Между льдом и собой другим: хроника выживания разума

Сделаю туннель низким: метр двадцать, ширина — семьдесят.

Пусть ползу, зато дольше продержусь.

Я жив.

Но сегодня впервые почувствовал: силы — не резина. Растянешь — и оборвётся.

День 4. ТАМ, ГДЕ НЕ ЛЁД

Фрол проснулся весь в ознобе, с телом, гудящим от боли.

Иногда ему казалось, что он не просыпается вовсе — просто переходит из одного кошмара в другой.

Во сне он снова тонул в снегу, проваливался в бездну белого, тянул руку — и ничего не находил.

Иногда — лицо Гены, искажённое, как под водой.

А иногда — её лицо, с незавершённым словом на губах, будто прерванным на вдохе, смотрящее с той стороны льда, как через мутное стекло.

Он гнал эти образы. Гнал, как мог.

Потом находил рукой ледоруб — и всё остальное исчезало.

Просыпался — и сразу шёл работать ледорубом.

Или не просыпался.

Просто вставал. Тело вставало. Он — следом.

От зари до ужина, с короткими перерывами.

Сначала — до каши и кофе.

Потом — до обеда.

Потом — до ужина.

Потом — до света фонаря.

Потом — пока рука не соскользнёт.

Лёд летел в стороны.

Или не летел — он уже не видел.

Белое. Всё белое.

Руки ныли. Потом переставали ныть.

Это было хуже.

Он бил — и не чувствовал, куда приходится удар.

Только отдачу в кости. Глухую. Чужую.

Шея затекала. Позвоночник горел.

Потом и это уходило.

Оставалась тяжесть. Как будто его закатали внутрь собственного тела.

Иногда его клонило в сон.

Он закрывал глаза — на секунду —

и проваливался.

Рука всё ещё держала ледоруб.

Тело стояло.

Голова… не всегда возвращалась сразу.

Он вздрагивал. Бил. Снова. Быстрее.

Удар.

Мимо.

Ещё.

Злость приходила вспышками.

Короткими. Яркими.

Как спичка — и сразу темно.

Дыхание сбивалось.

Он забывал выдыхать.

Вспоминал — хватал воздух ртом, как будто его не хватало здесь, под этим слоем льда.

Пар выдоха бил в лицо, отражаясь от ледяной стены.

Иней садился на ресницы.

Иногда он не мог открыть глаза сразу — веки склеивало.

Он перестал считать.

Удары. Часы. Дни.

Иногда ему казалось — он уже давно не двигается.

Что он стоит.

И только звук продолжает жить сам по себе.

Тук.

Тук.

Тук.

Кто-то бьёт.

Не он.

Он слушал.

Пытался понять — откуда.

И тогда бил сильнее.

Чтобы вернуть себе это тело. Эти руки.

Но он продолжал.

Потому что если остановиться —

тишина.

А в тишине сразу начиналось другое.

Голоса. Лица. Тёплое. Живое.

Слишком близко. Слишком ясно.

Он бил.

Стирал.

Вколачивал это обратно в лёд.

Не думать.

Не вспоминать.

Не видеть.

Только — работать.

Как шахтёр.

Как зверь.

Как человек, который уже почти перестал быть человеком —

но всё ещё знает,

куда бить.

Пока бьёт — есть.

Пока есть — не конец.

«Пока я работаю — я жив».

Он повторял это про себя, как заклинание, в такт ударам, пока долбил лёд, отбрасывая в сторону крошево. Руки немели, но мысль держала. Пока он слышал этот ритм — он существовал.

И вдруг — как вспышка сквозь тьму — каток.

Свет. Музыка. Ёлка, переливающаяся гирляндами.

Они скользят змейкой: впереди доченька — осторожная, сосредоточенная, за ней Люба, мягко направляя, дальше сын, вцепившийся в мамину куртку, и он — замыкает, подталкивает, страхует, держит их всех.

Лёд там был гладкий, послушный. Здесь — глухой, враждебный.

Дети смеются, соревнуются, кто быстрее пройдёт круг с пингвином. Он ловит их на поворотах, Люба смеётся — чуть напряжённо, но с доверием. Они всё время рядом. Всё время вместе.

Особенно ясно вспомнилось другое.

Каток жил светом — не ярким, а переливающимся, как будто сам воздух был вплетён в гирлянды. Лампочки тянулись вдоль борта, отражались в льду, дробились в сотни дрожащих искр. Музыка шла сквозь всё это — лёгкая, праздничная, чуть приглушённая морозом, и от этого казалась ещё теплее, чем была на самом деле.

