Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1

Из-за переездов у меня сложился комплекс страха от хлопающей кормушки или звука, когда она открывается. Пожив пару месяцев в этом муравейнике, где никогда не бывает тихо — в любое время дня и ночи кто-то что-то варит, катает зарики, курит, ходит, — я уже привык к этому. И другие хаты в силу неизвестности происходящего в них кажутся для меня терра инкогнита со страшными допросами: «за что сидишь?», «что, ты любишь маленьких детей?» и так далее, — и непредсказуемыми финалами моего существования, так как мне уже дали понять: я — разменная монета, и никто защищать меня, если кто-то захочет поразмяться или выпустить накопившуюся ненависть, не будет.

Сидящие по этим статьям — самый удобный и на сегодняшний момент единственный узаконенный буфер в тюрьме. Если раньше в авторитете были лишь воры, а остальные делились по чёткой градации отношений к ним... Я не очень осведомлён, но вкратце: убийца всегда в стороне, разбор по факту личности; разбойники держатся также в доле, на коротком поводке, часто выполняя функцию вышибал, торпед, обсуждение дел их не касается. Дальше — все остальные: мошенники, крадуны, грабители и так далее.

Очень-очень плохо относились на заре появления в России повсеместной наркомании к людям, сидевшим по двести двадцать восьмой статье. Коротко и оскорбительно их называли «барыгами» и держали очень далеко, в стороне, не считаясь с ними. При возможности не упускали шанс получить с них, если появлялся кто-то, кого барыга сдал или просто кому продал. То, что получали, шло в общак — понятие размытое, державшееся чётких рамок до первого нечистого на руку смотрящего.

Постепенно, с тем что осуждённых по статье двести двадцать восьмой становилось всё больше и больше — людей закрывали за употребление, пособничество, участие, — отношение потихонечку менялось. Появилась концепция «подстава», и стали барыги и наркоманы мошенниками, а статья двести двадцать восьмая сменила сто пятдесят восьмую, настав со своим названием — «народная статья».

Отношение к наркоманам изменилось ещё из-за того, что на героин, кокаин, спиды и иже с ними подсели почти все блатные, смотрящие — в общем, все, кто был у дел. А их не принято было критиковать.

Отношение изменилось, чудесный буфер для выплеска ненависти, снятия напряжения, бесконечно накапливающегося в зэках, исчез. Что делать? Надо что-то новое. К преступлениям над детьми всегда относились как к мразотным, но, раз отодвинув, больше не касались. Теперь же, благо, две тенденции соединились в одну. В государстве также началась охота за педофилами — и в рамках государства это также превратилось в прекрасный буфер. Надо от чего-то отвлечь — от маленьких пенсий или ещё чего-то — возникает очередной маньяк, изнасиловавший дочь. Вот так и про пенсии забыли.

— Ну что, хуйло, как там трусики у девочки? В цветочек, а? Ты же рассмотрел, стопудово? Чего молчишь, стыдно? А когда за писечку её трогал, не стыдно было?Так вот, тенденции соединились и чудесно теперь живут в хате. Чуть какое-то недовольство — жена бросила или передача задерживается, — подходишь к такому персонажу, как я:

— А попка у неё? Маленькая такая, на ладошку помещается.Пытка-допрос может продолжаться долго, в зависимости от концентрации накопившегося говна:

Смеётся. Барак хохочет. Мне начинает казаться, они сами поддрачивают на этот сюжет. Молчишь, как правило, ничего не отвечаешь. Или если даёшь отпор — в высшей степени интеллигентно, ну, так, чтобы докопаться, мол, «оскорбил», было не к чему.

В хате события. Решили скинуться на телефон. Договорились с продольным, что за три тысячи приволочет трубку. Две тысячи наскребли, нужна была ещё одна. Единственным имеющим возможность добить был Серёжа. К нему никто не обращался, обходили стороной. Сам предложил, и, естественно, согласились — с паршивой овцы…

С грехом пополам затянули эту злосчастную трубку, психуя от вывертов и заморочек целый день, и стали звонить. В хате была ещё одна трубка, но ей пользовался ограниченный круг лиц, поэтому нужен был дополнительный канал. Я сразу обратил внимание, что Серёжа очень редко берёт эту общую, взятую на его же деньги трубку, и подолгу зависает под одеялом, спрятавшись. Не в моих правилах было заострять на этом внимание, каким бы говном он ни был.

