Багряные Врата

Он лишь вздыхает, его рука касается моей головы, медленно гладит, будто пробуя на ощупь. Пальцы ледяные, такие же холодные, как смерть. И длинные — точно лезвие косы. Таких рук у Майка никогда не было.

Я не отстраняюсь.

— Я знаю, что ты делала, — говорит он тихо. — С Майком.

Мое сердце замирает.

— Он не виноват, — говорю быстро. — Это я... я сама...

— Я не хочу злиться, — перебивает. — Он хороший мальчик. Немного запуганный, но хороший.

В его руке материализуется ложка. Он подносит ее к моим губам. Рисовая каша, сладкая, с молоком. Я не хочу, но рот открывается сам. Он смотрит серьезно, без улыбки.

— Ты хочешь сделать больно себе или другим?

— Не знаю, — шепчу.

Ложка снова у губ. Я ем, наслаждаясь теплу, что разливается по телу. Кажется, теперь я могу пошевелиться.

— Ты не должна здесь быть, — говорит он. — Я говорил им. Но они не слушают.

Я смотрю на него и вижу мальчика. Он младше меня, но совсем не выглядит испуганным. Я не понимаю как он оказался здесь. Все из-за волшебной каши? Чушь.

— Кто — они?

— Те, кто старше меня, — отвечает он. — Те, кто приказывают. Я не могу защитить тебя здесь. Но ты можешь помочь себе сама.

— Как?

— Будь тихой и послушной. Не привлекай внимания. Делай, что говорят.

Затем встает, поправляя свое нелепое черное платье.

— Они скоро придут за тобой. Я буду рядом. Постараюсь чтобы твой отец нашел тебя раньше.

— Элиас...

Он останавливается у двери. В темноте я не вижу лица, но знаю, что он обернулся.

— Спасибо, — говорю тихо. — Что пришел.

Он молчит секунду, прежде чем ответить:

— Ты не должна благодарить меня, Сара. Ты даже не должна прощать.

Опять темно. Я сворачиваюсь калачиком, утыкаюсь носом в колени.

— Пэнни, — шепчу в темноту. — Я скучаю.

Глава 11

Элиас.

Я не помню своего настоящего имени. То, которое дала мне мать, умерло вместе с ней. Отец Элиас... этим именем меня нарекли позже. Когда я уже стал тем, кем должен был стать.

Но до этого — я был просто мальчишкой. Грязным, тощим, с руками, которые вечно дрожали от холода или от страха — уже не важно.

Нас было много. Много — тех, кого культ подбирает на обочине. Сироты. Бродяги. Дети, о которых никто не вспоминает.

Я жил тогда в старом трейлере на окраине. Недалеко от леса. Недалеко от дороги, по которой иногда проезжали машины. Я сидел на крыльце и смотрел, как заходит солнце — это было единственное, что я любил. Закат, ведь он не требовал слов. Не кричал: «Молись, ублюдок, пока колени не сотрутся в кровь».

В тот вечер я увидел ее.

Она шла по обочине босиком. Белое платье — слишком чистое, слишком светлое для этого места. Длинные темные волосы, спутанные ветром.

Я не знал, откуда она идет, но знал, что она потерялась. Потому что в ее глазах был тот же страх, который я видел в зеркале каждую ночь.

Она остановилась напротив моего трейлера и посмотрела на меня.

— Ты тоже один? — спросила она. Голос у нее был тонкий, как струна.

Когда я не ответил, она подошла ближе. Сделала три шага по грязи, не боясь испачкать свое чистое платье. Мой нос почувствовал ее сладкий запах.

Она протянула руку. В ладони у нее лежала конфета — в мятой обертке, с оторванным уголком.

— Держи, — сказала она. — Мне мама дала две. А я одну съела. Вторую даю тебе.

Я не взял, смотрел на ее пальцы — маленькие, грязные на кончиках. И мне вдруг захотелось заплакать. Впервые за долгое время.

— Ты чего молчишь? — спросила она, наклоняя голову. — Ты немой?

— Нет, — выдавил я.

