Багряные Врата

Тана Крипс

Багряные Врата

Глава 1

Анна

Октябрьский ветер хлестал в лицо ледяными брызгами, когда я рассекала утреннюю прохладу на своем старом мотоцикле. Ноябрь был не за горами, а вместе с ним — тоскливые серые дни и промозглые вечера. Я ненавидела осень.

Я ненавидела ее за то, что она пахнет увяданием. За то, что листья гниют на земле, как надежды, которые никто не похоронил.

Я неслась по набережной, отчаянно стараясь заглушить терзающее меня чувство тревоги. Последние несколько недель были просто кошмаром. Сара — моя неугомонная, вечно ищущая приключений сестра — словно растворилась в воздухе. Ни звонков, ни сообщений, ни намека на то, где она может быть.

«Может, она просто устала от тебя», — шепнул внутренний голос. Я привыкла его игнорировать. Но сейчас он звучал слишком убедительно.

Сначала я думала, что она сбежала с очередным парнем. Но она всегда сообщала мне о своих планах, даже когда дело касалось откровенных идиотов. А тут — ничего. Словно кто-то выключил звук в ее жизни. И в моей заодно.

Увидев неподалеку от себя старое кафе, решила остановиться, чтобы согреться горячим кофе. Зайдя внутрь, я увидела лишь нескольких посетителей, а в углу, за столиком у окна, сидели две молодые девушки. Я села напротив них и заказала себе обычный черный кофе без сахара. Горький. Как всегда.

Девушки напротив о чем-то шептались, и я не обращала на них внимания, пока не услышала отрывок разговора, который заставил меня замереть.

— …и Элиас говорит, что Сара особенно важна для нашего нового ритуала. Она так красиво поет, что ее голос открывает двери в другой мир…

Моя чашка замерла на полпути к губам.

Сара.

Совпадение? В этом городе — возможно. Но мое нутро говорило иначе. Там, где пахло опасностью, я всегда оказывалась права.

Я подняла голову и посмотрела на девушек. Одна из них — с длинными волосами и бледным лицом — говорила с энтузиазмом. Ее глаза горели фанатичным блеском. Другая слушала ее с каким-то опасливым выражением лица, теребя край рукава.

— …но мне немного страшно, понимаешь? — продолжала девушка, понизив голос. — Все эти жертвоприношения… Я не уверена, что это правильно.

— Тише ты, — шикнула на нее подруга, оглянувшись по сторонам. Ее взгляд скользнул по мне — и на мгновение замер. — Если нас услышат, будет плохо. Элиас не терпит сомнений.

— А если у меня они есть? — тихо спросила первая.

— Тогда молись, чтобы он об этом не узнал.

Мое сердце бешено заколотилось. Что, если они говорят о моей сестре? Это был мой шанс.

Я сделала глубокий вдох, допила кофе одним глотком. Глотком который обжег горло. Выругавшись про себя я подошла к их столику.

— Простите, я не хотела подслушивать, — начала я, стараясь говорить как можно дружелюбнее. Внутри все сжалось. — Просто случайно услышала ваше упоминание об Элиасе. Я тоже интересуюсь его учением.

Девушки переглянулись. На их лицах отразилось подозрение.

— А вы кто? — спросила та, что говорила первой.

— Меня зовут Пэнни, — сказала я, даже не моргнув.

Ложь вылетела легко, как выдох. Я оставила свое настоящее имя себе. Здесь, в их мире, меня не должно существовать. Только Пэнни. Пустая оболочка, за которой прячется Анна.

— Я… я ищу смысл жизни, — продолжила я, позволяя голосу дрогнуть. Самую малость. — И мне кажется, что учение Элиаса может мне в этом помочь.

Ложь. Но она пахла правдой — потому что отчаяние не умеет притворяться.

Я старалась выглядеть как можно искреннее. Потерянная овечка, жаждущая обрести пастыря. Опустила взгляд, сложила руки на груди — закрытая, уязвимая поза.

Поверьте. Пожалуйста.

Девушка, казавшаяся более разговорчивой, немного расслабилась.

— Правда? Это здорово! У нас в «Багряном доме» очень здорово… ну, кроме некоторых моментов…

Она бросила взгляд на свою подругу, которая все еще смотрела на меня с подозрением. Та не проронила ни слова. Просто сжимала кружку так, будто та могла ее защитить.

