Конец света. Детка и Кракен

Я очень его уважаю, поэтому собираюсь поступить, как он учил. Сразу отдам все, что бы бандит ни попросил.

— К-кто… здесь? — выдыхаю скрипучим, севшим от ужаса не своим голосом.

Вначале, только попав в эту ловушку, я кричала, говорила сама с собой и пела, чтобы меня услышали наверху и пришли на помощь. Но время шло, а никто не приходил. Тогда я стала разговаривать и петь в попытке убежать от жуткого гнетущего одиночества. Но звуки эхом отражались от стен, будто кто-то невидимый передразнивал меня в темноте, играл перед тем, как сделать со мной что-то чудовищное. Становилось еще страшнее, и я замолчала.

Ох, почему мне сейчас в голову лезет вся эта чушь? В такой-то ситуации! Слишком много времени я провела в размышлениях.

«Соберись, Анна!» — приказываю себе, втыкая обломанные острые ногти в ладонь, чтобы боль помогла сосредоточиться. Я бы тряхнула головой, но тогда головокружение выведет меня из строя, а этого допустить никак нельзя.

Всматриваюсь в круг света возле фонаря и вижу мужчину.

Он сидит рядом с тем местом, где я умирала. Если бы я в поисках шприца протянула руку чуть дальше или повернула налево, направляясь в туалет, то обязательно бы наткнулась на его ноги. Прижимаю руки к груди, пытаясь успокоить сердце — оно так колотится, что, кажется, занимает все пространство в груди, не оставляя места для легких, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Вот дерьм… И чего я ожид… — хрипло произносит незнакомец, глотая окончания слов и делая паузы, будто речь дается ему нелегко. — Ты там долго будешь стоять, идиотка? Иди сюд… Мне нужна тв… помощь…

Замечаю окровавленные тряпки, которые мужчина прижимает к груди. Он ранен? Сердце на миг останавливается и падает куда-то вниз. Я вдруг понимаю: это не бандит, не спасатель. Этот человек — пациент! Он пришел в больницу за помощью, но вместо того, чтобы установить капельницу себе, он воткнул иглу в мою руку — спас от смерти, поставив под угрозу собственную жизнь.

— Уже иду, минуточку, — растроганно лепечу и тороплюсь к нему.

По прямой до незнакомца метров пять-шесть, но я лишена возможности держаться за стены и каждый миг жду, что упаду. Без опоры меня мотает, как камыш в ветреный день.

Добравшись, наконец, до мужчины, без сил валюсь на пол. В глазах кружатся звезды, меня трясет и знобит, мышцы ног сводит судорогой, будто я пробежала марафон. Медлю пару секунд, чтобы отдышаться и прийти в себя. Если я грохнусь в обморок, то это убьет и его, и меня. Второе правило выживания: помоги себе прежде, чем кому-то другому — самолетное правило, актуальное во все времена.

— Ты врач?

Поднимаю взгляд и вижу запрокинутую голову незнакомца, чуть повернутую ко мне. Цвет его глаз не разобрать — они скрыты тенью от густых длинных ресниц. Лицо в холодном свете фонаря мертвенно-бледное, с глубокими тенями и бурыми разводами. Грязные отросшие волосы растрепаны. Клочковатая щетина вся в темных потеках и каком-то мусоре. Я так соскучилась по людям, что мне трудно верить своим глазам.

Мужчина наблюдает, как я разглядываю его, потом раздраженно хмыкает:

— Черт… такая тупица. Повторяю: ты врач?

Он окидывает меня оценивающим взглядом, будто, не дождавшись ответа, решает выяснить сам. Останавливает его на моей груди и вскидывает бровь, словно увидел что-то интересное. Смотрю тоже — ничего такого. Неопрятно, конечно, но вроде прилично. В кармашке различим квадратик пластикового чехла с фотографией. Смотрю на мужчину.

— Нет, к сожалению, я не врач. Медсестра. Но не волнуйтесь, я сделаю все возможное, чтобы вам помочь, — выдаю без запинки заученные фразы и удивляюсь, как легко мне это удается.