— А почему не берешь? Я не кусаюсь.

Она засмеялась. Звонко как колокольчик. В этом смехе не было насмешки — только удивление. Она правда не понимала, почему кто-то отказывается от сладкого.

Мои пальцы коснулись ее мягкой ладони. И меня ударило током.

Не дружба. Что-то другое. Наверное жадность. Понимание того, что я хочу забрать ее с собой. Спрятать. Чтобы никто больше никогда к ней не прикасался.

— Ты откуда? — спросил я.

— Из города, — она махнула рукой куда-то за горизонт. — Но я заблудилась. Я шла за бабочкой, а потом потеряла дорогу.

— Дура, — сказал я.

Она не обиделась. Только пожала плечами.

— Отец говорит, что я невнимательная, а не дура. А вот ты - злой.

— Я не злой. Я... — я замолчал. Я не знал, кто я.

— Можно я посижу с тобой? — спросила она. — Я устала.

Она села рядом, на грязные ступеньки, и положила голову мне на плечо. Я чувствовал ее вес и мне показалось, что мир перестал вращаться.

— Меня зовут... — начала она.

— Не надо, — перебил я. — Не говори.

Она подняла на меня удивленные глаза.

— Почему?

— Потому что, если я узнаю твое имя, я никогда тебя не отпущу.

Она не поняла. Конечно, не поняла. Она ведь совсем малышка.

Улыбнувшись, она закрыла глаза. Уже через минуту девочка уснула у меня на плече. Такая доверчивая и глупая.

Я же не спал. Смотрел на закат и знал: однажды я найду ее. Или она найдет меня. И тогда я ни за что ее не отпущу. Ни за что.

— Белл! — услышал я. Рядом с нами стоял мужчина с тревожными глазами. Он смотрел на девочку, которая сидела рядом со мной.

Проснувшись она потерла глаза и улыбнулась ему — так же, как улыбалась мне минуту назад.

— Папа! Я нашла друга! — радостно прокричала она.

Ее отец посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал все — жалость, отвращение, желание увести дочь подальше от этого грязного места и грязного мальчишки.

— Пойдем, — сказал он и взял ее за руку.

Она обернулась на ходу.

— Пока, мальчик! Спасибо за компанию!

Я молча смотрел, как ее белое платье исчезает в сумерках. Как волосы мелькают между деревьями. Как мир забирает у меня единственное светлое, что когда-либо ко мне прикасалось.

В ту ночь я не спал.

Я сидел на крыльце, сжимая в кулаке мятую обертку от конфеты, и шептал в темноту:

— Я найду тебя, когда вырасту. И ты станешь моей. Ты даже не вспомнишь этого дня, но я запомню.

И я запомнил.

Глава 12

Анна

Сознание возвращалось неохотно, словно продираясь сквозь вязкую, черную патоку. Сначала один-единственный звук — глухой, монотонный гул, похожий на далекий рев океана. Затем к нему добавились голоса. Они доносились словно сквозь толщу воды: неразборчивое бормотание, обрывки фраз, лишенные смысла.

Я не понимала, где нахожусь. Реальность казалась чужеродной, холодной. Этот холод я чувствовала всем телом, каждой клеткой кожи. Он пробирал до костей, заставляя дрожать. Опустив мутный взгляд вниз, я увидела на себе лишь тонкую белую ткань, похожую на саван. Она едва прикрывала мою грудь, спускаясь вниз к бедрам и совершенно меня не грела.

Попытка пошевелиться отозвалась тупой болью в затылке и металлическим лязгом. Запястья и щиколотки были скованы. Я лежала на чем-то твердом и ледяном, похожем на каменный алтарь.

— Тише, — голос раздался прямо над ухом, резкий и властный.

Я дернулась в сторону, пытаясь отстраниться от источника звука, но лишь натянула цепи. Надо мной нависла высокая тень. Лица было не разглядеть в полумраке, но я чувствовала на себе тяжелый, изучающий взгляд. Силуэт склонился ниже.

— Не бойся, Анна. Ты в безопасности.