Он держал их обоих на руках — как будто весь этот вечер мог уместиться в его ладонях. Сын на одном локте, дочь на другом. Они были тяжёлые, тёплые, в зимней одежде, с коньками, которые чуть царапали воздух, когда они двигались. И этот вес не тянул вниз — наоборот, собирал его самого в одно целое.

Он обнял Любу за талию, и получилось замкнутое кольцо — не жест, а состояние, как будто никто из них не мог выпасть из этого круга, даже если бы захотел. Они двигались вместе, чуть неуклюже, но уверенно, и в этом было что-то почти обрядовое.

И это было не просто катание.

Сначала сын и дочь, смеясь, одновременно тянулись к Любе и целовали её с двух сторон — быстро, по-детски серьёзно, как будто выполняли важное правило. Потом — почти сразу, без паузы, они оба поворачивались к нему и так же одновременно касались его щёк доверчивыми поцелуями.

А потом Люба и он, чуть переглянувшись, как по негласной договорённости, наклонялись — и одновременно целовали вначале дочь и затем сына. Слева и справа, одновременно, как будто время на секунду складывалось пополам и становилось симметричным.

Это было их правило. Их тихая семейная традиция, в которой не было слов — только повторяющийся круг прикосновений, как подтверждение: все на месте, все свои.

Вокруг катились люди — змеёй по льду, оставляя мягкие дуги следов. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то падал и тут же поднимался, кто-то держался за руки, боясь отпустить. И многие, проезжая мимо, на мгновение замедлялись: одни с тёплым умилением, другие — с той тихой, почти не признаваемой завистью, которая появляется там, где чужое счастье слишком цельное, чтобы не заметить его.

А он тогда просто думал, что так будет всегда.

Лёд треснул под ударом.

Он вдохнул глубже.

«Пока я работаю — я жив».

И теперь это значило ещё и другое:

пока он работает — он к ним возвращается.

В один момент, после ужина, ударив чуть выше, он вдруг почувствовал — отбой. Лёд отозвался глухо. Не звоном, а пустотой. Лёд до этого принимал удары молча — твёрдый, тупой, неподатливый. Каждый взмах ледоруба был как метроном — ритм выживания. Раз, два. Раз, два. Крошево летит. Шея горит. Руки дрожат.

И вдруг — щелчок. Нет, не звук, а ощущение. Как будто что-то отозвалось с той стороны. Он ударил снова. И опять. И понял. Отклик стал другим — не хруст, не звенящий отбой плотной глыбы, а глухое, обволакивающее: тум… как удар в деревянную крышку гроба. Он слишком хорошо знал этот звук. И ни разу он не означал ничего хорошего.

Он застыл.

Выждал. Поднёс ладонь к стене.

Тонкая вибрация. Едва заметная, как сердцебиение — чужое, застывшее. За этой стенкой — не лёд. За ней — пустота.

Фрол шумно выдохнул, сам не замечая, что до этого не дышал.

— Есть… — прохрипел он.

Пальцы сильнее сжали ледоруб.

— Ну давай же…

И с новой яростью ударил. Фрол застыл, приложил ладонь к стенке. И услышал — тихий, чуть влажный выдох. Воздух. Он нашёл воздушную щель.

Закричать не смог — голос сел от молчания. Только выдохнул:

— Есть…

Он сел прямо на лёд, обнял ледоруб, как человека, и какое-то время просто сидел. Смотрел, как свет от налобника ложится на неровные стены. Где-то в груди начало таять что-то тяжёлое, будто внутри тоже был лёд. Он не знал, куда ведёт этот канал. Но он есть. И воздух оттуда шёл неровный — будто где-то дальше что-то дышало вместе с ним.

Перед сном, отогрев руки чашкой с остатками чая, заставил себя взять блокнот и записать:

День 4

Пошёл отбой. Есть пустота.

Возможно — выход.

И в душе, несмотря на холод и мрак, что-то сдвинулось, словно солнечный лучик, пробивающийся сквозь трещину во льду.

Пустота холодная, глухая. Но этого достаточно.

Чудо — не кричит, не сияет, а сидит тихо рядом.

Вот тебе и маленький праздник.

День 5. ФРОЛ ИЗ СУГРОБА – СЛЕПОЙ КАРМАН

Утро пришло с мягким жёлтым светом, фильтрованным сквозь лёд.

