Конец света. Детка и Кракен

Оксана Северина

Конец света. Детка и Кракен

Глава 1

Переход между зданиями заканчивается, я замедляюсь и притормаживаю дребезжащую тележку. Неловко нести сюда суету приемного отделения. Для меня этот старый административный корпус — территория прошлого. Здесь повсюду его следы.

Прошлое застыло в навсегда погасших экранах реанимационных мониторов. Драгоценная аппаратура стоит вдоль стен, покрывается пылью и осыпающейся штукатуркой. Инвалидные кресла со сломанными колесами, погнутые и ржавые штативы, словно в мольбе вытянувшие «руки» к небу. Все это и многое другое — призраки благополучного прошлого, которое, увы, никогда не вернется. И оно заслуживает уважения.

Однажды я поделилась этими мыслями с Танюшкой — волонтером, работавшей в больнице за еду и возможность видеться с мужем, служившим где-то у нас, но она лишь рассмеялась в ответ:

— Скажешь тоже! Ну ты и фантазерка, Ань! Сейчас везде территория прошлого. А здесь — просто хлам. И, кстати, жуть жуткая.

Я часто вспоминаю ее слова. Хлам? Жуть жуткая? Нет, я так не думаю. Майка бы меня поняла, а Танюшка… Зависит от того, с какой стороны смотреть. Может, она была права — спорить не буду. Но мне больше не хочется ни с кем делиться мыслями — теперь я предпочитаю слушать других и по-прежнему замедляю тележку на пороге административного корпуса.

Как и сейчас. Я перестраиваюсь на иной ритм, отпускаю ручку тележки и, подталкивая ее животом, тру глаза, привыкая к скудному свету. Заправляю за уши выбившиеся пряди волос, чтобы не мешали. Выдыхаю. И окончательно перехожу на шаг.

Иду мимо приемной, где теперь в пересменок отдыхают военные. Если бы наш главный врач узнал, во что превратится его кабинет, ему бы вряд ли это понравилось. Вот только главный не знает и никогда не узнает: около двух лет назад он исчез вместе с семьей.

Кто-то говорил, что он перебрался в безопасное место — тогда многие так поступали. Другие считали, что он перешел дорогу кому-то крутому. А что делают с теми, кто переходит дорогу во времена апокалипсиса? Да. Вряд ли их увольняют.

Но мне не хочется думать о грустном. Пусть с нашим главным врачом все будет хорошо, и хотя бы он живет в безопасности, где бы это чудесное место ни находилось.

Трясу головой, отгоняя неприятные мысли, что лезут в голову всякий раз, стоит мне оказаться в одиночестве и тишине. Заправленные за уши пряди выбиваются вновь, но я больше не поправляю их — бессмысленно. Нужно перевязывать хвост, но останавливаться рядом с приемной в мои планы не входит. Прислушиваюсь — голосов за закрытой дверью не слышу. Привычный сигаретный дымок не тянется из щелей. Сейчас нет никого? Может, спят? Не задерживаясь, я иду дальше.

Молодые солдаты на посту у медицинского склада встречают меня неприветливо. Они стоят в напряженных позах, наизготовку держа в руках автоматы, и сканируют меня неизменными суровыми взглядами. Мне ни разу не удалось застать их врасплох: лязг и дребезжание тележки раздаются задолго до моего появления.

Прячу усмешку: неужели охранники думают, что бандиты нагрянут, как я сейчас — предупредив всех грохотом? Даже не бандиты — один бандит: слышен звук одной лишь тележки и шаги одного человека. Это каким же нужно быть дураком, чтобы рискнуть в одиночку напасть на больницу, в которой солдат больше, чем докторов? Даже я понимаю, что такого не может быть. А охранники? Они понимают?

Но на самом деле я ничего не имею против военных. Язвлю, потому что неимоверно устала и чувствую себя некомфортно посреди этих всех автоматов, бронежилетов, запахов сигаретного дыма и оружейной смазки, звуков тяжелых шагов и резких окликов, наводнивших больницу — место, где раньше правили милосердие и доброта, ныне тоже канувшие в Лету. Новый лозунг нашей больницы: «Доброта с кулаками». Только конец света сменил «кулаки» на «автомат» …

Грустно все это, но, наверное, правильно: время такое. Просто мне трудно это принять, и армия с ее добротой меня пугает до чертиков. Не таким я себе представляла труд в медицине. Но, с другой стороны, что тогда ожидать от бандитов, от которых армия нас защищает? А? То-то же.