Очень быстро обнаружилось наличие у Серёжи ещё одного телефона: якобы принёс ему адвокат. Я больше склонялся к тому, что это телефон от оперов, так как Серёжу постоянно куда-то выдёргивали. Отобрали трубку, кинули её на общее. С точки зрения «осадить Серёжу» я был согласен, но по всем тюремным, человеческим понятиям это, конечно, был беспредел — тем более что он скидывался на общее.

Таков пример постоянных исключений и правил из свода законов тюремной этики, полностью проецирующих жизнь общества и государства.

Есть у нас незыблемые правила, веками существующие, предками нашими выстраданные, кровью и страданиями их отмытые, но всегда, всегда, сука, находится неудобная ситуация, когда никак нельзя по закону, по правилам, по понятиям, и приходится всё менять. Баланс тогда невидимый будет нарушен, зло восторжествует. А ведь зло-то правилам не следует. Так что же нам делать? Зло ведь думает — мы правильные такие, всё по букве делаем, и лупит, бьёт по нашим больным местам.

А мы тут как развернёмся! Как развернёмся на сто восемьдесят! И сделаем исключение: отменим на время мораторий на смертную казнь и накажем всё зло, а потом всё как бы обратно, всё в соответствии с правами человека. Дальше всё по букве: ты же не человек, поэтому никаких прав у тебя быть не может. Так и жили — выкручивались, на слабых создавали своё благополучие. И здесь...

Героиновая движуха достигла небывалых размеров. Чувствовалось: долго продолжаться это не может. Настал момент. Двери распахнулись и, без полдня на сборы, корпусной назвал несколько фамилий, сказал сразу собираться.

Первой партии не повезло. Они уехали без телефона, в полном обломе. С утра они скидывались на планируемую акцию — пять граммов. Мучаясь и сгорая от беспомощности, они судорожно и молча собирали вещи, ведь при каждом новом корпусном все предыдущие переговоры аннулировались и приходилось прибалтывать сначала.

Я попал во вторую партию с Витей, где очутились двое счастливчиков из разрушенной компании торчков. Один был счастлив, потому что конкурентов стало меньше, второй радовался тому, что передача попадёт именно ему. Его девушка принимала непосредственное участие — везла и передавала.

Нас повели на соседнюю галёру. Самый конец. Сто одиннадцатая. Пятнадцать мест, с широким центряком, двумя решками и удобным глазком в двери для наблюдения за обеими сторонами коридора. Мы вчетвером были первыми. Потом появилась ещё партия из трёх человек и ещё парочка одиночек. Последним зашёл расписной, обрюзгший, мерзкий тип лет пятидесяти, по бесцветным глазам и влажным красным губам которого чётко прослеживался цинизм и сладострастие. Ни перед чем гадина не остановится, с таким веди себя потише. Ну и зажили в новой хате, отстучавшись и ознакомившись с соседями.

Благополучно кинув коллег по несчастью, счастливчик Лёха собрал себе весь полученный героин и проторчал его, вскоре благополучно куда-то уехал, потому что его шконка приглянулась Сироте. Так звали пожилого, неприятного типа. Особенно не скрываясь, Сирота посещал опера, сливал неугодных, звонил. Думаю, по своим делам — в хате была трубка, но не думаю, что все его замуты оперы могли осветить.

Я был периодически на глазах, потому что в хате то торчали, то тянули героин, гнали самогон. Как-то мы перегнали особенно много, так что хватило всей хате нажраться, передраться и ещё раз подраться. Чудо — не спалили на проверке, но с тех пор гнали меньшими дозами.

Телефон нашёл Сирота и большую часть времени проводил в бестолковых разговорах с кучей случайно найденных девушек. Вообще, поиск подруг в тюрьме — один из движков нашего существования. Со стороны лихорадочные попытки с головой, душой погружённого в это человека… Кажется, что это буквально помешанный, как на наркотиках, в своей привязанности к женщине. Но на самом деле это тщетные попытки заполнить пустоту и поднять собственную значимость. Одновременно примешиваются корыстные побуждения: мало ли, посылочку пришлёт. Несмотря на общественное мнение о лживых манипуляторах, есть девушки, ищущие этот непонятный экстрим.

— Что ты, маленькая!Так и Сирота — пожилой, обрюзгший, беззубый, циничный урод — поймал однажды своё счастье в виде двадцатипятилетней Лены, ошибшейся номером. Словно Красная Шапочка, она задавала ему вопросы: — У тебя такой голос, словно у тебя нет зубов и тебе лет пятьдесят, — наивно спрашивала Леночка с явным желанием, чтобы её развели.

