Оберег для музыканта. Книга первая: Оберег

Очередная мелодия закончилась, и жизнерадостный диктор начал зачитывать утренние новости: «Сегодня вся страна отмечает день Колдовства и магии! Все желающие смогут увидеть выступление участников Союза колдунов на Главной площади. Его величество…» Корнери поморщился, словно ему брызнуло в глаза луковым соком, и выключил радио.

– Папа… – Альвери перестал вертеться по сторонам и посмотрел на отца. – А почему мы никогда не празднуем?

Корнери пожал плечами.

– Как по мне, этот праздник похож на балаган. Можешь дома посмотреть трансляцию, если хочешь. Но когда я вспоминаю, сколько жалоб поступает на всяких шарлатанов… – Он скривился. – Даже если люди когда-то действительно умели колдовать, вряд ли сейчас на площади выступают настоящие маги.

Мальчик мечтательно протянул:

– Хотел бы я посмотреть, как люди летают или управляют водой и скалами…

– Альвери, люди давно уже летают, – Корнери рассмеялся, – на самолётах, вертолётах, воздушных шарах… И управляют водой, скалами и всем остальным с помощью инженерных систем.

Он хотел добавить что-то ещё, но вместо этого резко нажал на тормоз. Машина с лёгким толчком остановилась в нескольких сантиметрах от пожилой женщины. Волосы спускались до талии серебристыми волнами. Это могло бы выглядеть красиво, но женщина при этом странно жестикулировала и шевелила искривлёнными губами. Шумоизоляция не позволяла разобрать ни слова. Наконец старуха замолчала, плюнула на капот, развернулась и пошла прочь.

Корнери подождал, пока она отойдёт на безопасное расстояние, затем вышел из машины, чтобы спросить, не пострадала ли она. Но та исчезла, хотя только что была всего в нескольких метрах. Он осмотрел место происшествия. На капоте не было ни малейших признаков аварии. Следов от плевка почему-то тоже. Корнери почесал гладко выбритый подбородок и снова сел за руль. С пассажирского сиденья на него смотрел бледный от страха Альвери.

– Ну что ты? – Корнери похлопал его по плечу. – Всё обошлось. Женщина не пострадала, а у нас впереди отличный день. Ну?

Они въехали на мост, и голос Альвери прозвучал в тишине особенно громко:

– Папа, а мост не упадёт?

Корнери резко нажал на тормоз – но, поняв, что сын просто напуган, аккуратно тронулся вперёд.

– Это очень хороший мост. Ему ещё лет сто стоять.

– А вдруг старуха хотела нас о чём-то предупредить, – мальчик оглянулся назад, на пустую дорогу.

– Не бери в голову. Скорее всего, она просто привыкла, что здесь никто не ездит, и не смотрела по сторонам. А когда я затормозил, сильно испугалась… Видишь? Ничего не случилось.

Когда они добрались до места, солнце уже встало. Воздух дрожал от птичьих голосов. Корнери вышел из машины и вдохнул полной грудью. Альвери нерешительно высунулся из окна. Солнечный луч коснулся его щеки резвым бликом, который тут же задорно перепрыгнул на нос, а потом пощекотал глаза. Мальчик выпрыгнул из автомобиля.

– Альвери, помоги!

Корнери взял самую тяжёлую поклажу. Альвери в два прыжка оказался возле багажника, собрал всё, что осталось, и отнёс к берегу. Корнери подготовил лодку, дождался, пока сын расположится, затем оттолкнул её и запрыгнул сам. Два взмаха вёслами, и берег остался метрах в семи за бортом. Мужчина забросил приманку, положил удочку на колено и стал ждать. Альвери проделал то же самое, но вместо поплавка следил за маленькими яркими стрекозами, которые стремительно мелькали над водой.

Вдруг Корнери молча поднял руку, указывая на поплавок. Мальчик обернулся туда, где леска ныряла вверх-вниз вслед за красным шариком. Альвери вытащил удочку, но рыба ушла. Отец махнул рукой, но смотрел весело. Вскоре его поплавок тоже заплясал в воде, и он ловким движением вытащил рыбу. Альвери отвлёкся от стрекоз на свой поплавок, который обиженно замер. Поймав с дюжину блестящих переливающихся рыбин, Корнери спросил одними губами:

– А ты наживил?