— Я немного читала о вашем сообществе, — продолжала я, чувствуя, как время сжимается вокруг нас. С каждой секундой Сара могла быть где-то там, за стенами, которые я еще не видела. — И мне кажется, что это именно то, что я искала. Скажите, а как можно к вам присоединиться?

— Это несложно. — Девушка оживилась, ее глаза загорелись. — Просто приходишь на собрание и показываешь свою заинтересованность… Главное, чтобы ты была готова отбросить все свои сомнения и верить Отцу.

— Сомнения? — переспросила я, изображая удивление. — Но разве сомнения — это не нормально? Разве не нужно задавать вопросы?

Она наклонилась ближе. На ее лице промелькнуло что-то — то ли сочувствие, то ли предупреждение.

— Вопросы — это хорошо, — сказала она почти шепотом. — Но только если они не противоречат учению Элиаса. Он лучше знает, что нам нужно. Он — наш проводник в светлое будущее.

— Даже если это будущее пахнет кровью? — вдруг вставила вторая девушка. Ее голос дрожал. — Прости, Лилит, но я больше не могу молчать.

— Сара! — Лилит схватила ее за руку. — Ты же знаешь, что будет, если…

— А по-моему, ты слишком много говоришь, — холодно оборвала я. Неожиданно даже для себя. — Если боишься — зачем остаешься?

Обе девушки уставились на меня.

— Потому что уйти нельзя, — тихо ответила та, что помалкивала. Ее взгляд был пустым. — Элиас не отпускает. Никого.

Повисла тишина. Кафе зашипело паром кофемашины, за окном проехала машина, кто-то за соседним столиком засмеялся.

— Я понимаю вас, — наконец сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я полностью готова доверять ему. Скажите, а как часто проходят ваши собрания?

— Каждый вечер. Если хочешь, мы можем тебя туда сегодня отвести.

— Это было бы здорово! — воскликнула я, изображая восторг. Внутри же все похолодело. — Я буду вам очень благодарна.

Девушка с темными волосами протянула руку:

— Я — Лилит, а это моя подруга Сара.

Я пожала ее руку — холодную, с длинными наманикюренными ногтями. Мое сердце пропустило удар.

Какая ирония.

— Очень приятно, Лилит, Сара, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. — Я уверена, что вы поможете мне найти свой путь. И… я слышала, что у вас есть девушка по имени Сара. Как она? — спросила я как бы между прочим, делая глоток уже давно остывшего кофе.

Лилит нахмурилась и прикусила губу. Ее подруга неловко поерзала на стуле.

— С Сарой все хорошо… — Лилит отвела взгляд. — Она немного особенная. Поет в нашем хоре…

— А хор — это важно? — не сдавалась я.

Лилит кивнула, но ее глаза стали какими-то стеклянными.

— О, очень! Сара такая талантливая девушка! — в ее голосе появились нотки, которых я не могла распознать. — Она незаменима. Вот только почти все время проводит в залах Багряных.

— В залах? — переспросила я. — Что это значит?

— Это священное место, — процедила вторая девушка. — Туда пускают не всех.

— Вот значит как… — я сделала паузу, делая вид, что раздумываю. — Вы, наверное, часто с ней видитесь, да?

Лилит покачала головой. Ее лицо стало бледнее обычного.

— Вообще-то, нет. — Она понизила голос до шепота. — Она избранная. Ей не нужно пачкаться на земле, как нам. У нее особая миссия…

— Туда не пускают, — фыркнула Сара. В ее голосе впервые проскользнула злость.

— Никто не должен отвлекать ее от пения! — резко оборвала Лилит. — Ты же знаешь правила.

— А я и не спорю, — буркнула Сара и отвернулась к окну.

— Ничего же не случится, если я хоть одним глазком увижу? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее.

Лилит посмотрела на меня с сомнением. Долгим, тяжелым взглядом. Я выдержала его — хотя внутри все дрожало.

— Ладно, Пэнни… — Она вздохнула, и в этом вздохе было что-то от усталости человека, который слишком много раз повторял одно и то же. — Мы проводим тебя к нашей общине. Но помни, если ты решишь присоединиться к нам, тебе нужно полностью довериться Элиасу. Это самое важное.