Особенно ярко он струился из ледяной арки внизу пещеры — узкого прохода, уходящего в сторону свободы.

Там, за прозрачной коркой, был свет. Была надежда. Был путь.

Этот свет казался не просто светом — он был обещанием: "Трудись. Потерпи ещё. Всё будет."

Вчера обнаруженная полость во льду всколыхнула внутри бурю — как будто ледник, наконец, ответил. Как будто всё это было не зря. Надежда вспыхнула внезапно, горячо, как костёр в ночи. Сердце стучало быстро, руки тряслись от нетерпения. Ему казалось: вот-вот случится чудо. Стоит только сделать ещё несколько ударов — и он выйдет на свет, к воздуху, к жизни.

Он бил в лёд до тех пор, пока лезвие ледоруба вдруг не ушло почти без сопротивления — словно провалилось. За этой стенкой было нечто иное: не плотная глыба, не холодная глухота, а воздух.

Фрол всмотрелся. Протёр налобник, склонился ближе, осторожно выгрыз куски льда. Отверстие расширилось. Он сунул внутрь руку, потом плечо, заглянул сам.

Полость!

Сначала он не поверил. Затем — затаил дыхание.

Низкий, приплюснутый купол, может, метра три в длину и полтора в ширину, чуть ниже человеческого роста. Пустота. Настоящая. Воздух внутри застоялся, пах чуть иначе — не свежестью, а как в погребе: влажной стужей и чем-то древним. В дальнем конце — ледяная стенка, без малейшего просвета.

Он расширил отверстие и залез внутрь, разогнулся насколько позволял свод. Осмотрелся. Обшарил стены фонариком.

Никакого выхода. Просто карман. Замкнутый пузырь внутри ледника.

Восторг, вспыхнувший, как молния, начал оседать. Надежда, полчаса назад почти пьянящая, теперь потяжелела в груди, как камень. Горькое чувство, будто тебя окликнули по имени — и сразу отвернулись.

Возможно, здесь когда-то была трещина или осталась воздушная линза после таяния. Может, шёл временный поток — вода подточила лёд, создала камеру, потом поток исчез, а полость осталась.

Подарок. Или издевка.

Фрол сел на корточки. Провёл ладонью по стене, будто прощаясь.

— Не проход. Но почти — прошептал он.

Он вылез обратно в основную пещеру. Не было злости. Только усталость.

Но и пустоты в нём тоже не стало. Теперь он знал: в толще ледника есть полости и, если повезет, одна из них может даже сократить ему путь к свободе. Он почти почувствовал — как будто ледник дышит. Как будто короткий путь к свободе существует — просто ещё не показался.

Сегодня день горячей каши с полбанкой тушенки и нужно использовать, особенно в его положении, каждый повод для праздничного настроения.

Фрол сконцентрировался на приятном приготовлении и поглощении обеда, а потом на короткий блаженный послеобеденный отдых.

Но блаженство в этом месте имело четкие границы, прочерченные инеем на стенах. Тепло внутри еще держалось, напоминая о съеденном ужине, но мышцы уже требовали работы, чтобы не закоченеть окончательно. Фрол поднялся, поправил фонарь и снова взял в руки инструмент. Тяжесть ледоруба привычно оттянула плечо, и как только сталь коснулась стены, уютная тишина отдыха рассыпалась.

Металл вгрызался в монолит с сухим, коротким хрустом. Каждый удар ледоруба отзывался в ладонях костяной вибрацией, проходя через предплечья к самым плечам. До ужина мир сузился до размеров вытянутой руки, освещенной дрожащим лучом налобного фонаря. В этом ледяном мешке время не текло, оно напластовывалось слоями, и он сам был лишь инструментом, размеренно вскрывающим эти слои. Десять сантиметров в час — хорошая цена за право двигаться вперед. Колючая пыль летела в лицо, мгновенно тая на горячей коже и стекая за воротник ледяными струйками, которые заставляли мышцы спины непроизвольно сокращаться.

После ужина, оставившего во рту привкус подгоревшей каши и металлической кружки, тьма за пределами туннеля стала абсолютной. Он вернулся к стене, и ритмичный стук — «кх-х-тук, кх-х-тук» — превратился в своего рода колыбельную для разума. В какой-то момент, когда монотонность работы стерла границы между бодрствованием и трансом, холодный крошево у него под ногами вдруг превратилось в мягкий, пахнущий весной снег из далекого детства.