В запасе у Сироты специально для недалёких и истосковавшихся по нежности девушек была целая библиотека словечек с уменьшительно-ласкательными суффиксами и нежно-пошлыми окончаниями.

— Леночка, девочка, я простужен просто, — тараторил он своим поганым старческим голосом. — Здесь, чудо моё, такие сквозняки страшные, я просто умираю.

Леночка глушила голос разума и верила в тридцатилетнего красавца-спортсмена, по ошибке попавшего в тюрьму. В конце концов Сирота уговорил её приехать на стройку, располагавшуюся ровно напротив тюрьмы и видную с нашей решки. Напротив наших окон располагалась старая заброшенная стройка, куда периодически приезжали жёны зэков, перекрикиваясь с окон со своими мужьями и парнями, отвечавшими им из-за решётки.

Настало утро дня, когда Лена обещала появиться. Сирота с утра носился с телефоном по хате, без конца заваривал чай и созванивался, созванивался со своей избранницей. Вот наконец. На стройке, в четвёртом окне справа на третьем этаже, появилась черноволосая молодая девушка, одетая в длинное коричневое пальто — вполне себе респектабельная. Сирота липнет с телефоном к решке, течёт слюна, его трясёт.

— Лена, Леночка! — чуть не кончая, лепечет он. — Какая ты красивая, я восхищён, сражён! Ты такая, Леночка... Как жаль, что ты так далеко, я не могу тебя обнять, приласкать. Леночка, ты такая умница, что приехала. Я так рад, Леночка!

Щебечет, более слушать противно. Леночка что-то отвечает, нервничает, теребит пуговицу на пальто. Ей неудобно стоять, словно на сцене, в этом окне. Но Сирота — профессионал в мелком манипуляторстве. Леночка не отпускает трубки — затягивается, затягивается удавка.

— Леночка, сказочная моя... Я понимаю, что это неудобно, но умоляю: покажи мне ножки свои прекрасные.

— Это так, для завершённого впечатления, я же не вижу сквозь преграды.Ответ смущённой Леночки: — Ну что ты, что ты...

— Прошу тебя, милая. Я так давно этого не видел. Сердце аж заболело. Здесь тоска, рожи одни и те же — невозможно просто. Солнышко ты моё, ну чуть-чуть хоть обозначь коленочки. Усну в мечтах, до конца эту фотографию перед глазами оставлю.

Леночка сломана. Расстёгивает пуговицы на пальто. Она в длинной чёрной юбке. Распахнув полы, приподнимает до колен юбочку. Сирота почти в экстазе, мы веселимся и ждём продолжения.

— Ах, что за ножки у тебя! Зайчик ты мой стройный и красивый, чуть повыше подними, милая, юбочку...

Уже понесло Сироту. Дальше даже издалека мы видим — девушка мотает головой.

— Ну хорошо, хорошо, лапочка моя. Расскажи мне, что сейчас делать будешь. Ага, ага, с девочками? Только с мальчиками там, зайка, осторожнее. Они ведь такие хитрые. И всем от тебя только одно, ласточка моя, надо. Нет, нет, что ты, я совсем не такой... Ха-ха, шутница ты, Леночка.

В общем, ещё двадцать минут Сирота мурыжит бедную девочку на грязной стройке, где периодически появляются дрочеры, высматривающие одиноких посетительниц и демонстрирующие удивлённым жёнам зэков свои прелести. Наконец Леночка срывается с крючка и уезжает. На собственной тачке — это мы поняли по показанным ключам.

В течение дня Сирота поёт в эйфории Леночке, окучивая её, так как всё-таки цель знакомства — материальная помощь. Ближе к вечеру отдаёт телефон, поняв, что избранница уже бухая и ей неинтересно любить по телефону. Мы тихо шушукаемся и ржём над любовником.

Суд. Каждая поездка для меня — мучение. Сбор на галёре утром. Из хаты выводят судейских. Они вглядываются в соседей в поисках… впрочем, в поисках чего угодно: от гревов неожиданного земляка, до опознания скрывающейся суки.

Меня трясёт уже в шесть утра. Я еле-еле успеваю нормально посрать, у меня расстройство от страха. Чай. Трясясь выбежал из хаты. Чувствую на себе изучающие, вспоминающие взгляды находящихся на галёре. Конечно, почти никто из них не знает, почему я так нервничаю. Иначе бы повод поразмяться и чморить был бы, безусловно.