— Даже если это будет стоить мне жизни? — спросила я тихо.

Лилит не ответила. Лишь отвела взгляд.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как холод расползается по венам.

***

Вечером я уже стояла перед «Багряным домом» вместе с девочками.

Это было мрачное здание, окруженное высоким забором. Колючая проволока сверху. Камеры по периметру. В воздухе пахло сыростью, старостью и еще чем-то — чем-то сладковатым, приторным, как ладан на похоронах.

— Идешь? — Лилит толкнула калитку.

— Иду, — ответила я.

Мое сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжимали край куртки так сильно, что побелели костяшки.

Анна осталась снаружи. Внутрь вошла Пэнни.

Я сделала глубокий вдох — и переступила порог.

Моя охота на Сару началась.

И я буду идти до конца. Чего бы это ни стоило.

Глава 2

Анна

Когда я переступила порог Багряного Дома, я начала ощущать страх и безысходность. Запах крови и еле уловимой гнили въедался в мои легкие, вызывая тошнотворный рефлекс. Люди, словно тени, бродили по коридорам — их багряные одеяния сливались с полумраком. Они казались сломанными куклами, марионетками в руках невидимого кукловода.

Лилит и Сара проводили меня в зал ожидания — небольшую, аскетичную комнатку, где уже ютились новообращенные, пленники собственных трагедий. В их глазах плескалась надежда, наивная вера в спасение. Мне было больно видеть их — обреченных на разочарование или, возможно, на что-то гораздо худшее.

Я познакомилась с молодым парнем по имени Майк, с растерянным взглядом и дрожащими руками. Он рассказал мне, что потерял работу, семью и теперь ищет утешение в учении Элиаса. Была и пожилая женщина по имени Руфь, которая потеряла мужа и детей и надеялась найти здесь новую семью.

Их истории были полны боли и отчаяния. И я понимала, что Элиас использует эти чувства, чтобы манипулировать ими, чтобы заставить поверить в свою ложь.

Через какое-то время я услышала, как дверь в зал открылась.

Когда в зал вошел Элиас, меня пронзило странное, необъяснимое чувство. Словно невидимая рука сжала мое горло — не больно, но достаточно, чтобы перехватить дыхание. Словно воздух в комнате стал гуще, тяжелее, наполненным чем-то древним и опасным.

Он был высоким, хорошо сложенным мужчиной. Идеальные черты лица, темные волосы, падающие на лоб. От него исходил такой магнетизм, против которого трудно было устоять. Он был одет как истинный главарь культа: длинная ряса из тонкой струящейся черной ткани, расшитой багряными символами. На шее — массивный серебряный амулет в форме перевернутой капли, пульсирующий приглушенным светом. Его образ источал власть и тайну.

В нем было что-то пугающе прекрасное. Как в пропасти, в которую одновременно страшно смотреть и невозможно оторваться.

Он двинулся по залу медленно, с царственной грацией хищника, обходящего свою добычу. Его багряная ряса шелестела по каменному полу, как шепот греха. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим эхом.

Его голос был глубоким и бархатистым, словно прикосновение темной ночи. Когда он начал говорить, мое сердце пропустило несколько ударов. Он говорил о боли, о страданиях, о мире, погрязшем во тьме. Его слова лились как яд — такой сладкий и смертоносный. Теперь я, кажется, понимала, почему ему так легко было поверить.

Он говорил о спасении. Об очищении. О том, что только здесь, в стенах этого дома, можно обрести истинный покой. Но я не слушала его слова. Я слушала его голос. И это было страшнее всего.

Потому что где-то глубоко, на самом дне моего естества, шевельнулось нечто постыдное. Не страх. Не отвращение. А жгучее, темное любопытство. Мне вдруг захотелось узнать, что скрывается за его маской. Что делает его таким — нечеловечески притягательным и пугающим одновременно.

Он медленно двигался по залу, его взгляд скользил по лицам, словно сканируя души. Когда он начал приближаться ко мне, я вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но странное дело — этот холод не отталкивал. Он завораживал. Я замерла, как кролик перед удавом, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть.