— Весомые аргументы, — чуть кивает незнакомец, не отрывая взгляда от моей груди, и я не понимаю, что он имеет в виду. Мои щеки медленно заливает горячий румянец. — Так давай уже, начинай помога…

Он судорожно вдыхает, будто на эти слова тратит весь воздух из легких, и заходится в приступе глухого булькающего кашля. В ужасе смотрю, как на его губах пузырится розовая пена, а на щетине подпрыгивает черная сосулька — кровяной сгусток. Незнакомец сплевывает кровавую слюну, и я только сейчас замечаю, как много вокруг крови. Она везде: бурые разводы на лице, на стене, темная лужица на картоне, на котором мужчина сидит. Чувствую густой запах с металлическим привкусом, вплетающийся в уже привычную вонь.

Ох, какая же я идиотка! Тут он прав!

И вдруг понимаю, что считала мужчину чем-то вроде галлюцинации и вела диалог не с ним, а, по сути, сама с собой. Не могу объяснить, что со мной: фокусы ли это воспаленного от голодания и постоянного стресса мозга, утрата надежды и принятие неизбежной кончины, или все разом. А может… Господи… может, я сошла с ума?

Нет! Ни за что! В голове вдруг что-то переключается, и я начинаю мыслить яснее. Этот человек — не выдумка. Все наяву. И сейчас, вместо того чтобы действовать, я теряю драгоценное время.

Вскакиваю — откуда только силы берутся:

— Где вы взяли систему? Эм… капельницу?

— Да неужто? — с облегчением стонет незнакомец. — Думал… уже не дождусь… — Он кивает на груду обломков за моей спиной.

— Но там нет ничего!

— Есть…

Мужчина хрипло вздыхает.

— Только… не броса… меня… зде… — И закрывает глаза.

— Не брошу! — заверяю его, но он уже не реагирует.

Я несколько секунд прислушиваюсь к слабым хрипам и нервно оборачиваюсь.

Глава 4

В свете фонаря вижу последствия землетрясения и теряюсь, ошеломленная зрелищем: повсюду мусор, железяки, куски бетона и кирпичей. Обломки стен и потолка сложились в виде пещеры, сохранив мне жизнь, но отрезали от остального пространства склада. Так и есть: конец света забавлялся со мной — защитил от мгновенной смерти, но обрек на медленное умирание от голода и обезвоживания.

Смотреть на развалины невыносимо. Больница заменила мне дом, когда тот провалился под землю. Я здесь жила, работала, но теперь и ее не осталось. В носу начинает щипать, губы подергиваются. Конец света отобрал у меня все!

— Нельзя никого любить, нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. В нынешние времена это роскошь и слабость. Это глупость, — третье правило выживания, о котором мне поведала старшая медсестра Валентина Михайловна — потухшая и молчаливая, ночевавшая в сестринской на соседней кушетке. Когда-то она была веселой и энергичной толстушкой, но потеряла, как и я, все и всех, кто был ей дорог. Где Валентина Михайловна теперь? Кто знает…

Эти мысли проносятся в голове мгновенно. Глотаю горький ком, вставший поперек горла, и не даю слезам пролиться: нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. К больнице тоже — она не мой дом. У меня вообще дома нет. Осматриваюсь. Сейчас, когда я более-менее соображаю, у меня есть цель. Нужно действовать. Эмоции привычно отодвигаются на второй план, остается лишь холодный профессионализм: есть пациент, которому нужна помощь, и есть я — медсестра. Это все, что имеет значение.

Замечаю в свете фонаря черные кляксы и трогаю их пальцем — кровавые следы. Иду по ним. Мужчина нашел системы и раствор для меня, значит, следы приведут куда нужно. И в самом деле — я сразу вижу на полу вывернутые, все в кровавых отпечатках, коробки с необходимым. Совсем рядом, за куском стены.

Мучаюсь какое-то время, ковыряя спавшиеся вены незнакомца, ставлю катетер-бабочку и откручиваю колесико капельницы на полную. Мужчина уже на грани.

Бегло осматриваю его на предмет повреждений — в следующий раз, когда отправлюсь за медикаментами, нужно будет все предусмотреть, ведь сил на рывок за забытыми препаратами может не хватить. Я должна буду все собрать за один раз.

Больше всего меня беспокоит клокотание в горле и розовая пена на губах раненого. Прикладываю ухо к груди рядом с рукой, прижимающей кровавую тряпку. Теперь я тоже в крови, но это не важно. Ничего не понимаю: клокотание перебивает все звуки, а стетоскопа у меня нет. Пневмоторакс? Проверяю признаки — вроде бы нет. Гематоракс? Я прежде сталкивалась с ранениями грудной клетки и знаю, что шансов у мужчины практически нет. Даже если ранение не проникающее и кровавая пена только от ушиба легкого — это очень серьезно. Но главное… Главное — я никогда не работала с такими ранениями самостоятельно. Меня прошибает холодный пот.