Альвери хлопнул себя по лбу, быстро исправил свою оплошность и собрался закинуть удочку, но отец остановил его и указал на пятно пузырей в полутора метрах от прежнего места. Беззвучно прошептал: «Рыба проходит». Сын кивнул и забросил. Почти сразу удочка наклонилась к воде. Леска натянулась так, что казалось, там кит, не меньше. Корнери поспешил на помощь. Забыв о своей привычной сдержанности, он крикнул:

– Тащи! Смелее!

Альвери, стараясь угодить отцу, больше мешал, чем помогал. Красавец-карп мелькнул над поверхностью, но снова ушёл на глубину.

– Давай! Тяни!

– Я стараюсь!

Удилище натянулось так, будто готово лопнуть. Вдруг Альвери замер и вместо прежних неловких попыток потянул удочку, словно она была продолжением его руки. Блестящие бока рыбы заискрились в отчаянной пляске высоко над водой. Исполинский карп рухнул в лодку. Корнери оглушил рыбину веслом.

– Ловко! – Он одобрительно кивнул и добавил: – Не меньше пятнадцати килограммов.

Альвери провёл рукой по лбу. Мокрые волосы топорщились во все стороны и налипали упрямыми прядями. Он раскраснелся и не мог отдышаться. Блестящими глазами глядел то на отца, то на гигантского карпа. На губах сияла улыбка.

На берегу они перебрали улов. Отец показал Альвери, как чистить рыбу, и доверил ему карпа. Мальчик с непривычки возился так долго, что закончили они почти одновременно. Альвери старался смыть все чешуйки с рук, но ему это так и не удалось. Он оставил всё как есть и принялся гоняться за стрекозами. Корнери пошёл ставить уху.

Когда уха была готова, Корнери отправился искать сына. Он уже далеко ушёл от рыбацкого домика, когда среди ивовых ветвей показался деревянный мост, похожий на ажурную арку. Ветерок донёс до него запах сырого дерева. Корнери поёжился, вспоминая пугающие рассказы деда об этом мосту. Пока Корнери был ребёнком, дед не разрешал ему даже приближаться к нему, и когда Корнери увидел сына на выцветших досках, ему стало не по себе. Альвери не заметил его и увлечённо перемещается по доскам моста, как по клавишам огромного фортепиано. Звук первой был похож на протяжный крик аиста; вторая квакала низко, как большая жаба; третья ухала жалобно и коротко, как сова. Корнери громко окликнул его. Альвери резко поднял голову и, стараясь удержать равновесие на крутой арке моста, схватился за перила. Те заскрипели и обломились.

– Альвери!

В сознании Корнери отпечаталось бледное лицо сына с огромными глазами и искажённым ужасом ртом. Он пытался добежать до берега, но никак не мог, будто в кошмаре. Когда он примчался, мальчик уже скрылся под водой. В десяти метрах ниже моста на поверхность всплыл тёмный обломок перил. Корнери бросился туда и нырнул. Сына нигде не было видно, только внизу молочной пеленой клубился песок.

Корнери вынырнул и вдохнул как можно глубже. Снова погрузился. Воздух начал распирать и жечь лёгкие, но сына он так и не нашёл. Всплыл на поверхность, затем нырнул ещё раз. Река несла его вниз вместе с илистым потоком. Разглядеть что-то в этой взвеси было невозможно.

Вдруг по ноге что-то скользнуло. Зацепило руку. Провело по груди… В голове зазвучал воспоминанием голос деда: «В омуте под мостом живёт речной монстр. Длинными цепкими нитями он затягивает неосторожных купальщиков в свою гигантскую холодную пасть». Накатила волна животного ужаса. Он еле удержался, чтобы не броситься на поверхность, и твердил про себя: «Это водоросли! Просто водоросли!»