Его глаза — глубокие и темные, в которых отражалась лишь тьма. Но не пустая. Не мертвая. А живая, дышащая, голодная. Я боялась отвести от него взгляд и молча стояла, впитывая его образ, его присутствие, его власть.

Он остановился напротив меня.

На секунду я вовсе забыла, зачем я здесь. Комната исчезла. Люди исчезли. Остались только он и я, и эта странная, пугающая тишина между нами.

— Пэнни, — произнес он, и в его голосе было что-то такое, от чего по коже побежали мурашки.

Просто имя. Словно он пробовал его на вкус. Словно оно принадлежало ему задолго до того, как я его произнесла. Кажется, мне начинало не хватать воздуха.

Страх и любопытство сплелись внутри меня в тугой, болезненный узел. Часть меня хотела бежать. Часть — остаться. И самая темная, самая потаенная часть — хотела, чтобы он снова заговорил. Чтобы его голос обжег меня еще раз.

Он улыбнулся. Легко, едва заметно.

И в этот момент я поняла: я в опасности. Но не той, что можно измерить пулями или ножами.

Опасность смотрела на меня глазами, полными тьмы. И почему-то улыбалась.

Глава 3

Элиас

Я стою за тяжелой резной дверью и слушаю гул голосов в зале. До меня доносятся приглушенные всхлипы, робкие голоса новообращенных — жалкий хор потерянных душ, жаждущих, чтобы я указал им путь.

Я усмехаюсь своим мыслям.

Они думают, что пришли за спасением. Они не знают, что пришли за мной. За моей милостью. За моей властью. Каждое утро, просыпаясь в своей спальне, затянутой багряными шторами, я чувствую это — сладкое опьянение чужими судьбами, которые я перекраиваю как хочу. Сегодняшний вечер не исключение.

Я поправляю ворот рясы, провожу пальцами по серебряному амулету на груди. Тот отзывается едва уловимым теплом — словно одобряет мои намерения. Мое отражение в старом, поцарапанном зеркале у двери идеально. Идеальные черты. Идеальная маска.

Я чувствую превосходство. Холодное, спокойное, как лед в высокогорном озере. Я знаю, что происходит по ту сторону двери. Знаю, что эти люди уже наполовину мои. Достаточно одного слова — и они падут ниц. Достаточно одного взгляда — и они последуют за мной в пропасть.

Особенно она.

Внутри меня шевелится предвкушение. Я еще не видел ее, но уже слышал о ней. Лилит шептала мне о новой заблудшей овце, о девушке с глазами, полными боли и света. Пэнни. Странное имя. Не местное. Но мне нравится.

Я делаю глубокий вдох, ощущая, как власть наполняет мои легкие, как дым. Запах тлеющих трав доносится из-за двери — мои помощники уже зажгли кадила. Священный аромат, который окутывает новичков, усыпляет их страхи, открывает их сердца для моего голоса.

Пора.

Я толкаю дверь, и она со вздохом открывается, впуская меня в зал.

---

Когда мои глаза встречаются с ее взглядом, мир вокруг перестает существовать. Она — идеальна. Неземная красота, наивная, словно ангел, который случайно забрел в мое грешное обиталище. Но под этой невинностью я чувствую — нет, я знаю — скрытую силу. Тлеющий уголь, который только я смогу раздуть в пламя.

Она стоит, робко сжимая руки. Страх и любопытство отражаются в ее глазах, борются друг с другом, и любопытство понемногу побеждает. Моя. Она будет моей.

Я медленно приближаюсь, ощущая, как моя власть над ней растет с каждым шагом. Сапоги глухо ступают по каменному полу, отбивая ритм, который совпадает с ее сердцебиением — я слышу его, ускоряющееся, сбивчивое. Аромат тлеющих трав витает в воздухе, создавая интимную, почти священную атмосферу. Словно сама тьма обнимает нас, отгораживая от остального мира.

— Пэнни, — шепчу я, и это имя прозвучит как молитва. — Ты почувствовала зов, разве нет? Ты знаешь, что теперь принадлежишь этому месту.

Я делаю паузу, наклоняюсь чуть ближе, чтобы только она могла слышать.

— И мне.

Она вздрагивает — легкая дрожь пробегает по ее плечам. Ее пальцы сжимаются еще сильнее, но она не отступает. Не делает шага назад. Я наслаждаюсь тем, как неуверенность трепещет в ее голосе, когда она отвечает:

— Я… я не знаю.