Хаты открываются по очереди, выплёвывая зэков. «Так, пронесло, этого я не знаю...» Дальше. Перекошенная, спившаяся физиономия — такой мне не опасен. Следующий. Мент проходит мимо, просматривая карточки в руке, на них наши данные: фото, номер хаты. Ещё пару человек — всё. Временная передышка.

В «стакане» можно не напрягаться. Уже понял - никого не знаю. Не будет лишних вопросов. Хата моя кажется теперь мне несгораемым сейфом, где я в подлинной безопасности. Сейчас же я — словно подопытный кролик, не знающий ни места, ни исполнителей, ни цели грозящего, ни неизбежного препарирования. Теплится надежда: можно избежать этого, надо лишь хорошо прятаться. Я закрываю глаза, прикидываюсь спящим, делаю каменное, неприступное лицо: «не подходи, убью».

В «стакане» мало времени, особенно никто ничего не выясняет. Знакомые общаются, незнакомые пробивают. Наконец, со всех галёр собраны все судейские, и нас спускают вниз. Это огромный коридор, где я уже был по приезду. По очереди подзывают к будке, где сидит мент с нашими делами, и, сверив личность, направляют по «собачникам». Туда, куда направили меня, забилось десять человек, и за десятым дверь закрылась.

Почти через равные небольшие промежутки я напрягаю всё тело, стараюсь не показывать скованность на лице. Так я пытаюсь избавиться от нервной трясучки. Она страшная — если кто пристально посмотрит, моментально спалит. Ну а если спалит — смотря на кого попадёшься, может такой полосатый подъехать, заебусь оправдываться. Прячу руки назад, до боли ломаю пальцы. Чуть отпускает и… снова.

Я не слышу, не вижу происходящего вокруг. Да, ничего нового и не услышишь: «Где сидел?», «Слышал, на Яблоневке!», «А в двухтысячных в Форносово…», «Коля сидит, что ли?». Вот и всё. Я забиваюсь за спины и в уголке стою с закрытыми глазами.

Долгие два часа до проверки – это девять. Затем — до двух – пяти. Но можно и совсем вечером уехать. Ждём конвоя в абсолютно бескислородном пространстве.

Выдали сухпаёк, куда входит суп, вызывающий изжогу, две каши, сахар, чай и галеты. Маленькие печенюшки со вкусом солдатских грязных носков — самое популярное лакомство из всего перечня. Забираем тридцать граммов сахара, беспонтовый чай, два пакета по два грамма, пластиковые стаканчики, которые пригодятся в хате, и галеты. Остальное — в мусорник. Страшный сушняк, язык еле ворочается, но всё равно достаю и рассасываю галету: у меня есть дело, я занят.

Постепенно выводят народ. В камере всё меньше и меньше судейских. Остались трое флегматиков, вообще не интересующихся происходящим, полностью погружённых в своё. Я успокоился и смог погулять по камере, размяться. Болят ноги от постоянного стояния.

И вдруг всё-таки… Стоит только начать маячить…

- И... — классика?

Вопрос адресован без сомнения мне. Его инициатор — молодой, крепкий кавказец. Мне сложно с налёта понять, чего он хочет. Но логическая цепочка выстроилась кое-как: что может хотеть от меня незнакомый молодой, крепкий кавказец? По всей видимости, он спортсмен. Увидел у меня сломанное ухо, решил, что я борец. Предположил, что классической борьбой занимался. Мотаю головой.

— Здесь, в Питере, на Зимнем стадионе. В девяностых, — уверенно вру я, понимая, что в девяностых он ещё ссал под себя.— Нет, вольник. — Давно уже? А гиде занимался?

-А!.. - понимающе кивает. Диалог закончен. Зачем ему была эта информация? Стараюсь не показывать, но психую. Вполне возможен следующий вопрос: «За что закрыли, братан?». Но он ушёл в себя, и я ему не интересен. Да и слава Богу. Не трогайте меня, прошу вас!

— На выход.— Б…н! — вырвал меня из морока мент. — Да.

Глава 8

— На выход.

Собирают Смольнинский суд. Выхожу на галёру в новом приступе дикой трясучки: могу увидеть кого-нибудь знакомого. Надоело страшно. Выдохнул. Никого не знаю. Как правило, зэки в большинстве своём не в состоянии оставаться наедине со своими мыслями. Им постоянно надо молотить языком, включать радио, в тишине засыпать с музыкой. И то что они доёбываются к тебе не всегда от любопытства. Не справляются с ёбанным шумом в голове.