***

Кальмир, день Колдовства и магии, год 3759

Цветочница стояла посреди оранжереи в нежно-лиловом платье и шляпке в тон. Рабочие перчатки совсем не шли к этому изящному наряду. Она посмотрела на дверь. Слегка повернула руку и посмотрела на запястье с круглыми часами. Потом снова на вход. Дверь не шелохнулась. Она взяла тоненький фиолетовый саженец с пушистыми листочками и аккуратно воткнула в землю. Снова взгляд на дверь. Тонкой струйкой смочила землю вокруг ростка. Взгляд на дверь. Поставила лейку и прошлась вдоль стеллажа с цветами. Обернулась с надеждой на дверь.

Взяла ещё один росток и поднесла к горшку. Снова бросила взгляд на часы, решительно положила росток обратно, сняла перчатки и направилась из оранжереи домой через внутренний вход.

Прошла мимо кабинета. Лысеющий мужчина в горчичном твидовом костюме и в полукруглых очках сидел за буковым столом и заполнял бумаги, едва не касаясь их длинным носом. Бросил женщине вдогонку, продолжая водить ручкой по бумаге:

– С тобой сходить?

Она остановилась в дверях и растерянно обернулась:

– Нет. Не думаю. Не знаю.

Он молча кивнул, не отрывая взгляда от бумаг. Она выскочила из комнаты, и вслед ей донеслось: «Если что, звони».

Цветочница прошла по улице мимо оранжереи и дёрнула дверь, но та оставалась запертой. Женщина вздохнула и двинулась дальше. Солнце заливало лимонным светом пёстрые тенты кафе и разноцветные дома. Улицу наводняли люди, и цветочница лавировала между ними, одновременно всматриваясь в лица в толпе. Всю дорогу её губы были напряжённо сжаты.

Цветочница прошла два квартала и остановилась возле тёмно-красного пятиэтажного дома с высокими потолками. После шумной улицы двор казался пустынным. Женщина вошла в подъезд и с лёгкостью гимназистки вбежала по ступенькам на пятый этаж, повернула направо и подошла к тёмно-серой двери. Переступила с ноги на ногу и прислонилась к косяку, словно пыталась почувствовать, есть кто в квартире или нет. Перевела дыхание и тихонько стукнула дважды: коротко, затем протяжно. Прислушалась и, убрав ухо от двери, достала из кармана ключ. Подрагивающей рукой вставила его в замочную скважину и повернула. Толкнула дверь, переступила порог и оказалась в тёмной прихожей. Возле двери стояла пара туфель, на вешалке одиноко висел чёрный камзол. Она закрыла за собой дверь и еле слышно окликнула:

– Реми?

В ответ тишина. Женщина постояла ещё, затем разулась с коротким ворчанием и направилась вглубь квартиры. Осторожно заглянула в комнату через приоткрытую дверь и тут же бросилась внутрь.

– Реми!

В неизменных рубашке и брюках он лежал на полу возле кровати, с которой стянул рукой покрывало так, что оно зияло чёрным перевёрнутым треугольником на фоне белой постели. Глаза колдуна были закрыты, правильные черты лица равнодушны, как у статуи, и почти так же бесцветны. Узоры на запястьях виднелись из расстёгнутого манжета и казались обугленными. Цветочница сняла лиловую перчатку и коснулась его груди. С облегчением выдохнула и положила ладонь ему на щёку. Снова окликнула по имени. Ни один мускул не дрогнул в его лице.

Она поднялась и отправилась на кухню. К небольшому белому столу вплотную были придвинуты два стула тёмного дерева с витой спинкой. Она взяла один из них, вернулась в комнату, поставила рядом с кроватью и села. На прикроватном столике зазвонил телефон, и она вздрогнула. Снова поглядела на Реми, словно раздумывая, брать трубку или нет. Раздался ещё один звонок. Она протянула руку и осторожно сняла трубку:

– Слушаю.

– Ну как, ты нашла его?

– Да.

– И как он?

– Пока сложно сказать. Он ещё не вернулся.

Из трубки донеслось сосредоточенное сопение и следом вопрос:

– Вам помогать или не мешать?

– Пока не знаю.

– Ладно, если что, звони.

Женщина положила трубку. Затем встала и прошлась: вещей вокруг почти не было, и небольшая комната выглядела просторной. Каждая стена и потолок были украшены сложными узорами: к центру круга сходились изогнутые линии, переплетались, пересекались завитками и точками, нанесёнными чёрной краской. На светлом фоне темнели прикроватный столик, покрывало, одинокий стул, узкий высокий шкаф – и сам неподвижный хозяин комнаты.