Ее голос — музыка. Прерывистая, непокорная, такая живая. Я хочу сломать эту ноту. Хочу сделать ее своей.

— Не притворяйся, дитя мое, — говорю я, и на моих губах расцветает мягкая, почти отеческая улыбка. Но в глазах — другое. В глазах — голод. — Я вижу это в твоих глазах. Желание. И я единственный, кто может утолить этот голод.

Я протягиваю руку и касаюсь темной пряди ее волос. Они мягкие, чуть влажные от вечернего холода. Я медленно провожу пальцами вниз, от виска до самой ключицы, останавливаясь у края ее ворота. Темные силы сами тянут меня к ней, пульсируют под кожей, шепчут: возьми, сделай своей, не отпускай.

Я сделаю все, чтобы она с таким же желанием тянулась ко мне.

Она переводит дыхание. Ее губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но не может. Я чувствую, как мои слова пленяют ее, опутывают, словно паутина. Она уже запуталась. Еще немного — и перестанет сопротивляться.

— Но… я не совсем понимаю… — выдыхает она.

— Понимание придет со временем, — шепчу я, и моя улыбка становится шире, острее. — Доверься мне, Пэнни. Освободись от оков этого мира. Доверься своим истинным желаниям. Твоя новая судьба начинается здесь. С нами.

Она смотрит на меня. Ее глаза расширены, зрачки дрожат. В них — страх. И что-то еще. Что-то темное, что только начинает просыпаться.

Она еще не знает, но уже принадлежит мне.

Я сделаю так, чтобы она никогда не захотела уйти. Даже если придется немного сломить ее волю. Даже если придется прикоснуться к самым темным уголкам ее души.

Она станет частью моего мира. Мрачного. Прекрасного.

Моего.

Глава 4

Элиас

«Ее глаза обманывают. Ее смирение — всего лишь маска. Я вижу это, чувствую это. Уязвимые души легче поддаются глине. А из податливой глины можно слепить все что угодно»

— Отец Элиас.

Я стою в тени алтаря и наблюдаю, как Пэнни, новообращенная, коленопреклоненно ждет. В полумраке святилища, под мерцанием восковых свечей, ее лицо кажется бледным и беззащитным. Но я не верю этой беззащитности. Я вижу в ней нечто большее, чем просто страх. Там есть искра. Зерно сомнения. Тлеющий уголь, который можно либо взрастить, либо растоптать.

Я решаю все же взрастить. Она не знает, но выбор уже сделан. За нее.

— Сегодня, дитя мое, ты отринешь свое прежнее «я», — произношу я, и мой голос разносится под сводами святилища, отражаясь от стен тяжелым эхом. — Ты станешь частью единого целого. Сосудом для высшей цели.

Она едва заметно вздрагивает. Достаточно чтобы я увидел. Я всегда замечаю такие вещи. Ритуал посвящения всегда был самым сложным и непредсказуемым. Он требует полного подчинения. Тело — лишь сосуд, разум — инструмент, душа — холст, ждущий нового откровения. И сегодня я буду художником. А она — моим шедевром.

— Встань, — приказываю я. — Позволь мне увидеть тебя. Позволь грехам твоим быть обнаженными.

Пэнни медленно поднимается. Длинное черное одеяние, которое на ней, скрывает ее тело, но не может скрыть тревогу в ее глазах. Они мечутся, как загнанные зверьки, ища выход, лазейку, спасение. Но здесь нет спасения. Здесь есть только я.

Я делаю шаг вперед. Мои сапоги глухо стучат по каменному полу, и каждый шаг отдается в тишине святилища, как удар сердца. Медленно. Неумолимо.

Она не отступает. Это и хорошо.

— Одеяние — это ложь, — шепчу я, подходя вплотную. Я касаюсь пальцами ее воротника, чувствуя подушечками тепло ее кожи через тонкую ткань. — Лишь истина обнажена.

Она замирает. Ее дыхание становится поверхностным, прерывистым.