Сели в автозак. Проезжаем первые ворота, они закрываются за нами, конвойные подходят по очереди к будке за оружием, которое сдавали при входе. Возвращаются в машину, открываются вторые ворота... И!.. Не передать моих ощущений, когда в щёлочку я вижу солнечную улицу, стоящую на тротуаре девушку в короткой юбке, деревья по краю дороги, длинные дворы, вдалеке — скрывающихся, занятых своими будничными делами людей.

Проехав по двум перекрёсткам, выезжаем на Литейный мост. Солнце высоко. Мне видна спокойная, позолоченная Нева, кованный парапет, пешеходы, равнодушно смотрящие на это чудо - летний Питер, набережная, дома и катера. Щемит в груди. Тяжело дышать. Какой же я дурак! Лень, безответственность материализовались… Грызу себя.

Медленно едем по Литейному. Никто не обращает внимания на автозак — мало ли больших фургонов с надписями. Мне кажется, если бы люди знали, что мимо едут убийцы, воры, развратники, то стояли бы, разинув рот, пытаясь разглядеть что-нибудь в машине.

Людям же так нравится наблюдать чужие экскременты! Как выражаются, проявляются пороки и какое за каждый из них следует наказание. Стоит, блядь, и примеряет на себя. «Ведь есть во мне эта чёрточка, гниль эта. Но никто никогда не узнает об этом. Никогда. Ах, как сладко было бы хоть раз попробовать! Но только гарантированно без наказания, чтоб не ловили, чтоб жизнь не менялась, просто сделать один маленький шажочек в сторону. Забрать лежащий кошелёк, подтолкнуть под поезд ненавистного соперника, что-нибудь сладостно-запретное сексуальное совершить… Ох, какой приход — только подумал, намокли руки, испарина на лбу. Ну, слава Богу, не я там еду. Не я.»

Это очень забавно проявляется в бесконечном тюремном общежитии, где двадцать четыре часа ты под вольным или невольным присмотром таких же хищников. И вот наступает ночь, и, конечно, не всегда, но часто раскрываются тайны, страхи, фобии.

— Не трогай, отойди! — кричит во сне человек, весь день строивший из себя настоящего мужика без страха и упрёка.

Литейный. Налево, с Захарьевской через Кирочную выезжаем на Суворовский. У меня маленький, предательский комок подползает к горлу: до моего дома две минуты идти. Автозак сокращает это расстояние и ровно на моём углу — поворачивает налево. Суд. Несколько манёвров, и аккуратно подъезжаем строго к двери перед аркой, пройдя которую попадём через служебное помещение в цитадель закона.

По очереди: первый, второй — выпрыгиваем из машины. С двух сторон от лестницы стоят менты, и также чуть дальше за кабиной, и в хвосте. Быстро по арке в коридор, через несколько метров слева — комната с камерами, которые просматривает дежурный. Не успеваю рассмотреть, где они висят, и не понимаю, зачем хочется узнать — видно ли меня на экране по камерам дежурки.

Собрали всех в предбаннике, стали шмонать. Привезти при желании можно что угодно, обыскивают так, понты. Только если у меня прямо лежит открыто в кармане мойка — найдут её. Рассаживают по камерам, руководствуясь какими-то своими хитрыми соображениями.

Попадаю с молодыми, нервными парнями и понимаю — первоходы. Они ещё не натасканы на лагерные «красные тряпки», не расчеловечивают сокамерников, а целиком заняты своими делами. Это уже матёрые персонажи, лишь видя ущербного или изгоя, стараются выделиться, самоутвердиться перед другими на его фоне. Чем больше он сидит, тем меньше у него остаётся, чаще всего, чего-то своего, личного, индивидуального. И тут выход только один — унижать, увеличиваясь за чужой счёт.

Но сегодня я, слава Богу, лишён подобных людей, и несколько часов мы по очереди будем подниматься в зал и сюда. Я смогу отдохнуть от утреннего стресса. Кроме этого, один парень оказывается родительским сынком, и у него с собой кофе, чай, курево, конфеты.

Попросив вежливо кипяток, мы завариваем кофе — я, как самый опытный из них, веду переговоры по поводу кипятка. Ментов же тоже надо уговорить по поводу выхода в туалет. Сидим, рассказываем друг другу про волю, про девочек. У ребят ещё всё очень свежо, их недавно закрыли. Они до конца не верят, что лишены всего этого надолго. У них надежды: их оправдают, мама с папой помогут, адвокат разрулит.