Нет уж, пусть военные занимаются тем, в чем они разбираются, а у меня и своей работы полно. На ней-то мне и следует сосредоточиться.

Вежливо киваю солдатам и протягиваю пропуск и накладную с перечнем необходимых мне медикаментов.

— Фамилия?

— Анна Серова. Медсестра приемного отделения, — отвечаю обычным бесцветным голосом.

Пару минут терпеливо жду, пока они сверятся, посветив на бумаги фонариком: в полумраке не так много видно. Следом подставляю под луч света руки, подтверждая, что неприятности от меня не грозят — я не имею зависимостей.

Умом понимаю, но ничего поделать с собой не могу и снова прячу усмешку: меня проверяют, как будто со вчерашнего дня могло что-то измениться. К тому же я медик и знаю, куда нужно делать инъекции, чтобы не оставить следы. Уж лучше бы они смотрели на зрачки. Но я молчу. Так положено, и я подчиняюсь.

Наконец кодовый замок негромко пиликает. Обшитая листами железа дверь тяжело и со скрежетом открывается, приглашая меня шагнуть в кромешную темноту. Забираю свой список и, пока один из солдат включает рубильник, решаюсь спросить:

— Там что, нет никого?

— Никого.

— Понятно. Спасибо, — благодарю и толкаю тележку через порог.

На потолке загорается ряд электрических ламп. Я замираю и жмурюсь, привыкая к яркому освещению. Как и в некоторых других помещениях, свет на складе — не блажь, а необходимость. Понятно и так: лекарства нельзя перепутать, нужно проверять сроки годности и не дай бог что-то разбить. С расходом топлива для генераторов медицинского склада пришлось смириться.

— Порядок?

— Да, все хорошо. Постараюсь сегодня закончить побыстрей, — обещаю солдатам.

Вместо ответа раздается удар — дверь за спиной захлопывается. Снова негромко пиликает замок, и я остаюсь в одиночестве.

Пару мгновений медлю: стою, прислушиваясь к густой, почти осязаемой тишине. Она обволакивает меня, баюкает, уговаривая забыть про дела, присесть и отдохнуть. Уставшие ноги наливаются тяжестью, и сами собой закрываются глаза…

Ох, хотелось бы мне отдохнуть, правда, хотелось, но… никак. Я знаю — нельзя расслабляться, иначе придут настоящие призраки. Не абстрактные, метафорические, которые обитают в административном корпусе, а призраки моего собственного прошлого, которое я не могу отпустить. Нет-нет. Не сейчас.

Мельком касаюсь нагрудного кармашка медицинской курточки. В нем хранится моя единственная драгоценность — фотография с затертыми углами, спрятанная в пластиковый чехол от именной таблички. В бедже тоже теперь не было смысла: стоило его нацепить, как через полчаса он становился забрызганным кровью. Или чьими-то рвотными массами. Или отделяемым гнойных ран. Таблички мы больше не надевали. А вот для фотографии чехол пригодился.

Пару мгновений борюсь с соблазном вытащить фотографию и раствориться в горе, из которого — знаю — выгрести снова будет очень и очень трудно, но решительно вскидываю голову и поднимаю руки. Перевязываю накрепко хвост, растягивая резинку и делая дополнительный виток. Вот теперь — полный порядок!

«Мамочка, папочка, тетя Света и дядя Сережа… Майка, моя милая Майка… моя душа… Простите. Я пока не могу».

Бегло осматриваю помещение склада: стеллажи и неаккуратно замазанные цементом дыры в гранитных половых плитках, напоминающие о том, что на самом деле это не склад, а больничный конференц-зал.

Когда начались катаклизмы, и поселки в округе стали исчезать один за другим вместе со всеми их медицинскими пунктами, весь поток пострадавших направился к нам, разрастаясь с каждым новым землетрясением или капризом погоды. А вместе с потоком увеличилось и количество доставляемой армией гуманитарки. И ее тоже нужно было где-то хранить. Конференц-зал оказался самым подходящим для этого — самым большим — помещением. Опять же — прохлада. Окна в нем замуровали, ряды кресел заменили рядами стеллажей, двери обшили металлом, превратив его в неприступный медицинский склад.