Резко поднимаюсь, так что руины накреняются, и «бегу» собирать необходимые для помощи предметы. Сейчас все зависит от счастливой звезды пациента. Если он жив до сих пор, то, может, все обойдется. Могу обещать только, что постараюсь.

Почти сразу замечаю еще одну разорванную коробку с кровавыми отпечатками и не верю глазам — в ней банки с детским питанием! Так вот откуда молочный привкус во рту! Я вовсе не сошла с ума!

Детские смеси хранились у входа на склад, и могу поклясться, что в моей «пещере» их не было! Значит, их принес мужчина. По пути, задержавшись всего на пару мгновений, вытряхиваю банки из коробки, вскрываю одну и набиваю полный рот сухой смесью. Желудок отзывается довольным урчанием. Не могу расстаться с банкой, бросаю её в опустевшую коробку и, подхватив коробку и фонарь, иду собирать необходимое, давясь драгоценным питательным порошком.

По кровавому следу добираюсь до границы на ощупь знакомой территории: разрушенной высокой стены с торчащей из нее арматурой. С одной стороны на ней держится плита потолка, с другой — нагромождение обломков и металлических балок, между которыми я вижу чернеющий проход. Я встаю на цыпочки и проталкиваю в него коробку. Потом аккуратно ставлю на край стены фонарь и забираюсь на угол упавшего покореженного стеллажа. Карабкаюсь по штырям наверх — в темноте я бы никогда не смогла найти этот лаз.

За стеной тоже сплошная разруха. Луч фонаря мечется по руинам, растворяясь в темноте между обломками, не достигнув их края. Потолка тоже нет — только перекрытия, плиты и балки без конца. Возможно, моя догадка верна и это действительно остов рухнувшего сверху лечебного корпуса.

Но мне некогда об этом размышлять.

Оглядываюсь. Вижу ненавистную «пещеру» и испытываю нестерпимо зудящее желание следовать по кровавым меткам до самого конца — до моего освобождения. Но еще я вижу неподвижного мужчину, истекающего кровью, которому пообещала, что не брошу его и постараюсь. У него мало времени. Может, и вовсе нет. Как его оставить?

Прикасаюсь к кармашку с фотографией: «Мамочка, папа, душа моя, Майка, ничего ведь не случится, если я попробую спасти незнакомца? Теперь у меня есть детское питание. И я знаю, как пролезть на остальную территорию склада, когда оно закончится. Знаю, в какой стороне выход. Я же могу немного подождать? Могу?» Засыпаю в рот новую порцию сухой смеси и слезаю на качающуюся плиту.

Я опасаюсь отходить далеко от «пещеры». Роюсь между плит неподалеку, подсвечивая фонарем. Отыскиваю в строительном мусоре и битом стекле нужное: перевязочный и шовный материал, скальпель, троакар, ножницы, антибиотики, обезболивающие препараты, антисептик — все, что смогу унести. Запоминаю места, где находятся остальные находки, чтобы вернуться за ними позднее. В какой-то момент, чуть помедлив, прячу новенький шприц в кармашек брюк — пусть на всякий случай лежит. Тороплюсь и вскоре совершенно выбиваюсь из сил.

Сейф! В треснувшем обломке стены я вижу металлический сейф! Боже! Обливаясь потом и задыхаясь, я оттаскиваю от него куски бетона и ввожу код. Щелчок, и — уфф! — у меня полные руки сильнодействующих средств. То, что нужно!

Наконец, возвращаюсь и падаю возле мужчины на пол вместе с коробкой. Голова идет кругом, руки трясутся, а сердце колотится как перед запуском в космос. А ведь я, собственно, еще к самой процедуре и не приступала.

Проверяю раненого — удивительно, но он еще жив. Не знаю, радует ли меня этот факт... Вспоминаю кровавый след, по которому я не пошла дальше, и глубоко внутри меня начинает что-то дрожать… Нет-нет, конечно, я рада!

