Багряные Врата

Глава 15

Мальчик

Тяжелые слова повисли между нами. Она смотрела на меня снизу вверх — моя маленькая, потерянная овечка. В ее глазах плескалось слепое доверие, что у меня сразу свело скулы от страха. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Именно так смотрят ягнята, когда им чешут за ухом перед тем, как точат нож.

Я заставил себя разжать пальцы, выпуская ее тонкое запястье из захвата. Нельзя оставлять синяки. Приемные родители этого не любят. Они называют это «порчей материала».

Главное — не дышать.

Я вжимаюсь спиной в шершавые бревна, сливаясь с тенями так плотно, что паутина кажется продолжением моей собственной кожи. Если я перестану существовать на эти десять секунд, пока мать ищет что-то, она пройдет мимо. Для нее меня нет. Я — дефектный, пустое место в их идеальной - ненормальной семейки. Лучшая защита — это отсутствие. Просто раствориться.

Так было всегда. До нее.

Теперь то все иначе. Теперь мое выживания звенит от напряжения, потому что у меня появился центр. И теперь я знаю, какое имя у этого центра.

Я смотрю на свои бледные ладони. Раньше я смотрел на них только чтобы проверить, не дрожат ли они. Не выдает ли мое тело страх перед Отцом Абелем. Какая разница, когда сгнию я в этой земле — раньше или позже? Я — уголек, который забыли разжечь. Заботиться о себе ради себя... какой в этом смысл? Это просто оттягивание неизбежного забвения. Очередная игра в прятки со смертью, где кладбище уже вырыли.

Но теперь...

Ее смех — такой легкий. Словно горсть сухого льна подбросили в воздух, и он рассыпался серебряными искрами на солнце. И в то же время такой тяжелый для моих ушей. Каждый ее смешок падает мне на плечи тяжелым грузом. Я физически чувствую вес этого звука. У нее есть настоящая семья. Есть отец, который должно быть обнимает ее, стряхивая несуществующую пылинку с плеча. Отец, который беспокоится. Который говорит: «Я люблю тебя. Я скучаю». Смотрит на горизонт, а думает о ней. У меня нет никого. Ни одного человека во всем этом гнилом месте, кто бы просто спросил, не давит ли мне воротник этой чертовой рубашки. Если я исчезну завтра утром, они заметят это только тогда, когда придет время чертить ритуальный круг, а главного мела под рукой не окажется. Никто даже не станет искать мое тело. Просто возьмут еще одного ребенка.

Почему? Почему у кого-то есть все? Весь этот невыносимый свет, любовь, право быть слабым... а у меня нет. Я выкроен из чужих теней. Мне запрещено иметь кого-то кто бы принимал меня таким.

Вчера Отец поймал меня.

Я был счастливый, почти невесомый от того дурмана, что всегда висит в воздухе над алтарем — смесь жженого можжевельника и свежей крови. Кровь жертв еще стучала у меня в висках тяжелым ритмом, но я знал: как только переступлю порог общинного дома, этот морок схлынет, оставив лишь привычную пустоту. Я не стал ждать омовения. Счастливый, с абсолютно безумной, по мнению старших, улыбкой на лице, я сорвался с места и побежал в лес, чтобы встретиться с ней. Ноги сами несли меня по знакомой тропе к нашему месту.

Там я и столкнулся с ним. Он стоял прямо на моем пути, словно вырос из-под земли, опираясь на свой тяжелый посох из черного дуба. Он просто смотрел на меня. Пристально, склонив голову набок, как ворон рассматривает блестящую безделушку. Его взгляд скользнул по моему лицу, затем метнулся вправо — туда, куда я собирался пойти, сквозь густые заросли папоротника, где за поваленным стволом она обычно ждала меня со своими объятиями. Он медленно вскинул бровь. Это движение было красноречивее любого крика или удара плетью. В этом жесте читалось холодное любопытство. Но он ничего не сказал мне. Просто посторонился, освобождая проход, который вдруг показался мне коридором в холодный подвал.Я видел его взгляд который говорил мне, что меня ждет позже. Что за этой чертой начинается территория ошибки, за которую я должен буду заплатить. И именно он ответил на мой главный вопрос. Тот самый, что пульсировал под ребрами каждый раз, когда Анна касалась моей руки своей теплой ладонью.Она.

Это все из-за нее. Я хочу ее забрать. Пока мать не решила, что тонкие кости Анны идеально подходят для ритуального ножа. Я хочу оберегать ее. Держать так же, как Отец держит свой посох — уверенно, никому не позволяя приблизиться. Она должна смеяться там, где нет запаха страха.

Но эйфория разбивалась о холодный камень реальности. Мне некуда было пойти с ней. У меня не было своего места. Мой угол в бараке пропитан слезами, а их общий дом пахнет смертью. Мы не можем прятаться вечно между корнями деревьев, ведь скоро пойдут дожди. А я не хочу чтобы она замерзла.

И с каждым разом, с каждой нашей тайной встречей, глядя ей в глаза я осознал. Однажды я сам построю для нее дом. Место, в котором она будет еще счастливее, чем сейчас, потому что ей больше никогда не придется отпрашиваться у своего отца поиграть со мной, а мне больше не придется волноваться дойдет ли она до дома.

Я хочу ее.

Я не стану таким, каким меня хотят видеть родители. Да, я делаю вид, что такой, чтобы не вызывать подозрений, но когда придет время, я обязательно позову с собой Анну, чтобы встретить свой новый рассвет.

Я буду оберегать ее.

Я смотрю на то, как она смеется, пока бабочка целует ее лицо. Буду оберегать ее, чтобы она никогда не увидела того, чего видел я, но а пока я смотрю за тем, чтобы она не зашла далеко от дома. Жду, когда стану большим.