Женщина подошла к окну и отодвинула занавеску. Двор был всё таким же пустынным. Только серая кошка далеко внизу перебежала с одной стороны улицы на другую и скрылась в тени дома. Женщина поглядела на ярко-розовую герань в простом чёрном горшке. Погладила ободок, расчерченный невидимыми узорами. У неё за спиной раздался еле различимый шорох, и она резко обернулась. Колдун потёр рукой глаза и застонал. Она бросилась к нему.

– Реми! Как ты? – Она коснулась его щеки и вздрогнула. – Ты весь горишь!

– Тани́та. Это ты?

– Да, это я. Как ты себя чувствуешь?

– Как будто меня закидали грудой горящих угольев и поленьев. Только вместо угольев и поленьев я сам. Нет-нет, не уходи! – Он поймал её руку.

– Я сейчас вернусь. Только принесу влажное полотенце, – она попыталась высвободиться, но безрезультатно.

– Нет, постой! Мне нужно рассказать тебе кое-что. Это очень важно!

– Хорошо… – вздохнула она, – я сижу здесь и слушаю.

Он выпустил руку, и Танита начала расстёгивать пуговицы на его рубашке. Он быстро проговорил:

– Мой вирахсу вдруг сам решил уйти.

Её руки на мгновение замерли возле самой нижней пуговицы, но она всё же расстегнула её и убрала ткань. Смуглая кожа, изрезанная мышцами, была похожа на ожившую кору, которая вздымалась от судорожных коротких вдохов. На правом боку изогнутые борозды мышц в нескольких местах пересекались тонкими линиями шрамов, похожих на фрагменты чьих-то инициалов, затянувшихся от времени и потому неразборчивых. Танита закончила с рубашкой и перешла к брюкам; от щиколоток до середины икр извивалась такие же обугленные узоры, как на запястьях. Реми продолжал говорить:

– Я не думал, что такое возможно, но он как будто сделался снова целым на какое-то время. Понимаешь? – Он облизал пересохшие губы; в глубине угольных глаз горел лихорадочный огонь. – Правда, не совсем целым, как будто часть из амулета, которую я не чувствовал всё это время, притянула вирахсу, который остался у меня… Нет-нет, не уходи!

– Реми! Успокойся! Я сейчас вернусь. Просто принесу мокрые полотенца, пока твой вирахсу не сжёг тебя заживо после своего возвращения.

– Но это очень важно! Вдруг я потом совсем ничего не вспомню.

– Хорошо-хорошо! Конечно, это очень важно. Давай я сейчас пойду за полотенцем, а ты продолжишь рассказывать. Ванная всего в одном шаге от комнаты, и я услышу каждое твоё слово.

– Но…

– Каждое.

Он издал тяжелый вздох и отпустил её руку. Танита поспешила к двери и через три секунды крикнула:

– Реми, я внимательно слушаю!

– Я пытаюсь вспомнить!

Она вернулась, отняла от лица его руки и положила на лоб одно из полотенец, а вторым аккуратно промакивала глаза, скулы и шею.

– Ну как? Что там с твоим вирахсу?

– Не знаю, как объяснить. Это и так было больше похоже на смутные ощущения, а не воспоминания… а ты меня уже перебила, и теперь я не могу вспомнить!

– Ты рассказывал, как он покинул тебя и связался с той частью, что прежде была в амулете. А потом? С ним что-то случилось?

– Что-то ужасное… – Он закрыл глаза тыльной стороной ладони, но она подняла его кисть, продолжая промакивать лицо влажным полотенцем. – Что-то похуже того, когда тебя перебивают.

– Да неужели! – Танита снова коснулась его щеки и, цокнув языком проворчала: – Да что ж это за особенность у него такая, он тебя когда-нибудь так прикончит! Как ты?

– Как будто какой-нибудь кýву прожевал меня и выплюнул! Ты когда-нибудь закончишь меня перебивать?

– Значит, та часть вирахсу, которая осталась в твоём амулете, приманила тебя, а потом попыталась скормить монстру, который спит уже триста лет, и он тебя прожевал?

