаюсь стирать уже исчезающие буквы. Ну что за ребячество, честное слово!

Зал ресторана встречает нас звуками классической музыки, что фоном льется из динамиков, пока собираются гости. Над пустым пока танцполом кружится зеркальный диско-шар, отбрасывая блики на стены и накрытые скатертями столы с приборами и букетами в хрустальных вазах.

— Принесу нам напитки, — говорит Лешка, оставляя нас с Майкой посреди нарядного зала. — Не скучайте, девочки, я быстро.

— Если найдешь алкоголь, то неси сразу столько, сколько влезет в руки! — весело кричит Майка в его удаляющуюся, затянутую в праздничный черный пиджак спину. — Нам всем сегодня стоит напиться.

Майка подмигивает мне, напоминая кого-то, кого я никак не могу вспомнить. Она быстро заводится, но так же быстро остывает и никогда не помнит зла, за что я люблю ее еще сильней.

— Разведаю-ка я обстановку, может, Рагозин уже здесь. Заодно займу нам места.

— Удачи! — улыбаюсь я, глядя на Майку.

Она энергичным шагом направляется к растущим кучкам одноклассников и их родителей, потихоньку занимающих придвинутые ближе к стенам столики.

В этом зале только мы трое сами по себе. Отца у Лешки нет, его мама в попытке устроить личную жизнь (по мнению Майки) работает поваром в военном городке, и ей не вырваться, а Лешкина бабушка, с которой он живет здесь из-за школы, прийти не смогла по состоянию здоровья. Наши с Майкой родители решили Лешку поддержать и тоже не пошли с нами на выпускной, полностью доверяя нас ему.

Я остаюсь в одиночестве. Прислушиваюсь к звукам классической музыки и настраиваюсь на торжественный лад. Полной грудью вдыхаю невероятно аппетитный аромат каких-то блюд, и рот в предвкушении наполняется слюной, а голова начинает кружиться.

В предпраздничной суматохе я совершенно забыла поесть, и этот аромат вселяет в меня надежду. Как же мне все это нравится!

Может, кто-то сегодня и напьется, но лично я собираюсь набивать живот, пока платье не затрещит по швам.

— Открой рот, живо! — приказывает мне Лешка хрипловатым низким голосом.

Что вдруг случилось с его манерами? И этот голос… Я не узнаю его. Он непривычно резкий, но на контрасте с классической музыкой звучит очень сексуально.

— Ну же! Не тормози, Детка, открывай.

К моей улыбке добавляется порция краски на щеках. Сегодня я то и дело заливаюсь румянцем. Никогда прежде Лешка меня Деткой не называл. Он сам не свой. Нервничает? Это случится прямо сейчас? В эту минуту? Лешка даже не станет ждать танца или какого-нибудь другого подходящего момента? Ммм, хорошо. Но что мне ответить на его признание? Я так и не решила. Что ж, просто доверюсь ему. Вопреки словам Майки, Лешка Рыков вовсе не дурак и всегда знает, как поступить правильно.

Я делаю, как он просит, ожидая чего угодно: глотка шампанского, поцелуя. Но о мои зубы тихо звякает металл и на языке оказывается кусочек изумительно вкусного паштета.

Еда!

Мои глаза под закрытыми веками наполняются счастливыми слезами. Лешка — потрясающий парень! Каким-то образом он всегда безошибочно угадывает, что мне нужно. И если сейчас он мне признается в любви, я отвечу ему взаимностью. Прямо с этим паштетом во рту.

Решено. И будь что будет.

— Да глотай ты уже, идиотка, подавишься!

Что-то звонко и больно ударяет меня в лоб. Ой! Глотаю и открываю глаза.

Вместо зеркальных бликов надо мной тусклые отблески огонька свечи на накренившемся и потрескавшемся потолке. Вместо нарядного ресторанного зала — разруха медицинского склада. Я чувствую привычную вонь, а не изысканные ароматы праздничных блюд. И на месте моего воспитанного друга вижу грубого парня с густыми ресницами, болтающего все, что взбредет ему в голову. Неизменным остается одно — вкус мяса во рту.