Сцепив зубы, встаю. Меняю пустой пакет с физраствором на новый, добавляю в него антибиотик. Колю промедол. Жду, когда обезболивающее подействует, но не теряю времени: набираю полный рот смеси — сейчас мозгу необходима энергия — и запиваю ее физраствором из другого пакета. Жую липкую массу, собирая заново растрепавшийся хвост: в раны не должны попасть волосы. И вдруг понимаю, что стоит абсолютная тишина. Кроме звуков, издаваемых мной, других нет. Нет хрипов. Нет бульканья. Мужчина не дышит. О нет!

Снова падаю перед ним на колени, укладываю бездыханное тело на пол, в кровавую лужу. Руки мужчины безвольно соскальзывают, отпуская тряпку. Нет-нет-нет! Ухо к груди — сердце не бьется! Запрокидываю мужчине голову и начинаю качать — запускать сердце.

Удар по грудине: «Живи!» Тихо…

Качаю…

На пятый раз — выдох: «Ну давай!»

Ничего не вижу, перед глазами звездный хоровод, вкус молока во рту смешался с привкусом чужой крови, борода лезет мне в рот.

Раз-два-три… пять… Сил больше нет… Я сейчас сама отключусь…

Выдох: «Умоляю, дыши!»… Ничего…

Снова… «Давай!»

И снова… И снова… И снова…

«Дыши!»

О, нет! Только живи! Не вздумай оставить меня здесь одну! Вновь бью по его грудине.

Не думать.

Не чувствовать.

Просто качать.

Раз-два-три… пять-выдох…

И снова… И снова…

Все. Не могу. Мне нечем дышать.

Руки не слушаются. Пот заливает глаза, по щекам бегут слезы. Не понимаю, где верх, а где низ, и валюсь мужчине на грудь.

Не хочу… Не могу больше…

Сознание ускользает. У меня нет ни сил, ни желания продолжать.

Все бесполезно — он умер.

Тихий удар прямо в ухо… Еще один тихий удар…

Он жив?!

Хриплый вдох.

Господи, он жив!

Закрываю лицо окровавленными руками и громко, в голос, рыдаю. Кого мне сейчас благодарить? Небо, которого нет? Старуху с косой, что выпустила из своих когтей добычу и отошла в ожидании своего часа во тьму? Я не знаю.

Раньше при отсутствии эффекта от реанимационных мероприятий мы констатировали время смерти, закрывали тело простыней и передавали санитарам, тут же забывая о нем. Люди гибли, оплакивать их времени не было — множество других пациентов требовали внимания.

Но этот мужчина… Он другой. Он принес мне надежду. И я… обещала ему. Я должна попытаться его спасти!

Беру себя в руки — некогда валяться и устраивать истерику. Мужчина жив, но это еще не конец. Если сейчас не позаботиться о его ранах, то все повторится, и я уже не смогу ему помочь. Второй шанс смерть дает очень редко, а в таких условиях — почти никогда. Нужно вставать и работать.

Делаю усилие и упираюсь руками в пол, поднимая себя. Ладони скользят по крови. Мое тело, так сильно похудевшее, что я уже дважды переставляла кнопки хлястиков на брюках, а потом подвязала их бинтом, кажется, весит целую тонну. Руки трясутся. Я не чувствую рук!

Отталкиваюсь и сажусь на колени, вытираю слезы, мешающие видеть, добавляя к подсыхающим и стягивающим кожу мазкам на лице новые — кровавые — штрихи. Закидываю в себя еще молочной смеси и пару секунд жую ее, справляясь с головокружением и приводя мысли в порядок. Щедро поливаю ладони дезраствором — перчатки я не нашла.

Итак, приступаю.

Вижу несколько огнестрельных ранений. Сквозное — в плече. Другое — на груди, но здесь несложное: кровит, но пули нет — мой палец беспрепятственно скользит по фасции, прикрывающей ребро, которое тоже, кажется, целое — крепитации не чувствую. Много ссадин. Еще пара ран. Самая страшная — на спине: в центре огромной черной гематомы возле лопатки застряла пуля. Внутри мне становится жарко, а снаружи тело заливает холодный пот, потому что я понимаю — справиться будет непросто.

Пусть так!

Надо просто держаться, просто действовать, просто делать!

Когда я достаю пулю и зажимаю кровоточащие сосуды, то обнаруживаю, что плевральная полость цела. Я проверяю ее шприцем и вижу в нем кровь. Значит, кровотечение и гематоракс все-таки есть. Устанавливаю дренаж и промываю полость. Физраствор через время становится чистым — хороший знак. Остается надеяться, что повреждения незначительные, и внутреннее кровотечение остановится само, потому что я больше ничем помочь мужчине не могу. Остальное доверяю судьбе.