Когда я впервые пришла в больницу, конференц-зал уже был таким, как сейчас.

Ну да ладно. Как говорит моя мама: «Бог с ним, с залом-то. Не в конференц-залах счастье».

Вспомнив маму так ясно, что даже могу различить в ее голосе смешливые нотки, я каменею. В горле образуется ком, а в носу начинает пощипывать — знак близких слез: не «говорит» она, а говорила.

Нет! Пожалуйста.

Я, как тот чукча из анекдота — что вижу, то и пою, — старательно отвлекаю себя всякими ерундовыми мыслями, и на тебе — все равно возвращаюсь к тому, что причиняет боль. Мотаю головой, отряхиваясь от непрошенных воспоминаний — на этот раз хвост держится крепко: хватит стоять и прохлаждаться! Мне срочно надо — НАДО! — работать!

Хватаю тележку и отправляюсь с ней по проходу.

Чтобы лишний раз не таскать тяжести, я обычно загружаю тележку на обратном пути — по мере приближения к выходу. Но пройдя половину дороги, чувствую, как меня ведет в сторону, будто уходит земля из-под ног. Мне даже кажется, что на долю секунды отключается свет — в глазах внезапно темнеет.

Пытаюсь вспомнить — когда я последний раз ела? В желудке плещется кофе, но что и когда именно я ела, припомнить не удается.

Оглядываюсь на закрытые двери. Как скоро солдаты поймут, что я рухнула в обморок и поспешат ко мне на помощь? Понятия не имею.

Нет, так не годится. Правило, о котором постоянно твердят мне коллеги, что сами от усталости едва стоят на ногах, гласит: чтобы заботиться о других, нужно быть сильной, значит, в первую очередь позаботься о себе. Моя работа — заботиться о других. Работа солдат — нас охранять, а не приводить в чувства голодных сотрудников. Я решаю, что как только вернусь в отделение, сдам тележку и отправлюсь в сестринскую перекусить.

Свет снова мигает, и мне на голову сыплется побелка. Смотрю на потолок — по нему бежит тонкая древовидная трещина. Внезапно я понимаю, что меня сейчас не от голода качает. Это землетрясение!

Я замираю и прислушиваюсь. Вроде бы все успокоилось. За последние годы так бывало не раз, но больнице пока удавалось держаться. Мы давно перестали паниковать.

Отряхиваю волосы и на всякий случай вспоминаю, чему нас учили на занятиях по безопасности: встать в дверном проеме или укрыться под столом, если нет возможности выбежать на улицу. Но оглядываюсь в поисках убежища больше по привычке. На складе таких мест нет. Прятаться между стеллажами нельзя: если начнут биться флаконы, меня порежет осколками. Или прибьет чем-нибудь. К тому же солдаты не торопятся открывать дверь, значит, повода для паники действительно нет.

Но, вопреки своим правилам, я загружаю тележку прямо с середины прохода — так быстрее закончу. По списку бросаю в нее одноразовые простыни в рулоне, снимаю коробки с физраствором и альбумином для внутривенных вливаний, упаковки антибиотиков и обезболивающие препараты. Следом кидаю перевязочный материал. Тележку все труднее толкать, зато мое прошлое наконец отступает. Я занята делом.

Почти добираюсь до дальней стены, где находится вмурованный сейф — мне нужны промедол и морфин, — когда склянки на полках начинают дребезжать. Что-то затянулось сегодня.

Но я не успеваю додумать эту мысль — слышу нарастающий рокот, переходящий в рев, а следом — оглушающий грохот и треск. Склад вдруг содрогается, как от взрыва, и мне с трудом удается не упасть. Вцепившись в ручку тележки, оглядываюсь на дверь. Она уже открывается? Узнать про это я тоже не успеваю: потолок раскалывается на куски и рушится перед дверью. Место, где я недавно стояла, исчезает в облаке пыли и мусора.

Я кричу. Кажется. В реве и грохоте не слышно.

Последнее, что вижу в мигающем свете: вздыбившийся пол с лопающейся плиткой, осколки которой летят мне в лицо, подскакивающую из рук в воздух тележку, вылезающие из пола стойки стеллажей вместе с огромными болтами, крепившими их к полу, и целый водопад коробок, хлынувший на меня со всех сторон.