«В безопасности?». Эта мысль показалась мне абсурдной и смешной одновременно. Я в цепях, голая, на холодном камне. Кто этот человек? Я попыталась сфокусировать взгляд. Темные волосы, резкие черты лица... Элиас. Имя вспыхнуло в памяти огнем. Тот, кто привел меня сюда. Тот, из-за кого все это началось.

Паника ледяной волной смыла остатки оцепенения.

— Где Сара? — мой голос был хриплым, чужим. — Что вы с ней сделали? Отпусти меня!

Мужчина замер на секунду, а затем его ладонь с неожиданной для такого крупного человека нежностью легла мне на лоб.

— Спи, — его шепот был последним, что я услышала перед тем, как спасительная тьма снова поглотила меня.

Но даже в забытьи я чувствовала его прикосновение и знала: он не спаситель. Он — мой тюремщик.

---

Когда я открыла глаза, я увидела их. Десятки людей, слившихся в единое темное кольцо, склонились передо мной. Их лица были скрыты глубокими капюшонами черных ряс. Я не видела их глаз, но физически чувствовала на себе их липкие, голодные взгляды, скользящие по моему телу под тонкой тканью.

— Проснулась... проснулась... — повторяли они один за другим, нараспев. Их голоса сливались в единый, монотонный гул. Они говорили что-то бессвязное, бормотали на языке, которого я не знала и не могла понять.

— Прекратите! — крикнула я, пытаясь сесть. Цепи зазвенели, но толпа лишь отшатнулась на шаг, не нарушая круга. — Вы все — кучка больных идиотов!

— Где Элиас? — мой голос сорвался. Я должна была найти его. Он был здесь главным. Он ответит за все.

— Отец Элиас скоро придет, — ответила одна из фигур. Голос был женским, но лишенным каких-либо эмоций, словно запись. — А пока мы готовим тебя. Ты должна быть чиста.

— Что вы несете?! Что вы со мной делаете?!

Я не сразу поняла, что происходит. Один из культистов приблизился ко мне с чашей из темного камня, от которой поднимался густой, удушливый дым. Другой начал нараспев читать заклинание громче остальных. Воздух в комнате сгустился, становясь тяжелым. Запах благовоний бил в нос, смешиваясь с запахом сырого камня.

Мир начал терять четкость. Голоса становились то оглушительно громкими, то отдалялись до едва слышного шепота. Каменный алтарь подо мной поплыл.

Внезапно гомон стих. В повисшей тишине раздались шаги — уверенные, неторопливые. Из темного коридора в круг света шагнул он.

Элиас.

Он был одет так же, как и остальные, но его осанка и властность сразу выделяли его. Он медленно обвел взглядом своих последователей, и те мгновенно склонили головы еще ниже, отступая в тень.

— Достаточно, — его голос был тихим, но прозвучал как удар хлыста. Он не кричал. Ему и не нужно было.

Он подошел ко мне. В его глазах я видела лишь лед и презрение.

— Ты кричала? — холодно спросил он, глядя на меня сверху вниз. — Как... неосмотрительно с твоей стороны. Они лишь исполняют свой долг.

Внезапно его лицо изменилось. Лед в глазах растаял, сменившись чем-то похожим на искреннюю тревогу и даже нежность. Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были теплыми.

— Анна... бедная Анна. Ты так напугана. Я здесь, чтобы помочь тебе пройти через это. Это для твоего же блага.

Его прикосновение было мучительно приятным на фоне окружающего ужаса. Я хотела отстраниться, но тело не слушалось. Комната вокруг меня начала кружиться с бешеной скоростью. Свет от факелов на стенах вытягивался в длинные, пульсирующие полосы.

И в этом хаосе, на самой границе угасающего сознания, я увидела девочку.

За спинами культистов, в темном углу, куда не доставал свет, стояла маленькая девочка. Она была не старше десяти лет. Копна темных волос и широко распахнутые, полные ужаса глаза — мои глаза. Она не была частью этого ритуала. Она просто стояла там, прижав к груди старую тряпичную куклу, и смотрела прямо на меня. В ее взгляде не было ни злобы, ни фанатизма — только чистый, детский страх и немой вопрос: «Что они с тобой делают?».

