Конец света. Детка и Кракен

— Голодна? — Кракен достает откуда-то из-за спины три банки с молочной смесью и выстраивает их перед собой в ряд. — Это все, что осталось?

Мой рот тут же снова наполняется слюной. Паштета было совсем немного, и я не утолила голод, а только еще больше разожгла аппетит. Но детское питание для меня — табу. Оно не мое. И точка. Сглатываю вязкую слюну:

— Да… Кракен. Это для вас. Свою часть я уже съела.

— Давно?

Я пожимаю плечами. Не имеет значения.

Кракен пальцем медленно толкает одну банку, разбивая ряд. Она мягко скрежещет по картону, двигаясь в мою сторону. Я завороженно наблюдаю за ней.

— Значит, чтобы ты улыбнулась, нужна еда? Что будет, Детка, если я отдам тебе эту банку? Ты улыбнешься?

Хотя я чувствую восхитительный вкус паштета во рту, перебить его вкусом молочной смеси я бы не отказалась. Но нет. Я не дикое животное и могу себя контролировать. Детское питание — это все, что у нас есть. И оно просто необходимо парню, чтобы нам выбраться. Хоть он и пытается делать вид, что здоров и все в порядке, но я-то вижу гримасу боли на его лице и неустойчивость при резких движениях, слышу его неровное дыхание и вижу капельки пота на висках. Нет, нет и нет.

— Это ваше, — повторяю с нажимом. — Свою часть я съела.

Кракен замирает и разглядывает меня. Банка больше не двигается. Я чуть ли не со стоном отвожу от нее взгляд. Она могла бы стать моей. Но я гоню от себя подлые мысли. У меня тоже есть принципы. Вот так.

— Ладно, как скажешь.

Глава 9

— Итак, запасов у нас на три дня. Это значит, что через три дня, Детка, мы должны отсюда выбраться. Потому что дальше мы будем только терять силы.

Я не возражаю. После того как я узнала в тугих вакуумных свертках армейский сухпаек, мои мысли занимает только их содержимое. Будто заколдованная, я смотрю, как Кракен распределяет пакеты на четыре кучки. Три из них убирает обратно в рюкзак, прибавляя к ним банки с молочной смесью — я провожаю их взглядом, — а четвертую делит между нами прямо на полу.

Пакеты, блестя гладким пластиковым боком в свете свечи, выстраиваются в две ровные шеренги.

— Слушай, Детка, а ведь это похоже на свидание! Хотя ты же не была на свиданиях, откуда тебе знать, — подмигивает мне Кракен. — Хочешь, расскажу, как это бывает? Вернее, как это бывало раньше. — И, не дожидаясь ответа, продолжает: — Представь, что мы в ресторане… Ты же в курсе, что такое ресторан?

Я киваю.

— Так вот… Свечи, закуски, основное блюдо — все как у нас. И… шампанское! — Кракен скручивает с флаконов с глюкозой крышки и ставит их рядом с пакетами, весело смеется над своей шуткой и тут же кашляет и стонет, хватаясь за грудь. — Че-ерт… как больно...

Его боль заставляет меня поморщиться и подумать о том, как он собирается выбираться из завалов в таком состоянии? Но мысли как приходят, так тут же и выветриваются из головы. Армейский сухпаек — вот что сейчас действительно важно.

— Не улыбнешься, да? Может, ты и права, Детка. Смешного тут мало.

Кракен вздыхает, и непонятно — серьезен он или снова придуривается. Он отрывает тонкую полоску от края пакета и собирается сказать что-то еще, но в последний момент передумывает и просто протягивает вскрытую упаковку мне.

— На, ешь.

Мое сердце перестает стучать, лоб покрывается испариной от напряжения. Я еле держусь, чтобы не броситься и не выхватить пакет из рук Кракена.

— Почему? — спрашиваю пересохшими губами. — Почему вы делитесь своими запасами?

Причин угостить меня самым ценным, что только есть на этом складе, может быть много, но мне важно знать, по какой из них действует Кракен.

— Боишься, что я тебя клею? Детка, мне больно смеяться, пожалуйста, не смеши, — посмеивается он. — И все-таки в твоей голове полно пошленьких мыслишек, да? Но не волнуйся, сейчас я не в самой лучшей своей форме. Бери!

— Но это же ваша еда, — говорю я с акцентом. — И ее у вас мало.

— Так и есть, — кивает Кракен и наклоняется ко мне, так, что вскрытая упаковка становится ближе.

У меня кружится голова и подвывает желудок от того, что я чувствую восхитительный запах плова, перекрывающий обычную вонь, его не перепутаешь ни с чем. Зачем я о чем-то спрашиваю Кракена, когда можно просто делать то, что он говорит? Что такого важного может быть, кроме еды? Я уже не помню.

