Багряные Врата

— Но я… я должна быть на репетиции, — говорит она тихо, почти шепотом. — Отец Элиас сказал, что все должны быть на местах.

— Я быстро, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Пять минут. Тебя никто не хватится.

— Пожалуйста, — добавляю я. — Я новенькая. Я совсем одна здесь.

Она поднимает на меня глаза. Что-то в моих словах задевает ее — может быть, слово «одна». Я вижу, как ее лицо меняется — от нерешительности к жалости, от жалости к обреченной нежности.

Наконец она дает мне утвердительный кивок.

— Хорошо, — шепчет она, оглядываясь по сторонам. — Идем. Только быстро. Если увидят, что меня нет…

Она не стала договаривать. Я и не спрашиваю.

Мы идем вдоль стены, стараясь не привлекать внимания. Я смотрю на ее затылок — русые волосы собраны в низкий пучок. Она выглядит такой беззащитной.

Она обещает, что скоро вернется.

Я же обещаю не сделать ей больно.

— Сюда, — говорит девушка, сворачивая в темный коридор.

Я иду за ней. И думаю только об одном: «Прости меня. За то, что я тебя использую. За то, что ты, возможно, заплатишь за мою ложь».

Свет факелов на стенах дрожал, и тени плясали, как живые. Я старалась запомнить дорогу. Каждый его поворот.

— Туалет, — сказала девушка, останавливаясь перед неприметной деревянной дверью. — Здесь туалет. Она толкнула дверь, и та со скрипом открылась, явив крошечную каморку с ржавой раковиной и унитазом.

Я вошла, но дверь не закрыла. Вместо этого я повернулась к ней и спросила, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно:

— А что за группа в белых рясах? Куда они ушли?

Девушка замерла. Ее лицо, еще секунду назад спокойное, вдруг стало каменным.

— Тебе не стоит об этом спрашивать, — тихо сказала она, отводя глаза.

— Почему? — я сделала шаг к ней. — Я просто любопытная. Как я и сказала, я здесь впервые, ничего не знаю.

Она покачала головой. Пальцы снова начали теребить край рясы — нервный жест, который я уже заметила.

— Это... избранные. Голос у нее дрогнул. — Отец Элиас сам выбирает их. Для... для особого служения.

— Какого служения? — я надавила, чувствуя, как внутри нарастает тревожная дрожь.

— Я не могу сказать. Она подняла на меня глаза — в них стояли слезы. — Пожалуйста, не спрашивай. Если узнают, что я говорила...

— Кто узнает? — мой голос стал жестче. — Здесь только ты и я.

Она молчала. Но ее молчание говорило громче слов.

— Там была девушка, — продолжила я, не отступая. — С каштановыми волосами, как у меня. Куда ее увели?

Девушка вздрогнула. И в этот момент я поняла — она знает. Она знает гораздо больше, чем говорит.

— Это Жатва, — выдохнула она, едва слышно. — Скоро Жатва. Ее выбрали. Или... она запнулась. — Или выбрали не ее. Я не знаю. Я ничего не знаю.

«Жатва». Слово ударило под дых. Я вспомнила шепот Миры в роще. «Он долго выбирает жертву для ритуала Жатвы».

— Что происходит с теми, кого выбрали? — я схватила ее за плечо, может быть, слишком сильно. — Что с ними делают?

Она всхлипнула и попыталась вырваться.

— Отпусти! Я не могу! Мне запрещено!

— А мне запрещено искать сестру? — я выкрикнула это прежде, чем успела подумать.

Девушка замерла. Ее глаза расширились.

— Твоя сестра... — прошептала она. — Та, девушка... она твоя сестра?

Я не ответила. Но она все поняла по моему лицу.

— Боже, — выдохнула она. — Тебе нельзя здесь оставаться. Если он узнает...

— Кто? Элиас? — я усмехнулась, и в моей усмешке была горечь. — Он уже знает.

Девушка побледнела. Так сильно, что ее губы стали почти белыми.

— Тогда ты пропала, — сказала она. — И она тоже. Уходи, пока есть возможность.

— Я не уйду без нее, — отрезала я.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать — предупредить, может быть, или умолять. Но в этот момент из-за двери послышались шаги. Кто-то шел по коридору.

— Кто-то идет, — прошептала я.