Я начинаю медленно расстегивать пуговицы. С особым вниманием. Каждое движение моих пальцев — не спешка, а церемония. Я чувствую, как напряжение в комнате возрастает с каждой расстегнутой пуговицей. Ткань поддается нехотя, словно сопротивляется, словно сама знает, что то, что откроется, уже нельзя будет забрать обратно.

Сначала шея. Тонкая, хрупкая, с бьющейся под кожей жилкой. Я почти вижу, как пульсирует в ней кровь. Затем плечи. Круглые, беззащитные. Она вздрагивает, когда мои пальцы касаются ключиц. И наконец — ее полная грудь, скрытая лишь тонкой тканью нижнего белья.

На мгновение я замираю.

Я наслаждаюсь открывшимся мне видом. Ее кожа кажется фарфоровой в призрачном свете свечей — белая, гладкая, с едва заметным голубоватым отливом в тенях. Контуры тела дразнят мое больное воображение, рисуют картины, которые я пока не смею воплотить. Но скоро. Очень скоро.

Тишина в святилище становится почти осязаемой. Я слышу, как учащенно бьется ее сердце. Слышу, как дрожат ее пальцы, сжатые в кулаки по бокам. Слышу, как воздух входит в ее легкие и выходит обратно — слишком часто, слишком неровно.

Страх? Или предвкушение? Я должен это узнать.

— Ты боишься? — спрашиваю я едва слышно. Мой голос теряет свою властную глубину, становится мягким, почти ласковым. Я наклоняюсь ближе, так что мои губы почти касаются ее уха.

Она молчит. Кажется, моя Пэнни потеряла дар речи. Она лишь отрицательно качает головой — коротко, резко, будто отказывается от самого вопроса.

Ее глаза, полные смятения, смотрят прямо в мои. И в них нет ненависти. Нет отвращения. В них есть что-то другое. Что-то, что заставляет мою кровь бежать быстрее.

Мне требуется вся сила воли, чтобы не разорвать с нее остатки этой проклятой ткани. Не сорвать их одним движением. Не прижаться к ней всем телом, чувствуя, как ее страх смешивается с чем-то более темным и сладким.

Но я сдерживаюсь. Терпение — тоже власть.

Я отступаю на шаг, позволяя ткани одеяния соскользнуть ниже, обнажая еще немного ее тела. Она не прикрывается. Не отворачивается. Стоит смирно, как заводная кукла, и смотрит на меня. И в этом взгляде я вижу ответ.

Она не боится меня. Она боится того, что чувствует. А это гораздо ценнее.

Я улыбаюсь — медленно, хищно — и делаю пометку в своем сознании: эта игра будет долгой. И сладкой.

— Продолжим, дитя мое, — говорю я, и мои пальцы тянутся к следующей пуговице.

Глава 5

Анна

Он продолжает раздевать меня. Его движения становятся все более медленными, мучительными. И мне кажется, что он сдерживает себя, чтобы не наброситься на меня, словно я — его добыча, загнанная в угол.

Он будто пишет поэму на моей коже. Снимает ткань сантиметр за сантиметром, задерживаясь на каждом новом участке тела, изучая его, пробуя на вкус взглядом. Словно…наслаждается мной.

Я замираю, когда его пальцы касаются моего живота — легко, едва ощутимо, как дуновение ветра, но этот ветер обжигает. Внутри меня поднимается что-то горячее, липкое, постыдное. Я должна ненавидеть его прикосновения. Должна оттолкнуть его, закричать, сбежать. Но я стою на месте.

Мое тело отказывается подчиняться разуму. Или, быть может, это разум отказывается подчиняться мне?

Когда последний кусок ткани падает на пол, я остаюсь стоять обнаженной. Воздух в святилище кажется ледяным, но моя кожа горит. Я опускаю глаза. Не смею посмотреть на него, на алтарь, на мерцающие свечи, которые отражаются в его зрачках, как маленькие адские огни.

Он опускается на колени и я чувствую его дыхание на своих бедрах — теплое, прерывистое. Почему-то мне кажется, что он тоже борется с собой. Он здесь власть. Он здесь бог. Разве боги сдерживают себя?

Он начинает проводить пальцами по моим бедрам — медленно, нежно, почти благоговейно. Моя кожа предательски начинает дрожать под его прикосновениями. Каждый миллиметр моего тела становится свидетелем моего позора… или моего падения. Я уже не знаю, где грань.