— Детка, мне еще нужна твоя помощь, а значит ты должна быть сильной!

Чтобы заботиться о других, нужно сначала позаботиться о себе…

Такая причина — знакомая и логичная — устраивает меня на все сто процентов. Не знаю, может, сейчас мне уже подошла бы любая.

— …Поэтому угощайся. Быстрей! Этот пакет мечтает быть съеденным, а я мечтаю, чтобы ты наконец забрала его. У меня затекла рука.

Я бережно принимаю упаковку:

— Спасибо.

И подношу к лицу, стараясь запомнить аромат и хоть немного оттянуть время, когда еды уже не станет. Запах проникает в ноздри, подчиняя себе разум и крохи воли, что еще у меня оставались.

— А может, потому что ты не рылась в моих вещах. И… не бросила меня, — тихо добавляет Кракен, но я не обращаю внимания на его слова.

Запустив пальцы в пакет, набираю горсть плова и кладу в рот…

Я — дикий зверь. Как бы ни обещала себе оставаться человеком в любых ситуациях, как бы ни убеждала себя в том, что имею принципы, конец света достал и меня.

С ужасом рассматриваю разорванные в клочья дочиста вылизанные пакеты армейского сухпайка. Кто это сделал? Я? Какой кошмар…

— Хочешь еще? — спрашивает Кракен. — Поделиться?

Поднимаю взгляд. В руках Кракена ложка и еще почти полная упаковка чего-то. Пустые пакеты на его стороне сложены аккуратной стопкой. Горячая краска стыда заливает мои щеки. Я отвратительна.

Качаю головой и отвожу взгляд.

— Тебя не тошнит, Детка? Не успел сказать, чтобы ты не торопилась — с голодухи может стать плохо. Хотя ты и сама знаешь. Медсестра — я помню, — ухмыляется Кракен.

В его словах есть доля истины. И хотя меня не тошнит — напротив, в животе разлилось давно позабытое чувство тепла и сытости, — я дотягиваюсь до аптечки и вынимаю из нее блистер с ферментами. Две таблетки кидаю себе в рот, остальное протягиваю Кракену.

— Поможет переварить, возьмите.

— Так круто иметь под рукой персонального медика! Вот это мне повезло, — подмигивает он и тоже запивает пару таблеток глюкозой.

Мы оба понимаем: если нас вырвет, то мы зря потеряем не только еду, но и силы.

— Сейчас бы кофе, да, Детка? Какой ты любишь? Латте? Капучино? Черный? Хотя нет, не черный. Девчонки почему-то всегда льют в кофе молоко. Это мило, конечно, но не пойму, зачем портить прекрасный напиток? Молоко — это молоко, а кофе — это кофе. Но теперь я бы не отказался от любого. А ты?

Я благодарна Кракену за пустую болтовню. Во-первых, это значительно лучше, чем агрессия, во-вторых, своей болтовней он сглаживает неловкость, будто и не заметил ничего. Делает это нарочно или он и в самом деле так молод и недалек? Я пока не могу его раскусить, но мне становится легче.

— Я пью только чай, — отвечаю ему.

— Только чай? Серьезно? Ты многое теряешь… Знаешь, Детка, а я варю просто крышесносный кофе. Я мог бы тебя угостить, и тебе бы понравилось, уверяю. Может, когда-нибудь попробуешь. Когда-нибудь…

Мы молчим, думая о своем. Я вспоминаю прошлое, которое безвозвратно ушло вместе с кофе. Казалось бы — мелочь. Разве кто-нибудь мог предположить, что этот повсеместный напиток исчезнет, а вместе с ним и целая эпоха привычных вещей, которым останется место лишь в воспоминаниях тех, кто уцелел.

О чем думает парень с жутким именем Кракен? Какие воспоминания затуманили поволокой его взгляд и надели непроницаемую маску на его лицо? О том, как он, сыпля дурацкими шуточками, варил кому-то важному свой крышесносный кофе? И не было еще огнестрельных ранений в его груди, а только девушки, что мило портили этот крышесносный кофе молоком? Эти счастливые, но безвозвратно ушедшие моменты он сейчас перебирает в памяти?

Не хочу знать. Не имеет значения.

О чем думаю я? У меня нет сентиментальных историй, связанных с кофе. Он ассоциируется у меня с катастрофой. Мы всем коллективом работали, держась исключительно на содержимом кофеварки. Кажется, тогда я этого кофе напилась на всю жизнь, сколько бы ее у меня ни осталось.

Скучаю ли я по тем временам? Когда душевная боль от потери близких была свежа и так невыносима, что только беспросветная работа на износ чуть-чуть отодвигала ее на второй план. Нет, не скучаю. И тяги к кофе не испытываю. Вообще.