Девушка метнулась к двери, чтобы закрыть ее. Я дернулась следом, но запутавшись в длинной юбке, потеряла равновесие и, пытаясь удержаться, толкнула дверь со всей силы.

Тяжелая деревянная дверь с глухим ударом врезалась девушке в голову.

Она охнула — тихо, почти беззвучно — и осела на пол, как тряпичная кукла.

— Эй, — позвала я шепотом, трогая ее за плечо. — Эй, ты как?

Никакого ответа. Она дышала — я видела, как вздымается грудь — но сознание ушло.

— Прости, — выдохнула я, прижимая ладонь ко рту. — Господи, прости, я не хотела.

Шаги в коридоре становились громче. Кто-то шел прямо сюда.

«У меня нет времени», — поняла я. «Нет времени на раскаяние. Нет времени на слезы».

Я действовала быстро — так быстро, что мысли не успевали за руками.

Сначала я выглянула в коридор. Убедившись что угрозы нет, я закрыла дверь и опустилась на колени рядом с девушкой.

— Прости, — повторила я, расстегивая ее рясу. Пальцы дрожали, но я заставляла их слушаться. — Прости, прости, прости.

Белая ряса соскользнула с ее плеч. Под ней оказалась тонкая сорочка — почти прозрачная, не скрывающая ничего. Я отвела взгляд. Чувство стыда обожгло щеки, но я не остановилась.

«Я раздеваю бессознательную девушку. Хуже них. Хуже всех». — пронеслось в голове.

Я натянула белую рясу на себя. Ткань оказалась тонкой, почти невесомой — и пахла ладаном. Тем самым, которым пахло от Элиаса.

Теперь я должна была оставить девушку голой и уязвимой.

Сжав зубы стащила с себя черную рясу — ту, в которой пришла. Быстро, насколько могла, одела ее на девушку. Пуговицы не слушались, руки тряслись, но я справилась.

Она лежала на холодном каменном полу в моей одежде. Беззащитная. Похожая на спящего ребенка.

Я опустилась перед ней на колени и коснулась ее теплой щеки.

— Мне очень жаль, — сказала я вслух. Голос сорвался, превратившись в шепот. — Ты не заслужила этого. Ты просто хотела помочь. А я… я обещаю, что вернусь, — солгала я. — Или... или кто-то вернется. Кто-нибудь найдет тебя.

Я знала, что это ложь. Но мне нужно было сказать это. Хотя бы для себя.

— Ты просто немного поспишь.

Я наклонилась и поцеловала ее в лоб — как прощают детей. Как прощают себя, когда знают, что прощения не будет.

Поднявшись на ноги, одернула белую рясу и вышла в коридор.

Не было ни души. Сплошная темнота. И вдалеке — едва слышный гул голосов, зовущих меня туда, где была белая группа.

«Сара, — подумала я, делая первый шаг. — Я иду. Даже если это сделает меня монстром».

Глава 9

Анна

Я вышла из темного коридора и сразу попала в поток — белые рясы текли мимо, как призрачная река. Я опустила голову, натянула капюшон ниже и влилась в толпу. Сердце быстро забилось, но я заставляла себя дышать ровно.

Хор уже стоял полукругом. Свечи горели повсюду — их желтые языки дрожали. Я встала в последний ряд, стараясь держаться ближе к краю. Слева от меня оказалась высокая девушка с пустыми глазами. Справа — парень, который раскачивался вперед-назад, как маятник.

— Начинаем, — шепнул кто-то впереди.

И они запели. Я не знала слов. Ни одного. Но мои губы шевелились — я открывала и закрывала рот в такт, издавая невнятные звуки, которые, надеюсь, никто не различал.

«Прости нас, Отец...» — разобрала я сквозь общий гул. «Мы согрешили... мы пали... но мы вернулись...»

Странное чувство охватило меня. Этот гул, эти лица, этот запах — все сливалось в один тягучий, вязкий кокон. И я вдруг поняла, что мой голос — даже без слов — начинает вплетаться в их пение. Моя гортань вибрирует в унисон. Мое тело качается вместе с ними.

«Что со мной? — мелькнула паническая мысль. — Я становлюсь одной из них?»

Я зажмурилась и заставила себя петь громче. Чтобы не слышать собственных мыслей. Впереди, в первом ряду, я увидела каштановую голову.

Я начала пробираться вперед, лавируя между белых ряс. Кто-то толкнул меня локтем. Кто-то бросил недовольный взгляд. Но я не останавливалась.