При мысли о нем желудок отзывается резью. Я со стоном сажусь, держась одной рукой за живот, другой потирая ушибленный лоб, и рыщу взглядом в поисках паштета. Уверена, он мне точно не привиделся — в таких вещах невозможно ошибаться. Сглатываю густую слюну. Мне слишком мало.

— Не это ищешь? — Кракен протягивает мне небольшой открытый контейнер и металлическую ложку.

— Спасибо, — говорю, гипнотизируя контейнер взглядом.

Я не в силах отказаться от угощения, даже ради приличий. Сердце в груди разбегается, но я стараюсь дышать пореже, чтобы не выдать напряжения и не показаться невежливой. Дрожащими руками принимаю жестяную коробочку, и на миг наши с Кракеном руки соприкасаются. Меня пронзает разряд от самых подушечек пальцев к сердцу и дальше — вниз живота, наполняя его ноющим теплом, заглушающим рези. В моих ушах все еще звучит классическая музыка. Что это? Я чувствую неимоверный звериный голод всем телом и не могу понять: это голод по человеческому общению и прикосновениям, давно позабытым, или мне просто нужна еда? Таких странных чувств я никогда прежде не испытывала.

Но голод он и есть голод.

Я соскребаю ароматный паштет со стенок контейнера, стараясь не заглатывать и растянуть удовольствие, а Кракен наблюдает, как я ем. Пока я была без сознания, он нашел свои вещи и успел одеться. На нем те же черные брюки из плотной ткани с накладными карманами, зашнурованные высокие ботинки и пятнистая от перекиси футболка с дырками от пуль, в которых просвечивает кожа. Футболка плотно обтягивает его тело, подчеркивая ширину плеч и рельефные мышцы. Черный цвет одежды, острые черты лица и скрытый в тени взгляд, бесцеремонно направленный на меня, производят неприятное, опасное, но вместе с тем волнующее впечатление.

Ежусь, не понимая, что Кракену от меня надо и что я испытываю под его жутким взглядом.

— Хотите? — с надеждой, что он откажется, показываю ему жестянку, где паштета остается на самом донышке.

Может, ему не понравилось, что я не предложила ему присоединиться? Ведь это его еда, он имеет право, а мне провоцировать гостя с именем Кракен и пулевыми отверстиями в мрачной одежде совсем ни к чему.

Но Кракен коротко качает головой, мол, доедай.

— Хорошо отдохнула? — вдруг спрашивает он.

Я застываю с ложкой в зубах. «Отдохнула»? О чем он? Неужели об обмороке?

— Детка, знаешь, ты улыбалась. Не помню, когда последний раз видел такую… — Кракен делает паузу, будто силится подобрать подходящее слово, — улыбку. Что тебе снилось?

Его тихий низкий голос наполнен печалью, от которой у меня вдоль позвоночника бегут мурашки.

Что происходит? Стоило мне отключиться, и все вокруг стало еще более непонятным. Обрывки прошлого и реальность перемешались в моей голове, как зеркальные осколки диско-шара. Он кружится, отбрасывая отсветы на события, которые то ли были, то ли нет, наделяя знакомых людей качествами, о которых я и не подозревала. Смелый и резкий Лешка Рыков? Никогда не поверю. Притихший и печальный Кракен, думающий о моей улыбке? Брр… Мороз по коже. Уж лучше бы называл меня тупицей.

— Улыбка? — переспрашиваю как можно спокойней. — Я была голодна, — киваю на пустой контейнер из-под паштета, борясь с желанием вылизать его. — Просто голодна. — С трудом, словно отрываю от сердца нечто очень важное, запускаю контейнер в мусорную коробку и возвращаю Кракену ложку. — Еще раз спасибо.