Я вдруг понимаю, что сыта. Глаза осоловело слипаются, конечности и живот наливаются приятной тяжестью. Дырки от пуль в смуглом молодом теле, девушки с молоком, бесконечный стук кружек у больничной кофеварки — обрывки образов и мыслей хороводом крутятся в голове, но я уже не могу ухватить ни одну из них.

— Кажется, нам нужно отдохнуть, Детка. Не знаю, как ты, а я устал, — говорит Кракен.

И на этот раз я с ним полностью согласна.

Глава 10

Кракен возвращается к картонке, обернутой в одноразовую простыню — нашей импровизированной постели. Пару секунд вертит в руках упаковку подгузников, служившую ему прежде подушкой, и с гримасой отвращения забрасывает ее куда-то в глубину руин. Потом укладывается и некоторое время разглядывает застывшую меня, улыбается и похлопывает себя по плечу:

— Так ты идешь или собираешься оставшиеся дни провести там, а, Детка? Я, конечно, могу понять твои невинные чувства, но не переживай, пока я для тебя совершенно безопасен, — ухмыляется Кракен. — Да иди уже, блин, трусиха. Или ты просто брезгуешь полежать рядом со мной? Может быть, тебе нужно свидетельство о браке? Или письмо с гарантиями? Так это тебя ни к чему не обязывает. Вопрос удобства и восстановления сил. Ну сама подумай…

«Дурак!» — вертится на языке, но вслух зачем-то произношу:

— Я не трусиха!

И тут же жалею, что снова втягиваюсь в скользкий разговор.

Кракен осторожно, чтобы не потревожить свои только-только поджившие раны, смеется:

— Круто, Детка! То, что ты не трусиха, вселяет надежду!

«Дурак-дурак-дурак!» Мне хочется поставить его на место, но я лишь хмурюсь и скромно устаиваюсь на картонке рядом с Кракеном, аккуратно положив голову ему на плечо и вытянувшись в струнку.

Я не ханжа, просто Кракен прав: я девственница и не знаю, как вести себя в таких ситуациях.

Лешка — мой то ли парень, то ли нет — лишь случайно прикасался ко мне, забирая рюкзак с учебниками или помогая выбраться в пышном платье из автомобиля перед школьным выпускным. Единственным мужчиной, который находился в таком тесном контакте со мной, был мой папа, но это ведь не считается? Ни папа, ни мимолетные прикосновения Лешки Рыкова не вызывали во мне тех эмоций, какие вызывает близость этого грубого, вульгарного Кракена.

Я боюсь не его. Вернее, я, конечно, опасаюсь человека по имени Кракен — такие прозвища просто так не дают, — но не в том смысле, который сейчас витает между нами. Меня пугают собственные незнакомые ощущения: стук сердца, жар на щеках и в груди и напряжение, затягивающее узел внизу живота и поднимающее мурашками волосы в том месте, где голова касается его плеча. От моей сытой осоловелости не остается и следа. И я не знаю, что с этим делать. Что бы сделала Майка?

Некоторое время мы неподвижно лежим, глядя на отсветы свечи на потолке. Я старательно контролирую дыхание, чтобы не выдать своего волнения.

Еще буквально несколько часов назад я отстраненно ухаживала за бессознательным телом парня, мыла и меняла памперс, и мне было важно лишь вырвать его из лап смерти. Было все равно, кто он — мужчина, женщина, старик или ребенок. Он — человек, и я боролась за его жизнь, как боролась бы за жизнь любого пациента.

Когда все успело так перемениться? С чего я нервничаю? Как может волновать тот, кого не знаешь и знать не хочешь? К тому же Кранен совсем не тот тип мужчин, который мне нравился. Это потому, что он накормил меня из своих драгоценных запасов и спас от голодной смерти? Если так, получается, я влюбляюсь за еду? Печально. Мне бы не хотелось становиться такой.

— Вот скука смертная! Режиссер этой мелодрамы просто идиот! Прости, Детка, я выбрал неудачный фильм для первого свидания, — врывается в мои мысли и сбивает с толку еще больше низкий голос Кракена.

— Что?

О чем он?

Я чуть поворачиваю голову, чтобы увидеть выражение его лица.

Кракен неотрывно глядит в потолок, поднимает руки, его плечо подо мной подпрыгивает, перекатывая мою голову на грудь, и складывает пальцы в рамку.

— Смотри, Детка. Ты видишь? — В центре рамки из пальцев переливаются отблески огня. — После ресторана на свиданиях полагается просмотр кинофильма. Разве не так принято у приличных домашних заек? Но от этого фильма хочется спать, а не целоваться. Одно и то же, одно и то же… Ни сюжета тебе, ни интриги. И это — полная хрень, не считаешь?