— Извините, — шептала я. — Извините, мне нужно...

Я добралась до нее и схватила за плечо.

— Сара! — выдохнула я, может быть, слишком громко.

Девушка обернулась. На меня смотрело совершенно чужое лицо. Глаза. Другая родинка над губой. Я…

— Ошиблась, — холодно сказала незнакомка и отвернулась, продолжая петь.

Мир рухнул. Я стояла посреди хора, сжимая в кулаке пустоту, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

В этот момент пение оборвалось. Так резко, будто кто-то перерезал струну. Тишина упала на зал, тяжелая, как могильная плита. Все головы повернулись к входу.

Вошел он.

Элиас. Без капюшона. Волосы зачесаны назад, лицо бледное, глаза горят — те самые, нечеловеческие, от которых кровь стынет в жилах и одновременно закипает где-то внизу живота.

Он шел медленно, и его шаги отдавались эхом под сводами. Черная ряса на нем сидела как вторая кожа — облегала плечи, струилась по полу.

Хор замер. Даже дыхание, кажется, остановилось.

Его взгляд скользнул по рядам — равнодушно, лениво, как у сытого хищника, который не спешит выбирать жертву. А потом остановился на мне.

— Выходи, — сказал он тихо. Так тихо, что я слышала только шепот своих вен.

Ноги приросли к полу. Сердце бешено колотилось, и я была уверена — он слышит его. Он чувствует мой страх.

— Я сказал — выйди, Анна, — повторил он, и в его голосе появились металлические нотки.

Хор расступился. Никто не произнес ни слова — они просто сделали шаг назад, оставляя меня одну.

Я сделала шаг вперед. Потом еще шаг. Белая ряса шелестела по полу, и этот звук казался мне оглушительным.

Элиас опасно улыбнулся.

— Ты пела, — сказал он, когда я остановилась в двух шагах от него. — Ты пела, не зная слов. Я видел твои губы. Они снова врали.

Я молчала не зная что сказать. Он медленно обошел меня вокруг, и я чувствовала его обжигающий взгляд на своей спине.

— Ты пришла сюда в чужой одежде, — продолжил он, останавливаясь за моей спиной. Его голос прозвучал прямо над ухом. — Ты выдаешь себя за ту, кем не являешься. Это ужасно, Анна.

Он положил руку мне на плечо, и я вздрогнула.

— Но самое страшное, — прошептал он, наклоняясь к самому моему уху, — что тебе это нравится.

Я закрыла глаза. Потому что если бы я смотрела на него сейчас, то рухнула бы на колени. Сама, без его приказа.

Выпрямившись он обратился к залу — громко, отрезая любые возражения:

— Оставьте нас.

Они не стали возражать. Бесшумно они двигались к выходу, как призраки. Я слышала только шелест ткани и удары своего сердца.

Когда последняя девушка вышла и закрыла за собой дверь. Мы остались одни.

Элиас снова подошел ко мне — теперь спереди. Встал так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице. Его мужской запах окружал меня.

— Теперь расскажи мне, — сказал он, беря меня за подбородок и заставляя смотреть ему в глаза. — Ты пришла сюда за ней или за мной?

Его большой палец провел по моей нижней губе, и я не смогла сдержать предательского вздоха.

— Или ты уже не знаешь сама?

Я молчала. Потому что не знала ответа.

---

Он не повел меня за руку. Не коснулся. Просто шел вперед, и мои ноги двинулись сами. Я смотрела на его спину: прямую, широкую, абсолютно непроницаемую.

Мы шли долго. Коридор сужался, свет факелов исчезал, и в какой-то момент осталась только темнота, прежде чем он открыл дверь.

Комната оказалась маленькой — почти келья. В ней не было окон. Только одна масляная лампа на каменном полу, что едва освещала середину помещения. Там, в этом чахлом свете, стояла купель. Старая, чугунная, почерневшая от времени. Вода в ней была черной — или просто казалась такой в полумраке.

— Раздевайся, — приказал Элиас.

Я не двинулась. Тогда он медленно повернулся ко мне. В свете лампы его лицо казалось вырезанным из камня — бледное, с острыми скулами и глазами. Но он не кричал. Он криво усмехнулся с явным удовольствием от моего ужаса.

— Ты боишься, Анна? — спросил он, делая шаг ко мне. — Или ты хочешь, чтобы я помог?

Он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову.