Ему семь лет, и он роет пещеру в огромном сугробе у забора. Снег там был плотный, тяжелый, он пах мокрыми шерстяными варежками и свободой. Внезапный хлопок за спиной отрезал свет. Смех приятелей снаружи донесся приглушенно, словно через толстый слой ваты. В ту секунду, в тесноте и внезапном вакууме, к нему пришло странное, почти кристальное спокойствие. Он не испугался нехватки воздуха и не закричал. Напротив, в маленькой голове выстроилась предельно четкая логическая цепочка: это досадное обстоятельство никак не отменяет плана докопаться до забора. Но к плану добавилась новая задача — закончив работу, выйти, вычислить инициатора этой «шутки» и методично набить ему морду. Без лишней жестокости, но так, чтобы память о боли надежно страховала от повторения подобных забав.

Взрослый мужчина с ледорубом в руках замер, прижавшись горячим лбом к равнодушному льду. Этот детский отблеск справедливости — сухой, лишенной ярости, но твердой — вдруг наполнил его новой силой. Он понял, что вся его жизнь на этом дальнем Дальнем Востоке, да и вообще вся его траектория, была таким же туннелем. Люди и обстоятельства то и дело заваливали вход за его спиной, пытаясь превратить его путь в ловушку, в тупик, в повод для паники. Но секрет был в том, что «тот он», из сугроба, и «этот он», в ледяном панцире, были одним и тем же человеком.

Он снова замахнулся, чувствуя, как тепло собственного тела пульсирует в противовес мертвому холоду глыбы. Лед перестал быть преградой и стал материалом, в котором он высекал свою волю. С каждым ударом он становился «собой другим» — тем, кто не оглядывается на заваленный вход, потому что единственная реальность существует только впереди, в еще не тронутой стене. Руки работали сами, ледоруб пел свою сухую песню, и в этой темноте после ужина он точно знал: пока он продолжает копать, он абсолютно, недосягаемо свободен.

Перед сном он, как всегда, взял блокнот. Рука дрожала от усталости, но он заставил себя записать:

День 5

Сегодня обнаружил полость во льду.

Она ведёт в никуда — длинной около трёх метров, уходит в сторону от русла ручейка.

Досадно, что это не уменьшит объём работы по рубке, но сам факт её существования — маленький проблеск надежды: лёд не сплошной, а значит впереди, возможно, встретятся пустоты в направлении к свободе.

День 6. ЛЮБОВЬ ДЛЯ ЖИЗНИ - ПОЛОСТЬ ДЛЯ ЧИСТОТЫ

Просыпаясь утром, Фрол не мог ни разобрать, ни вспомнить, что ему снилось — кошмар падения в белую бездну или искажённое лицо Гены, словно под водой, смотрящее с той стороны льда, как сквозь мутное стекло или медвежья морда внизу под ним с темно синим языком или заплаканное личико маленького сына, ударившегося по его недосмотру о что-то твердое.

Дни в ледяной пещере сливались в один бесконечный, замкнутый цикл — труд, усталость, кошмары и редкие проблески надежды. Всё смешалось: утро с вечером, мысли с реальностью. Он двигался машинально, как заведённый механизм. Но механизмом он не был — он был живым. Упрямым. Испуганным. Одиноким.

Фрол злился. На себя. На свою глупую беспечность. На то, что забыл — не то, не верёвку, не лопату, что природа всегда старше. Мудрее. Жестче.

«Мы — пылинки. А ведём себя, будто хозяева. Ха-ха, пылинки с ледорубом. Господи…»

Фролу приспичило, и он вспомнил боковую полость в стенке ледника, которую обнаружил накануне. Решил: будет ходить туда. Удобнее, чем каждый раз выдалбливать ямку во льду. Да и чище — не загаживать собственную берлогу.

Простая, почти хозяйственная мера. Но в ней вдруг почувствовалось нечто большее. Порядок. Чистота. Территория жизни среди холода и гнили. Черта, за которой начинается разложение — не только тела, но и смысла.

Он сел, морщась от вони, но не отвернулся. Пахло мерзко, но не смертью. А жизнью. Напоминанием, что он — не призрак, не блуждающая мысль в белом мраке, а живой человек с работающим телом и живым животом.

И это — вернуло память.

Когда он был подростком, они с отцом ночевали в охотничьем домике под сопками. Лютый ветер, печка чадит, одеяла пахнут гарью и зверем. Утром он, мёрзнущий и злющий, полез с ведром за избу — выдолбить лунку в снегу. А отец, поправляя штаны, вдруг сказал, глядя на небо:

— Пока человек сам себе ямку роет — он не зверь. Как только начнёт гадить под себя — всё, конец.