Шок не дает почувствовать боль. Я так много раз представляла, как это случится, но все равно оказалась не готова. Понимаю, что сейчас умру, и тянусь к кармашку с фотографией.

«Мамочка, папа… Майка…»

Свет гаснет.

Глава 2

Я чувствую приближение смерти. Она больше не прячется за дальними стеллажами, выжидая, когда придет мое время, а смело шагает ко мне по руинам, наполняя погребальную тишину склада зловещими звуками: шорохами и хриплым потусторонним дыханием. Свернувшись в калачик возле обломка стены, я жду ее. Под закрытыми веками слежу за мелькающими тенями и яркими вспышками света. В калейдоскопе пятен пытаюсь увидеть родных, встречающих меня на «той стороне».

Никого.

Может, за мной придут ангелы? Или демоны? Или возникнет тоннель, о котором говорили счастливчики, вернувшиеся из-за черты?

Чепуха. Ничего такого не существует. Ни грамма мистики — лишь спецэффекты обезвоженного умирающего мозга. Просто один за другим перегорают, прощально салютуя, мои измученные нейроны.

Проходит зуд от корок заживающих ран и боль от новых порезов и ссадин, которые я получила в безнадежных попытках отыскать путь на свободу. Когда, наплевав на острые камни и осколки стекла, рискуя в темноте выколоть глаза арматурой, я раз за разом исследовала развалины — залезала в каждую трещинку, царапала бетон и пыталась поднять обломки рухнувших перекрытий.

Нет больше резей в съежившемся, переваривающем самого себя желудке. Мне холодно, я уже не чувствую ног, а это значит, что мозг постепенно теряет контроль над телом, отключая по очереди ненужные функции. Я это знаю.

Шприц выскальзывает из слабеющих пальцев.

О нет, только не шприц!

Делаю усилие в попытке открыть глаза — куда он покатился? — но веки не слушаются. Да и что бы я разглядела в этой кромешной темноте? Я хочу на ощупь его отыскать, но бесполезно — руки тоже больше мне не служат.

Все, шприц пропал. Я расстроена — без него мне неуютно. Если только «уют» — подходящее слово для последних мгновений жизни в отчаянии и полном одиночестве. Уютно умирать — нелепость какая! К тому же я не уверена: десять кубиков воздуха в вену гарантируют быструю и легкую смерть? Возможно, и нет. Но со шприцем было как-то спокойней. Он, как плюшевый мишка, стал в моем заточении единственным другом и утешением. С ним я будто по-прежнему хозяйка своей судьбы — именно я, а не этот проклятый конец света.

Обидно! Столько времени шприц берегла, а теперь потеряла. И зачем мне понадобилось доставать его из кармана? Все равно не решилась использовать — все тянула, пока не ослабела настолько, что и удержать не смогла. Эх…

Но даже расстроенный вздох у меня не выходит.

Ну и пусть! Так даже лучше.

Я же раньше хотела, как мама, спасать людям жизни, потому и пошла в медицину. Как тогда свою жизнь завершить самоубийством? Стыдно. Будто насмешка над всем, во что я когда-то верила. Да и попросту это глупо: мне и без шприца скоро конец. Я уже умираю. Только медленно. Невыносимо.

Каждый еле заметный выдох уносит прочь частичку моей жизненной силы, мои надежды и нерадостную юность, смешивая их с вонью разрушенного землетрясением склада. Сердце стучит все тише, и каждая пауза между ударами приближает мою смерть. Тук-тук… тук-тук… тук… тук…

Но умирать, отслеживая угасание организма, довольно странно и жутко. Чтобы отвлечься, я представляю, что скоро встречусь с дорогими людьми.

«Мамочка, папа… тетя Света и дядя Сережа… Майка… моя милая Майка, душа моя… ждите меня… Я иду».

…Прихожу в себя от желания сходить в туалет, которого давно не испытывала, и долго лежу, прислушиваясь к ощущениям. Я уже умерла или нет? Кажется, нет. Провожу языком по растрескавшимся губам, и мне удается немного смочить их. Я разве пила? Удивительно. Когда запасы найденной жидкости подошли к концу, язык ссохся, став маленьким и плотным, будто кусок резиновой подошвы. Теперь же он снова оказался гибким и влажным. Даже чувствую неожиданный молочный привкус во рту. Хм…

Перебираю в памяти вкусы за последнее время: чуть солоноватый — физраствора; мыльный — хлорида калия; горький — диклофенака и анальгина; кисловатый и остро пахнущий витаминами — цитофлавина; тошнотворный, склизлый, но самый важный — альбумина. Я помню, как хрустят на зубах мелкие стеклянные крошки ампул, которые ломала дрожащими руками, и щиплют ранки кислые витаминки, но молочного вкуса не припомню. Что за чудеса?