Закончив с самым серьезным ранением, перехожу к другим.

Время исчезает: я мою, иссекаю опаленные ткани, мою, шью, перевязываю и снова мою, иссекаю, шью, перевязываю…

Как робот. Как учили, как понимаю и как могу.

Когда проверяю сердцебиение и заправляю в капельницу кровоостанавливающий раствор, уже не знаю, жива ли я сама. Поскальзываюсь, падаю и не встаю.

Глава 5

Во рту мерзко от налипшей на зубах молочной смеси и чужой крови, прокисших, пока я была без сознания. Абсолютно все в моем теле болит: каждая мышца, каждый нерв, даже кожа под волосами. Но, как любили шутить пожилые пациенты больницы: «Если у тебя что-то болит, значит, ты еще жив — у мертвых не болит ничего».

Я жива.

С трудом открываю глаза. Вместо привычной темноты вижу свет фонаря на растрескавшемся кривом потолке, который подтверждает, что раненый мужчина мне не приснился. Прислушиваюсь: он тоже пока жив — я слышу его неровное дыхание. Поэтому мне нужно встать и позаботиться о нем.

Есть категория профессий, работу которых не отменит даже конец света. Целый мир рухнул, больницы нет, ничего нет, я сама полумертвая, но по-прежнему выполняю свои должностные обязанности. Скорее всего, я и смерть встречу в этом костюме медсестры.

Но на самом деле я очень даже довольна, ведь у меня получилось помочь. Я справилась! Хотя без чуда тут явно не обошлось, но справилась. В одиночку!

Ничто так не бодрит, как ощущение нужности и чья-то спасенная жизнь, за которую, правда, еще предстоит побороться.

Даю себе буквально минутку полежать и собраться с силами, потому что время, которое я провела в беспамятстве, вызванном чрезмерной нагрузкой, отдыхом никак не назовешь.

По привычке касаюсь кармашка — снимок на месте.

«Мама, папа, тетя Света и дядя Сережа, моя милая Майка, я все еще здесь». Со стоном сажусь. Каждая клетка моего измученного тела молит о пощаде. Физическая работа и я несовместимые вещи даже в прежние, благополучные времена. Ненавижу это ощущение натруженных мышц, не то что Майка. Это ее девиз: «Движение — жизнь», но не мой.

До конца света мне нравились книги, дождь, садовые цветы и душевные фильмы, я любила мамин вишневый пирог, медицину и слушать музыку, уютно устроившись на шезлонге на заднем дворе.

«Просто ты, Анька, из тех людей, у которых все события происходят в голове, а я из тех, кому важна радость тела», — шутила Майка.

Ей, в отличие от меня, нравился активный досуг: походы, велосипед, скалолазание, танцы — все, что могло «разогнать застоявшуюся за время учебы кровь» — ее слова.

У тети Светы от неисчерпаемой энергии дочери «раскалывалась голова», но моей маме деятельная и любознательная Майкина натура была по душе. В конце концов, наши родители — давние друзья и соседи — воспитывали нас вперемешку, моим примером призывая Майку к рассудительности. А в случае со мной — волнуясь, что однажды Майке надоест таскать меня за собой, и я «так и умру на диване, ничего в своей жизни не повидав», не понимая, что шезлонг или диван — это всего лишь способ немного замедлиться и разложить мысли по полочкам. Я не могла, как Майка, все ловить на лету. Но теперь о диванах можно только мечтать.

В моменты, когда тело болит, как после вылазки с Майкой, я так отчетливо вижу ее — невысокую, обманчиво хрупкую и изящную, как китайская принцесса, а на самом деле быструю, сильную и выносливую, словно она ниндзя. И как же нелепо, что из нас двоих выжила именно я…

Когда землю тряхнуло впервые, и поперек южной трассы появился широкий разлом, Майки в городе не было — она умчалась догонять каких-то известных тревел-блогеров, о походе по нашим местам с которыми бредила последние несколько недель. И обратно уже не вернулась.