Я слушаю их обвинения — у одного особо тяжкие побои, повлекшие смерть, сто одиннадцатая, часть четвёртая, у второго разбой, сто шестьдесят вторая, часть четвёртая, — и представляю, каким страшным обухом ударит их по неготовой голове приговор: десять лет строгого режима. Но ничего не говорю, незачем. Пока сами всю эту беспредельную систему не пройдут — не поймут.

У меня уже третье заседание: вызов, допрос свидетелей, потерпевшей. Я тоже в своей иллюзии. Жду, чего? Что что-то прояснится при ответах на мои каверзные вопросы, которые я готовил давно.

Вот поднимают богатенького сынка. Час. Два.

Приходят конвойные за его вещами. Сокамерник только укрепляется в своей вере в чудо. А я лишь тихо завидую богатым деткам, решающим до сих пор любые вопросы за деньги своих родителей. И никакого отношения к объективности, к справедливости этого суда это не имеет.

И зря ты, дружище, так скачешь: «сейчас и меня отпустят». По твоим джинсам и кроссовкам понятно — нет у тебя ничего, и будешь ты сидеть, дорогой, за себя и за того парня.

Для меня же эта счастливая развязка — повод немножко понадеяться на изменения в своей ситуации. Логика такая: даже если в этом суде возможны такие чудеса, то почему бы и со мной им не произойти?

— Б…н! На выход.

Словно холодным душем окатило, но не протрезвел — это точно. Мутная, тяжёлая голова от спёртого воздуха насквозь прокуренного помещения. Сейчас что-то решится. Что конкретно — не знаю.

Поднимаемся по лестнице на третий этаж. Здесь нет посторонних, все выходы на кодовых замках. Руки, закованные в наручники, за спиной. Впереди конвойный и сзади. Они, без сомнения, знают, кого и в чём они ведут — я чувствую из-за гипертрофированной мнительности их ненависть и презрение. Хрен с ними, переживём.

Открывается дверь, проходим в коридор к судейскому залу. Рядом с ним на скамейках сидит вся семейка: бабушка, мама, девочка и какой-то мужик. Бабушка делает максимально презрительное лицо, мама скорее изучает, ребёнок просто скользит по мне взглядом, и я понимаю — она не соотносит меня с тем, кто тогда нападал на неё, несмотря на уговоры следователя и матери. Ребёнок не врёт, и глаза её равнодушно переходят на окно. Мужик почему-то старательно на меня не смотрит — видимо, вынужденная группа поддержки.

Меня заводят в зал, начинается заседание. Сначала допрашивают меня, предварительно поинтересовавшись, когда я хочу давать показания. Проанализировав ситуацию… Ведь соблазн дать показания после всех услышанных и скорректировать своё очень велик, я всё же решаю говорить в самом начале.

Я даю понять: меня не интересует их позиция, так как моя позиция верная и не нуждается в коррективах. Рассказываю всё почти слово в слово с показаниями.

Судья лежит на своей левой руке, красивыми, тёмными, чёрными глазами наблюдая за мной. Поза совсем не судейская, и меня почему-то вдохновляет, что она так расслаблена. Оправдывает свою фамилию — Котикова.

Я закончил. Адвокат чиркает и что-то записывает. Не было бы решётки, за которой я сижу, я подошёл бы и влепил бы ему затрещину. Сто процентов уверен — там ни хрена по делу, просто для вида рисует что-то.

Вызвали свидетеля. Почему-то из тех двоих, кто меня задерживал, пришёл один. Я плохо помню их лица, да и мать с бабушкой уверены, что это реальные свидетели, но те были брюнеты, а этот — блондин. Хрень какая-то.

— Через соседей случайно, — отвечает.Задаю вопрос: — Ты же не собирался идти давать показания? — Передумал, — говорит. — Мама девочки меня нашла. — Как? — спрашиваю, чувствуя уже, что какая-то хрень.

Я ничего не могу поделать — его показания приняты, две женщины подтверждают. Ну надо, надо было настаивать и выдёргивать ещё одного соседа, который якобы его нашёл. Подставная тварь была. Даже мой дядя у адвоката, узнав его адрес, говорил мне потом, что он липовый. Когда же я пытаюсь его подловить на несоответствиях, чтобы стало ясно, что я не от них убегал, он барабанит как по написанному — не волнуясь, не запинаясь. Это теперь я вижу абсолютно точно: это молодой опер из соседнего района.