— Я вижу твои глаза, — прошептал он. — Голодные. Ты стоишь здесь, дрожишь, а соски у тебя твердые, как пули. Я чувствую тебя, Анна.

Он наклонился к моему уху, и я почувствовала его горячее дыхание.

— Ты хочешь, чтобы я снова прижал тебя к стене? Чтобы мой язык оказался там, где ты не можешь себе даже представить?

Я могу представить, но не хочу. Закусив нижнюю губу я отвела взгляд.

— Краснеешь, — усмехнулся он. — Какая прелесть. Ты врешь всем вокруг. Но тело тебя выдает. Скажи честно, Анна… ты сейчас мокрая? От мысли, что я снова тебя прижму?

Он рассмеялся и этот смех рассыпался по комнате как дробь.

— В воду, — кивнул он на купель. Голос стал холодным. — Давай. Проверим, насколько сильно твое тело хочет того, чего боится разум.

— Там холодно, — выдавила я.

— Тем лучше. — он ухмыльнулся. — Лед лечит похоть. А ты, моя дорогая, больна. Мной.

Когда он понял, что я не собираюсь идти, он театрально вздохнул.

— Опять непослушание. Я так устал от твоего непослушания, Анна.

Он подошел, схватил меня за плечи и развернул к купели. Пальцы впились в кожу так сильно, что я вскрикнула.

— Тебе нравится, когда больно, — сказал он мне в затылок. — Я помню, как ты стонала в душевой. Как твои бедра сжимали мою голову. Ты думала, я забыл?

— Это было...

— Грязно? — перебил он. — Неправильно? Ах…да. Ты же святая. Ты же пришла за сестрой, а не раздвигать ноги перед главным культистом.

Он толкнул меня — и я оказалась на коленях перед купелью.

— Залезай, — приказал он. — Или я заставлю. Тебе это понравится?

Мои руки дрожали, а зубы стучали. Я перелезла через край и опустилась в ледяную воду. Холод резанул по моему телу. Я зашипела от такой температуры.

— О…да, — протянул Элиас, наклоняясь надо мной. — Видела бы ты свое лицо. Это страдание. Мое любимое. Знаешь, как ты сейчас выглядишь?

Он продолжил не дожидаясь моего ответа.

— Как девчонка, которую выпороли и бросили в канаву, — прошептал он с улыбкой. — Так и хочется тебя трахнуть прямо здесь, в ледяной воде. Чтобы ты кричала. Чтобы твои крики отдавались от этих стен. Но нет, — он покачал головой. — Сначала очищение. А потом... посмотрим.

Он зачерпнул ладонью воду и вылил мне на голову. Ледяные струи потекли по моему лицу, стекая вниз. Я стиснула зубы, стараясь не показывать эмоции.

— Чувствуешь? — спросил он, делая то же самое снова. — Это твоя ложь тает. Твое переодевание. Твоя грязная маленькая игра.

Он схватил меня за волосы и наклонил так, что мое лицо оказалось прямо у поверхности воды.

— Ты думала, что сможешь обмануть меня? — его голос стал низким, почти рычащим. — Ты, с твоими раздвинутыми ногами?

— Отпусти... — прошептала я.

— Отпустить? — он усмехнулся и погрузил мою голову в воду. Всего на секунду, но для меня это было слишком много. Я вынырнула, кашляя и захлебываясь. — Нет, Анна. Ты попросишь меня об этом. Ты будешь умолять.

Он окунул снова. Дольше, чем на секунду. Вода залилась в нос, в уши. Я барахталась, хватаясь за его руку, но он стоял неподвижно и смотрел.

Я жадно набирала воздух, когда он вытаскивал меня на поверхность, ища попытку хоть немного согреться.

— Чувствуешь, как дрожишь? — спросил он, прижимаясь губами к моему уху. — Это хорошо. Дрожь — это начало молитвы. А знаешь, что я еще чувствую?

Он опустил руку под воду, скользнул ладонью между моих бедер, и я выгнулась дугой — от холода, от стыда, от того, что его пальцы там, в ледяной воде, все равно горячие.

— Вот, — выдохнул он мне в шею. — Вот оно. Твое тело говорит со мной. Ты мокрая, Анна. И это не вода.

Он убрал руку и засмеялся.

— Какая же ты грязная. Какая же ты падшая. Ты пришла сюда за сестрой, а течет у тебя от меня.