И хотя все вокруг друг друга знали, о Майке никто ничего не слышал, равно, как о других участниках того похода. Ее родители — тетя Света и дядя Сережа — с ног сбились, разыскивая единственную дочь и отказываясь верить, что ее больше нет. Мои тоже переживали и помогали всем, чем только могли, потому что быть такого не может, чтобы человек, которого знаешь всю жизнь, вот так вышел однажды из дома и просто пропал.

Может. Все может быть.

Я одна тогда понимала, что эти поиски бесполезны, не принимала участия в суматохе, только целыми днями сидела на крыльце и молча смотрела на Майкин дом, на окно ее комнаты, в котором никогда больше не вспыхнет свет и не появится черноволосая макушка.

Всем казалось, что я в шоке, ведь мы с Майкой выросли вместе, и нас связывали гораздо более теплые и глубокие чувства, чем у обычных подруг.

Мама гладила меня по голове, папа печально вздыхал, соседи, проходя мимо дома, сконфуженно кивали — ведь чужое горе всегда смущает, — мол, держись, Анечка, все будет хорошо. Но времени кого-либо утешать ни у кого не было, поэтому меня, посчитав достаточно взрослой, не донимали, предоставив самостоятельно справляться с душевной травмой.

Я тоже никому не мешала, не доказывала бессмысленность их поисков, не подливала масла в огонь своей болью. Пусть себе ищут, пусть верят, что в один прекрасный момент Майка вернется и все станет как прежде — потому что именно вера поддерживала всех на плаву и давала ощущение жизни в то время, как часть меня тогда уже умерла.

Я не заблуждалась, не врала себе. Я была совершенно уверена, что моей Майки нет. Ее. Просто. Нет. Потому что она никогда бы не бросила меня по своей воле. Майка, если бы могла, уже бы давно вернулась.

У меня трясется подбородок. Нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. Это глупость — третье правило выживания. Но если этот «кто-то» теперь призрак, то может, и ничего, можно? Может быть, из этого правила есть исключение?

Смотрю вверх, чтобы не заплакать, и глажу пластиковый квадратик на груди: «Не думай, Майка, я тебя не забуду. Я всегда тебя буду помнить, ты знаешь, просто мне сейчас нужно идти».

Не знаю, как долго я была без сознания — часов в моем подземелье нет. Пакет с раствором уже опустел, а когда — без понятия. Меняю его на физраствор, добавляю антибиотики, не соблюдая никакого режима. Пусть будет слишком. Диарея — неприятная штука, но сепсис страшнее. А в том, что у мужчины заражение крови, я даже не сомневаюсь. У меня нет градусника — я его не нашла, — но это и к лучшему. Не желаю видеть цифры на нем, знать температуру у раненого — мне и без этого не по себе. Руки у него ледяные, а лоб горит и каждый выдох обжигает жаром. Колю ему дротаверин и добавляю к капельнице пакет с парацетамолом — заодно снимет боль. Останавливаюсь, наткнувшись взглядом на банку с детским питанием.

На самом деле про эту банку я и не забывала. Разве можно забыть после долгой голодовки и больше не чувствовать отчаянной рези в переваривающем самого себя желудке? Провожу языком по зубам и сглатываю слюну со вкусом прокисшего молока. Мне все равно, что оно прокисло — подойдет любой вкус, даже такой.

Наверное, мысли о еде теперь всегда будут крутиться в моей голове, что бы ни случилось, как бы я ни жила, что бы ни делала и о чем бы ни думала. До самой смерти. Но я на ногах. Кое-как, но стою на них, а мужчина умирает. Поэтому отодвигаю желание поесть на задний план, представляя, как набью живот позже, когда закончу.

Но теперь, когда банка попалась мне на глаза, чувство бесконечного голода борется во мне с беспокойством о пациенте. И, увы, побеждает.

Я сдаюсь. Хватаю банку и закидываю в себя очередную порцию порошка, запивая его физраствором из пакета с отгрызенным ушком. С наслаждением жую, сгорая со стыда и оправдываясь тем, что сама еле жива, что мне нужны силы, чтобы заботиться о больном, чтобы выбраться из подземелья — второе правило выживания, — но это звучит так жалко. Знаю: оправдания придуманы для тех, у кого нет принципов и силы воли, а я не считала себя такой. Но сейчас… У меня даже руки трясутся, так хочу есть, и ничего с собой поделать не могу.

По мнению Валентины Михайловны, слабость человека — в его привязанности. Так вот, мое уязвимое место — еда. На все сто процентов.