Тогда он фыркнул и забыл. А сейчас… сейчас вспоминал. И понимал.

И ещё вспоминал, как Люба вела за собой детей мыть руки перед обедом. Тихо, без нравоучений. Просто шла — и они шли за ней. Маленькие, сопящие, с грязными ладошками, гордо подставляли пальцы под струю.

— Чистые руки — не просто правило, — как-то сказала она. — Это уважение. К себе и к тем, кто рядом.

С этого всё и начиналось. Не с подвигов, не с лозунгов — а с малого. С ямки во льду. С чистых рук. С бережной привычки не быть свиньёй, даже если никто не видит.

И даже здесь, в леднике, он мог выбрать. Мог сохранить угол, где чисто. Где живёт человек, а не тень.

Даже здесь он мог быть собой. Тем, кто роет ямку. Кто бережёт угол. Кто помнит запах мыла на ладонях жены.

Кто не сдается.

Странно, но именно в такие моменты — простые, телесные, почти животные — особенно остро вспоминалась она. Люба. Любовь. Любушка.

Не катастрофа и не пещера — а она. Как она ставила кружки на стол… Как смеялась, показывая ему тест на беременность — второй. Как накрывала ладонью его пальцы, когда он возвращался с завода с синяками и чёрными от гари руками.

Он осознал, что почти никогда не говорил ей, как сильно любит. Как просто — ему хорошо рядом с ней.

«Я всегда думал, она и так знает. А если бы нет? Если бы не успел сказать?.. Господи, я идиот. Прости.» И в этот момент, сквозь усталость и боль, в груди зажглась тихая надежда — любовь, которая согревает даже в самой ледяной пустоте. Перед сном он снова взял блокнот и записал:

День 6

Забыл многое, но не её. И это — моя сила.

Любовь — как тихий огонь в ледяной пустоте.

Когда всё вокруг кажется безнадёжным, именно она держит меня на плаву, даёт силы дышать, бороться, идти дальше.

Она напоминает, что я не один, что за стенами пещеры меня ждут, что смысл есть даже в самом тёмном туннеле.

Когда совсем темно, я закрываю глаза и представляю, как она прижимается ко мне ночью, уткнувшись лбом в ключицу.

Я помню, как она дышит.

Пока я помню это — я жив.

Пока она живёт во мне, я не могу сдаться. Это моя опора, мой свет и мой якорь.

Я должен выжить. Ради неё. Ради того, что у нас было. И будет.

Сегодня решил: буду ходить в боковую полость. Не хочу загаживать пещеру, где сплю и дышу.

Порядок — это не мелочь. Это граница между человеком и тленом.

Каждый раз выдалбливать ямку во льду — это тоже не просто про гигиену. Это про выбор.

Чистота — это форма уважения к жизни. И к тем, кто тебя любит.

Даже здесь можно выбирать — в какую сторону смотреть.

Я выбираю в сторону света. В сторону неё.

Вспомнил ванную. Нашу. Белую, с голубой занавеской в рыбках, в которой всегда чуть пахло её мылом — жасмин, ладан, что-то чуть сладковатое.

Помню звук воды — капли били о край ванны, пока она мыла волосы.

Помню пар, тёплый, как дыхание.

Как она, босая, выходила на цыпочках, завёрнутая в полотенце, и оставляла мокрые следы по кафелю.

Как садилась ко мне на колени, смеясь, с мокрыми волосами, пахнущими её шампунем.

Я тогда не понимал, что это — счастье.

Теперь — знаю. Не хочу потерять это.

Не хочу стать зверем.

Я — живой. И я помню.

День 7. ТЕНЬ КИТА - ПАМЯТЬ О СЕБЕ

Проснувшись, как обычно, по будильнику на своих командирских наручных часах, почти с закрытыми глазами Фрол проходил к крайней точке своего рукотворного ледового тоннеля и окончательно просыпался после нескольких ударов ледорубом и получения по лицу градом ледовых осколков.

Его тело послушно и методично рубило лед, став частью механизма, но мысли, не скованные теснотой туннеля, блуждали в ярких фантазиях и глубоких колодцах воспоминаний.

Это воспоминание было таким ярким, что Фрол почти перестал слышать тюканьеледоруба. Вместо него в ушах стоял рокот мощных двигателей экскурсионного катера и восторженный писк детей, которые вцепились в его куртку, когда судно качнуло на пологой океанской волне.