Вслушиваюсь в тишину и по-прежнему не слышу ничего, кроме шума крови в ушах, своего дыхания, едва уловимого поскрипывания перекрытий и далекого жужжания мух.

Широко распахнутыми глазами всматриваюсь в темноту — такую густую, что кажется, на мне повязка для сна.

Вдыхаю едкую, выбивающую слезы вонь, стараясь не думать, что это разлагаются трупы людей, погибших под завалами. Мне хочется верить, что люди выбрались, и только я осталась заперта на складе, когда больница рухнула. Лучше буду считать, что так воняет угол между обломками, который я использую как уборную. Или испорченная еда.

От этой мысли мне становится и грустно, и смешно: когда-то я сокрушалась, что землетрясение застало меня на медицинском, а не на продуктовом складе — тот находился напротив. Конечно, никто бы меня в него не пустил — не было пропуска, — но представлять-то я могу что угодно. А теперь уж и вовсе без разницы: что на продуктовом складе, что здесь — итог один.

Но я пока жива. А значит нужно вставать и идти в туалет. Ты остаешься человеком, пока ведешь себя как человек. Так говорила мама, имея в виду беспорядок в моей комнате: «У тебя снова берлога! Ты не человек, ты — дикий зверь, дочь». Комнаты давно уже нет, мамы тоже, но я все еще человек.

Отгоняю дурные мысли, занимая голову рутинными заботами и мыслями о родных, о которых теперь могу думать сколько угодно. Знаю, что нельзя растворяться в прошлом, ведь, кроме боли и еще больших страданий, это ничего не принесет. Раньше я загружала себя работой, но теперь эти призраки — все, что у меня осталось.

Привычно касаюсь нагрудного кармашка, проверяя, на месте ли моя драгоценность.

Какая ирония! В архиве моего ноутбука хранились тысячи фотографий, но уцелела лишь эта, стоявшая в рамке на мамином комоде. На ней мы с Майкой еще в колясках, а наши родители молоды. Они с улыбкой смотрят в объектив, уверенные в собственном будущем и своих детей. Будущем, которого больше нет...

Фотография на месте, фух. Я боюсь ее доставать, чтобы не потерять, как шприц. Здороваюсь, поглаживая через ткань медицинского костюма: «Мама, папа, тетя Света и дядя Сережа… душа моя, моя милая Майка… я все еще здесь».

Шприц! Шарю рукой по сложенным на полу картонным коробкам — вдруг получится его отыскать? К разочарованию, его нигде нет. Можно, конечно, сходить за новым, но у меня не осталось сил карабкаться по завалам.

Внезапная острая боль в сгибе локтя отвлекает от грустных мыслей. Показалось? Снова шевелю рукой, возя ею по бетонной крошке, время от времени осыпающейся с потолка. Боль снова пронзает меня от локтя до плечевого сустава. Что это значит? Повредить руку, находясь без сознания, я не могла. Отлежала?

Пробегаюсь пальцами по коже — в моей вене игла, и это не шприц. Она подключена к системе для внутривенных инфузий. Трубка уходит куда-то наверх, куда мне не дотянуться. Ошеломленно выдергиваю иглу из руки и, преодолевая тошноту и звон в ушах, сажусь.

Меня кто-то спас? Ерунда. Я слишком долго ждала спасения, если не меня, то хотя бы ценных лекарств. Но если даже за ними никто не пришел, то не стоило и надеяться. Возможно, на склад обрушился высотный лечебный корпус, и до меня, как и до препаратов, спасателям просто не добраться. Или город уже эвакуировали, и спасать меня некому. Или всех наверху добила солнечная радиация, нараставшая день ото дня, и там никого не осталось.

А вдруг я и вовсе единственный уцелевший на этой Богом забытой планете человек? Просчет, ошибка программы конца света.

И все же… капельница мне не привиделась.