Я закрыла глаза. В этот момент я хотела исчезнуть. Провалиться сквозь дно купели. И не останавливаться.

Он резко нажал на мои плечи и я погрузилась в воду с головой. На этот раз я не боролась. Мои легкие горели, а в ушах шумела тишина.

Не знаю сколько времени прошло, когда он вытащил меня, я ничего не видела, кроме звезд, что плясали перед глазами

— Не торопись умирать, — произнес он подозрительно нежно, вытирая мое лицо рукавом своей рясы. — У нас еще много дел, маленькая лгунья.

Дрожа всем телом, я могла лишь беспомощно повиснуть на бортике.

— Выпей это, — он вложил мне в ладонь две маленькие таблетки.

— Что... что это? — спросила я, с трудом ворочая языком.

— Лекарство от тебя самой, — он улыбнулся. Улыбка была ласковой. Но глаза его — холодными как лед. — Пей. Я знаю, что тебе нужно. Ты тоже знаешь. Просто перестань притворяться, что ты здесь не ради этого.

Он вложил таблетки мне в рот. Поднес чашу с теплой водой — пахло вином и медом, но я проглотила.

— Умница, — он провел пальцем по моей щеке. — Моя послушная, грязная, прекрасная умница.

А потом мир начал таять. Стены поплыли. Я увидела Сару — она стояла в углу и смотрела на меня с укором.

— Прости... — прошептала я.

— Она тебя не слышит, — сказал Элиас, прижимая меня к себе. — Сейчас только ты и я. Только твой стыд и мое прощение.

Я закрыла глаза. И провалилась в темноту, чувствуя его руку на своей спине.

Последнее, что я услышала — его шепот:

— Спи, моя заблудшая овечка. Когда проснешься — ты станешь моей. Я помогу тебе найти дорогу ко мне.

Глава 10

Сара

Я потеряла счет времени.

Сначала стучало сердце. Туки-тук, туки-тук — как дятел по дереву. Потом дышала. Вдох-выдох, вдох-выдох — как кузнечик в траве. Потом просто лежала.

Пол холодный, моя спина очень болела.

Я в шкафу,в том где хранят старые вещи. Я вытягиваю руку — касаюсь стены. Другую — касаюсь. Метр туда, метр обратно.

Солнца не было. Даже щелочки под дверью. Свет не пробивается — будто его вообще нет.

Но он был здесь. Сидит и ждет, когда я ошибусь.

Сначала я плачу. Громко, размазывая слезы по щекам. Потом мне надоедает.

Я обнимаю живот, чтобы он успокоился. На какое то время он успокаивается, а затем снова урчит. Потом я становлюсь слабой. Мне тяжело поднять даже руку. Пальцы тяжелые как камни. Потом я слышу отца.

«Птичка ты где? Я волновался за тебя» Он спрашивает где я? Не знаю. Я не помню, отец.

Затем я слышу его. Он очень злой, шипит как соседский кот.

«Ты ничтожество. Не умеешь даже петь правильно. Зачем ты вообще родилась?»

Зажимаю уши. Не помогает.

Только Анна не говорит. Я зову ее — в темноту, в пустоту, в этот холодный каменный мешок:

— Анна! Анна, пожалуйста! Найди меня!

Но она не приходит.

В горле пересохло, вода закончилась. В первый день. Я выпила все сразу — не подумала, что завтра тоже захочется пить. Теперь губы трескаются. Я облизываю их — язык шершавый, как наждак.

«Умру, — думаю я. — Прямо здесь. И никто не узнает».

Мои мысли перебивают шаги. Он крадется как кот. Слышу скрип засова. И свет — боже, какой яркий — бьет в глаза, даже сквозь закрытые веки.

— Сара?

Голос знакомый. Мягкий. Я поворачиваю голову, щурюсь.

— Майк?

Он стоит в дверях. Такой высокий. Свет лампы делает его волосы золотыми.

Мы мало говорили раньше. Он был из тех, кто всегда в тени — стоит в хоре, открывает рот, но голоса его почти не слышно. Я помню только глаза — серые, светлые. И уши, которые краснеют, когда я с ним заговариваю.

Он хороший. Не такой, как другие.

— Ты как? — опускается на корточки. Лампа стоит на полу, выхватывает из темноты его уставшее лицо.

— Принеси мне воды, — шепчу.