А потом все исчезло.

---

Я стояла босыми ногами на мягкой, зеленой траве. Воздух пах летом и ромашками. Я подняла глаза и увидела свой старый дом. Тот самый, из детства. Солнце ласково грело кожу.

На лужайке перед домом цвело бескрайнее поле ромашек. Их белые лепестки покачивались на ветру.

Из-за угла дома выбежала девочка лет пятнадцати. У нее были мои глаза и такая же копна непослушных волос.

— Сара? — прошептала я, не веря своим глазам.

Она обернулась и улыбнулась мне той самой солнечной улыбкой из моих воспоминаний.

— Ты долго спала! — крикнула она звонким голосом и побежала ко мне.

В одно мгновение все страхи и боль исчезли. Осталась только она — моя сестра, живая и настоящая.

— Найди меня, Пенни! — кричит Сара, убегая вдоль поля и направляясь в лес. Сделав глубокий вдох и почувствовав запах детства, я ощутила, как в груди стало тесно от воспоминаний, и, долго не раздумывая, побежала за ней.

— Когда я найду тебя, тебе лучше никогда больше не прятаться от меня! — кричу я ей.

Ее смех, звонкий и беззаботный, был мне ответом. Он эхом разносился между деревьями, дразня и ускользая. Я ворвалась в прохладную тень леса, и мир вокруг мгновенно изменился. Солнечный свет, игравший на ромашках, теперь с трудом пробивался сквозь плотный полог вековых елей, превращаясь в редкие, танцующие пылинки. Воздух здесь был другим — густым, пахнущим влажной землей, прелой листвой. Это был запах моего детства, запах наших с Сарой тайн.

Мои ноги сами помнили эту тропинку. Мы были здесь тысячу раз, играли в прятки и строили шалаши. Каждый корень, выпирающий из земли, каждая низко нависшая ветка были мне знакомы. Я перепрыгнула через поваленное дерево и на мгновение увидела нас обеих, сидящих на нем и делящих одно на двоих яблоко.

— Сара! Стой! — крикнула я, но мой голос потонул в зеленой тишине.

Впереди показалась наша поляна. В центре нее стоял наш старый дом на дереве — неуклюжее сооружение из досок и старых одеял, которое мы гордо именовали своей крепостью. Дверной проем, занавешенный выцветшей тканью, был чуть приоткрыт.

Я знала, что она там. Я медленно подошла к хлипкой лестнице, прислоненной к стволу.

— Сара? — тихо позвала я, отодвигая полог.

Внутри было тихо. На полу, скрестив ноги, сидела она. Но это была не та пятнадцатилетняя девочка с поляны. Это была та Сара, которую я помнила в последний раз — с глазами, полными недетской тоски. Она подняла на меня взгляд и улыбнулась, но улыбка была грустной.

— Ты нашла меня, Пенни, — прошептала она.

Я бросилась к ней и крепко обняла, вдыхая запах ее волос. Она была такой реальной, такой теплой.

— Я больше никогда тебя не отпущу, — прошептала я ей в макушку.

Она отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза. Ее пальцы коснулись моей щеки.

— Ты должна отпустить меня, — ее голос прозвучал глухо, но с непривычной твердостью.

— Что ты такое говоришь? Я не могу без тебя...

Она лишь закусила губу, и в ее глазах, которые я так любила, начала собираться влага. Я не понимала, почему она плачет. Мы ведь вместе. Я наконец нашла свою сестру.

— Ты ни в чем не виновата, Анна, — тихо произнесла она.

И внутри меня щелкнул выключатель.

Мирная, залитая солнцем поляна перед глазами пошла трещинами. Я резко отстранилась от нее, глядя в родное лицо. Не в силах сдерживать себя, давая волю слезам и крикам, вспоминая ту ужасную ночь, когда моя привычная, счастливая жизнь потеряла свое существование. Ночь, когда я услышала ее крик и ничего не могла сделать.