Глава 16

Элиас

Правая рука снова заныла. Старая травма, которую так и не смогли до конца залечить даже их хваленые настойки. Я медленно разминаю шею, сидя в глубоком кожаном кресле. Звенящая тишина давит на перепонки.

Я устал. Господи, как же я чудовищно, до темноты в глазах устал носить эту маску последние десять лет. Мои плечи ссутулились под весом ее безумия, которое она принимает за святость. Каждое утро мне приходится надевать этот черный тяжелый балахон, ткань просто душит меня, впитывая запах моего собственного пота. Мне приходится говорить низким, вибрирующим голосом, опускать веки, чтобы скрыть бесконечную, выжженную пустоту во взгляде. Но когда дверь закрывается и она уходит молиться своим нарисованным звездам, я падаю здесь, позволяя костям болеть по-настоящему.

Она думает, что я — он. Тот самый Элиас, которого она запомнила тогда. Безликий голос требующий абсолютного послушания. Она не понимает, что тот мальчик со свистком никогда не умирал. Он просто надел мантию, чтобы выжить.

— Отец, сегодня вода в купели была холоднее обычного, — говорит она, опускаясь на колени прямо на холодный паркет перед моим креслом. Ее голос звучит ровно, почти благоговейно, но пальцы нервно теребят край платья. — Вы чувствуете? Оно недовольно моей верой.

Мое сердце совершает болезненный кульбит.

— Вода такая, какой должна быть, дитя, — отвечаю я, и собственный голос кажется мне чужим, пропущенным через фильтры. Я протягиваю руку сквозь решетку своего трона и касаюсь ее волос. Они отросли ниже лопаток, тяжелые, цвета горького шоколада. Те самые волосы, которые я обещал защищать еще тогда. Кожа под моими пальцами теплая, живая. Пульс бьется часто-часто. Моя девочка. Моя бедная, сломанная птичка.

Любовь к ней давно перестала быть чем-то светлым. Она проросла сквозь меня темными, жесткими корнями старого дуба, разрывая внутренности. Я люблю ее настолько сильно, что готов держать этот нож у ее горла вечно, если это единственный способ не дать другим его вонзить. Я построил для нее идеальный дом. И я буду с нетерпением ждать ее возвращения.

Что касается дома... Стены здесь толстые, они не пропускают звуки извне. Ни ветра, ни криков птиц, ни шума проезжающих машин того мира, где нас ищут. Только наше дыхание. Дерево пропитано специальными маслами, оно глушит шаги, делая пространство похожим на склеп — место абсолютной безопасности, где ничто внешнее больше не сможет причинить ей боль. Здесь нет зеркал, в которых она могла бы увидеть свое истощенное лицо, зато есть сотни свечей, отражающихся в полированном обсидиане пола. Она видит в этом величие культа. Я вижу лишь попытку помочь вернуть ее воспоминания.

— Ты смотришь на меня так, будто я могу рассыпаться, — шепчет она, наконец поднимая голову. На секунду в ее глазах проскальзывает что-то человеческое, затравленное. Та самая маленькая Анна, которая боялась пауков. — Разве Пророку позволено жалеть свою паству?

Я наклоняюсь ниже, чувствуя аромат ее кожи — смесь мыла, которым я мою ее и едва уловимого запаха клубничного шампуня из ее детства.

— Жалеют слабых, Анна, — говорю я, вкладывая в каждое слово всю тяжесть своей отцовской, мужской, отчаянной любви. — А я тебя берегу. Закрой глаза. Представь океан. Представь как вода касается твоих ног, а ты улыбаешься и поднимаешь голову к солнцу. Однажды тебе станет легче. А я буду рядом.

После этих слов она заметно пошатнулась в испуге. Черт, это было лишним, а я уж подумал, что она начинает оттаивать ко мне. Всего секунду назад ее плечи под тяжелой тканью балахона казались мягче, спина перестала напоминать натянутую струну. Я протянул руку к ней, чтобы успокоить ее, но она дернулась так, словно мои пальцы обожгли ее.

Она тут же взяла себя в руки — слишком быстро для обычного человека. Выпрямилась, опустила веки, пряча этот секундный животный ужас. Лицо снова стало гладкой фарфоровой маской послушницы. Но я знаю каждую микро мимику этого лица. Страх Анны пахнет сбитым дыханием; его не скрыть за благочестием.

Она улыбалась так сладко своей улыбкой, когда я напомнил ей про море. Уголки губ дрогнули и поползли вверх, обнажая зубы, но глаза остались пустыми. Она думает, что играет роль ради спасения Сары, но на самом деле эта маска давно приросла к ней второй кожей.

Я вспомнил о воде. Когда-то давно она любила залазить на меня, обхватывая руками шею так крепко, что становилось трудно дышать. Ей нужно было, чтобы я мог катать ее под водой в нашем старом пруду, пока легкие не начинало жечь огнем. Мы были детьми. А потом, она счастливая, показывала мне ракушки — обычные речные беззубки, которые она называла «золотом русалок». Сжимала их в кулачке так сильно, что острые края резали ее ладонь до крови, но она все равно протягивала их мне как величайшую драгоценность. Я не отпускал ее, пока не был убежден, что ее кожа больше не обременена этим грязным цветом.

Я смотрю на эту вымученную, сладкую улыбку и понимаю: если настоящий океан однажды придет за ней по-настоящему, я запру небо на замок, лишь бы капли дождя не коснулись ее волос. Мой личный, рукотворный конец света начнется ровно в ту секунду, когда кто-то попытается забрать у меня мою Анну. Даже если сама Анна будет умолять меня отпустить ее.

Недолго думая я решил, что пора перестать играть по ее правилам как бы это ни звучало. Я хочу вернуть свою девочку.

— Я хочу кое-что показать тебе.