Он сразу протягивает флягу. Вода теплая, с металлическим привкусом. Но я пью жадно, проливая на грудь, не могу остановиться.

— Медленнее, — говорит он, забирает флягу. — А то стошнит.

— Где я?

— Карцер. Для непослушных. Тебя закрыли на три дня.

— Сегодня третий, — кивает он. — Я ждал, когда стража уйдет. Они меняются в полночь. У меня двадцать минут.

Он трогает мой лоб своей шершавой, теплой ладонью и я невольно закрываю глаза. Мне лучше.

— У тебя жар.

— Я просто замерзла, — вру я.

Потому что не хочу, чтобы он знал, как мне страшно. Не хочу, чтобы жалел.

Он достает из кармана сверток. Разворачивает и дает мне крошки. Вид у них был такой, будто на них уже наступали. Хлеб, который рассыпался в пыль, пока он бежал по коридорам.

— Я хотел принести больше, — голос у него дрожит. — Но если бы меня поймали...

— Ты пришел, — перебиваю. — Это главное.

Крошки собираю с пола. С мусором, с пылью — все равно. Отправляю в рот. Почти не чувствую вкуса, но тепло разливается по животу, и голод отступает. Лишь самую малость.

— Кайл рассказывал про тебя, — говорит он вдруг. — Что ты просила его сбежать.

Я не отвечаю.

— Ты правда хочешь уйти?

— А ты? — спрашиваю в ответ.

Он поднимает на меня грустные глаза. В первый раз когда я увидела его, я думала, что у него красные глаза. Теперь я знала почему. Он мало спит. Отец говорит, что он спит мало из-за работы. Неужели и у Майка она есть?

— Не знаю, — говорит тихо. — Я здесь с детства. У меня никого нет. Только они.

— Майк, — беру его за руку. Его ногти обкусаны до крови. Он вздрагивает, но не отталкивает меня. — Мы можем уйти вместе. Отец тебе поможет.

Он молчит, но его пальцы сжимают мои. Я замечаю как уголок его губ блестит, напоминая мне джем.

Я смотрю на это пятно, и во рту появляется слюна. Еще немного — и потечет по подбородку.

— Ты... ты ел что-то сладкое?

Мой вопрос смутил его. Он снова покраснел. Я вижу в свете лампы.

— Я забежал на кухню, — бормочет. — Никто не видел. Просто ложку. Я хотел...

Я не даю договорить, наваливаюсь вперед — и слизываю.

Со стороны я, наверное, похожа на голодного зверька. Но почему-то мне совсем не стыдно. Провожу языком по его нижней губе — медленно, стараясь не упустить ни капли. Вишня. Кисло-сладкий. Такой вкусный, что кружится голова.

Он замирает, не дыша. Смотрит на меня своими широкими глазами.

— Прости, — шепчу, отстраняясь. — Я просто...

Наверное, он решил мне отомстить. Его губы неумело падают на мои засохшие, нос упирается в щеку, но мне все равно. От него пахнет джемом и хлебом. Он просто мальчик, который пришел в темноту, потому что я просила.

Он больно сжимает мои плечи прижимая к стене, но у меня нет сил сопротивляться.

Здесь холодно. Страшно. Темно.

Но сейчас мне тепло.

— Сара, — шепчет, отрываясь. Лоб упирается в мой лоб, дыхание сбитое, горячее. — Я служу Элиасу... я не могу...

— Тогда не служи, — говорю зло. — Служи мне.

Он закрывает глаза. Ресницы мокрые. Я не знаю, плачет он или нет. Может быть, я тоже плачу. В темноте не разглядеть.

— Я принесу еду, — говорит, открывая глаза. В них такая решимость, будто он идет на войну. — Как только смогу. Обещаю.

— Обещаешь - обещаешь?

— Клянусь собой.

Он целует меня в лоб — легко-легко. И уходит.

Дверь закрывается и я остаюсь одна.

Темнота возвращается — мягкая, бархатная, колыбельная.

Я закрываю глаза и успеваю улыбнуться. Но улыбка сходит с моего лица, как только в проеме вырастает другая тень. Этот человек — он намного выше Майка, намного страшнее, намного сильнее. И мне не нужно смотреть ему в лицо, чтобы знать, кто это.

Элиас — тот, кого боятся все. Он входит и молча садится на край моей койки.

— Сара, — голос мягкий, усталый. — Ты ничего не ела.

— Не хочу, — вру я.