Капитан катера, загорелый старик с лицом, иссеченным морщинами, как старая карта, не просто управлял штурвалом — он вел их в иную реальность. Его голос, усиленный мегафоном, перекрывал шум ветра, превращая обычную прогулку в посвящение в тайны океана.

— Глядите в оба, ребятки! — гремел капитан. — Мы сейчас на пути великанов. Вы думаете, это просто рыбы? Нет, это наши дальние родственники, которые когда-то, как и мы, ходили по земле на четырех ногах, напоминая огромных гиппопотамов. Но море соблазнило их, и они вернулись в колыбель, став самыми большими теплокровными хозяевами планеты!

Фрол помнил, как катер замер, и в этот момент прямо по курсу из воды вырвался фонтан пара.

— Слышите этот свист? — продолжал капитан. — Это китовое дыхало. У них всё не как у нас. Они вдыхают и выдыхают почти одновременно — молниеносно и эффективно, обновляя девяносто процентов воздуха в легких за секунду! Синий кит за один этот миг заглатывает две тысячи литров воздуха. А потом — клапан закрывается герметично, и гигант уходит в бездну, где может не дышать до двух часов.

В этот момент иссиня-черная спина кита показалась совсем рядом с бортом. Дети ахнули, обдатые облаком водяной пыли. Фрол коснулся их голов, чувствуя, как они дрожат от восторга.

— Не бойтесь, он вас слышит! — подмигнул капитан. — У них нет ушей в нашем понимании, они слышат нижней челюстью. И если этот парень захочет, он крикнет так, что его услышат сородичи за шестнадцать тысяч километров. Синий кит — самый громогласный житель Земли, его голос мощнее реактивного самолета. А посмотрите на его хвост, когда он начнет погружаться! Видите эти шрамы и пятна? Это его паспорт. Хвост кита уникален, как отпечатки ваших пальцев, второго такого во всем океане не найти.

Катер слегка качнуло, когда кит ударил хвостом по воде, словно прощаясь.

— Видите, какой он спокойный? — голос капитана стал мягче. — Киты — существа преданные. Они выбирают партнера один раз и на всю жизнь. И рождаются они в теплых водах, выходя на свет хвостом вперед, чтобы сразу начать движение. Мать кормит китенка молоком густым, как зубная паста — жирным, питательным, чтобы малыш рос быстрее всех на свете. А папа-кит всегда рядом, охраняет семью.

Фрол вспомнил, как капитан рассказывал о зубатых кашалотах, способных нырять на четыре километра за гигантскими кальмарами, и об усатых китах, что фильтруют океан сквозь роговые пластины, как через огромное сито. Он говорил о том, что киты почти не спят — всего по пятнадцать минут, зависая в воде коллективно, хвостами вниз, чтобы в любой момент успеть всплыть и сделать тот самый живительный вдох.

Фрол и сам сейчас напоминал такого кита, застывшего в ледяном колодце, где каждый глоток воздуха был на счету.

Очередной удар ледоруба о ледяную стену окатил лицо горстью ледяных крошек и вырвал Фрола из воспоминаний. Он тяжело дышал, и его собственный выдох в узком туннеле на миг показался ему похожим на тот мощный фонтан китового дыхала.

Он стоял здесь, во льдах, один, но в его памяти всё еще звучал голос капитана и плескались в бездонном синем океане тени великанов, которые могут прожить больше ста лет, не зная ни границ, ни стен.

Его собственное прерывистое дыхание, белесыми толчками вырывающееся в холод, стало мостиком к новому видению. Этот свистящий пар в луче фонаря вдруг потеплел, напитался запахом соли и серы, иобразы воды сменились жаром земли. Перед глазами поплыли гейзеры: яростные фонтаны, вырывающиеся из-под земли с хриплым свистом.

Пар окутывал всё вокруг, смешиваясь с едкими серными клубами, и почва под ногами казалась живой, мерно дышащей изнутри, словно Фрол стоял на груди спящего титана. Этот низкий, утробный гул, идущий из самых недр, заставлял невольно оторвать взгляд от вибрирующей почвы и поднять его в зенит. Там, прорываясь сквозь серную дымку, величественно возвышался главный страж этих мест — красавец вулкан.Его идеальный конус уходил высоко вверх, где вершина, увенчанная сверкающим белоснежным пиком, резала небо своей острой, безупречной белизной.