Не выпуская трубку из трясущихся пальцев, я с трудом встаю, держась за покрытую трещинами стену. Ищу, к чему крепится трубка. Она приводит меня к пустому пакету из-под раствора, прикрепленному к внушительной изогнутой ручке, воткнутой прямо в расщелину между бетонными плитами.

Хм… Очень странно. Я обшарила все, каждый миллиметр этой каменной ловушки, и знаю, что никаких растворов в ней не осталось. Но и то, что мне удалось обнаружить, уже давно съедено и выпито. Так откуда же взялся этот пакет?

Снова прислушиваюсь до боли в барабанных перепонках. Нет. Ничего. Вздыхаю. Эту загадку мне не разгадать. Аккуратно оставляю трубку висеть и по стеночке направляюсь в туалет.

Пять шагов вправо, нащупать носком угол обрушившегося перекрытия. Наощупь найти изогнутый штырь. Обойти. Выпучив глаза и расставив руки, шагнуть в неизвестность — пройти всего пару метров до следующей стены, потом вдоль нее еще пять шагов. Слышу жужжание потревоженных мух и звяканье использованных флаконов, когда цепляю ногой коробку для мусора: значит, еще три шага и я на месте.

«А может, это скрытые резервы организма? — размышляю, снимая штаны. — Выброс адреналина, катехоламинов…»

Известно же о случаях, когда в минуту крайней опасности человек совершает невозможное — останавливает голыми руками автомобиль, несущийся на ребенка, падает с третьего этажа без единой царапины или делает что-то такое же невероятное. Сама я таких людей не встречала. И не встречала даже тех, кто их видел. Но каждый знает, что это возможно. Взять те же «Сумерки»… Неудивительно, что я вспоминаю этот фильм. Моя капельница из того же разряда, что оборотни и вампиры — совершенно нереальна.

— Очухалась все-таки… — слышу в темноте далекий и тихий, как шелест бумаги, мужской голос.

Волосы на голове встают дыбом.

О… боже… мой…

Глава 3

Раздается тихий щелчок, и в потолок бьет широкий луч света. Я зажмуриваюсь и молниеносно натягиваю брюки — в любой непонятной ситуации лучше иметь надежно прикрытый тыл. Машинально заправляю пояс под намотанный на талии бинт, чтобы не свалились и, прижав руку к лицу, сквозь пальцы пытаюсь рассмотреть, что происходит.

Кто это? Он пришел, чтобы спасти? Тогда историю с капельницей легко объяснить.

Во мне мгновенно вспыхивает надежда. Я уже отчаялась выбраться из этой темницы, но если мужчина сюда попал, значит, где-то точно есть выход! Сколько же времени я здесь провела? Месяц? Больше? Меньше? Неужели моей пытке заточением скоро наступит конец? От радости хочется одновременно плакать и смеяться. Хочется кричать и прыгать. Но из-за слабости и шока я только дрожу и смотрю воспаленными слезящимися глазами на свет.

Стоп.

Но почему этот кто-то сразу не окликнул меня? Почему мы продолжали сидеть в темноте, если у него есть фонарь? Чего он выжидал? И где остальные спасатели? Спасатели никогда не работают в одиночку — всегда командой. Я видела это на руинах ушедших под землю городских кварталов и… на руинах собственного дома. Там спасение выглядело совсем по-другому.

Вдруг вспоминаю пациентов с огнестрельными ранами, последнее время все чаще попадавшими в приемный покой, их жуткие рассказы о бандах и повсеместных грабежах и разбое. Землетрясения разрушили тюрьмы, и уцелевшие преступники подались в бега, собираясь в группировки и устрашая жесткостью и бесчинствами всю округу. До сих пор нас в больнице защищала близость военного городка и дежурство солдат, но сейчас я одна.

Мне становится страшно, будто это не я собиралась покончить с собой. Но смерть смерти рознь: внезапная смерть — дар, который конец света раз за разом отказывается мне преподнести, обрекая на муки. Потому совершенно не хочется думать о том, что меня может ждать.

— Запомни, Анечка, первое правило безопасности при столкновении с вооруженным противником: не оказывай сопротивления. Со всем соглашайся, не провоцируй, а сама мониторь ситуацию и ищи возможность спастись, — повторял осунувшийся от усталости Дмитрий Петрович, обрабатывая очередное пулевое ранение.