– У тебя редкий дар переставлять чужие слова так, чтобы люди чувствовали себя совсем бездумными.

– Я серьёзно, кто-то из куву мог научиться за это время разбивать мощные охранительные заклятья…

– Ты специально пришла ко мне домой, чтобы издеваться надо мной, когда мне плохо! – Он со стоном повернулся на бок.

– Совсем нет. Зато я умею готовить зелье, которое помогает от чар куву.

– В самом деле? И что же тебе понадобится? – он отнял у Таниты полотенце и уткнулся в него лицом.

– Чай.

– Я никогда ничего не буду тебе больше рассказывать! – проворчал он сквозь полотенце.

– Все, кто пережил встречу с куву, так говорят.

– Уходи!

– Ладно, – она встала.

– И открой холодный кран, когда будешь идти мимо ванны. Иначе я сварюсь раньше, чем остыну.

Она вышла из комнаты. Он со стоном убрал полотенце от лица. С трудом сел и опустил голову на колено. Осторожно поднялся и, держась за стену, двинулся к двери.

Вскоре из ванной донёсся плеск воды вперемежку с неразборчивыми ругательствами. Танита подошла к двери и громко спросила:

– Реми, тебе помочь?

– Нет! Просто иди готовь свой специальный чай от монстров, зловредная ведьма!

Спустя пару минут она крикнула из кухни:

– Готово!

Из-за двери донёсся сердитый всплеск воды, ещё один горестный стон, и вскоре Реми бодро вошёл в кухню, кутаясь в льняной чёрный халат. Реми опустился на стул и поспешно обхватил белую фарфоровую чашку смуглыми кистями. Дохнул на дымящуюся поверхность и сделал глоток, но тут же оскалился в гримасе отвращения:

– Охранительные чары! Ты что, положила туда мяту?

– Да.

– Так ты в самом деле пришла надо мной издеваться? – Он со стуком поставил чашку на стол. – Вкус чая совсем потерялся.

– Зато это помогает.

– Почувствовать себя совсем несчастным.

– Когда допьёшь, перестанет звенеть в ушах.

Он собирался сделать ещё глоток, но рука с чашкой замерла на полпути к его губам.

– Как ты узнала про этот мерзкий писк?

– Когда куву задевает вирахсу, потом ещё долго звенит в ушах.

– Ладно… – он отставил чашку. – Если моя нелепая ассоциация с куву вдруг оказалась правдой, хоть это и совсем странно, если учесть, что для его пробуждения нужно не только долго читать сложные заклятия, но и снять чары с запирающего моста… Но так хотя бы понятно, почему вдруг мой вирахсу решил объединиться перед тем, как проклятие начало сбываться. Даже боюсь представить, чем там занимается эта девчонка.

– Погоди! Что ты только что сказал?

– Что эта недоделанная ведьма наверняка творит там всякие непотребства…

– Нет, до этого!

– Что проклятие начало сбываться, – он поставил локти на стол и со стоном опустил голову на руки. – Я не успел.

– Ох… – она привалилась к столешнице.

Из приоткрытого окна раздавались приглушённые звуки с улицы, которая осталась далеко внизу. Невидимые шпильки простучали по плитке. Резко задребезжало разбившееся стекло, и следом визгливо выругался мужчина. Один за другим начали просыпаться женские голоса, зовущие детей ужинать.

Реми сделал глоток и поморщился. Танита спросила:

– Получается, теперь проклятие не снять?

Он поставил чашку и пожал плечами:

– Не думаю, что мне отдадут её как ни в чём не бывало. Скорее всего, они потеряли её, а смогу ли я найти её сам – не знаю. Она ведь так и не стала моей ученицей, а имени мне не назвали. Привычные заклинания поиска не помогут.

Он встал, но тяжело опёрся о стол. Сделал несколько коротких вдохов, медленно подошёл к окну, облокотился на подоконник и посмотрел наружу. Танита проводила его взглядом, взяла со стола его чашку, сделала глоток и скривилась.

– Да-а… мяты я многовато положила.

Он перевёл взгляд на неё, но она больше ничего не сказала. Он отвернулся обратно к окну, где на горизонте клубились величественные лимонные облака. Она тихо подошла к нему и провела рукой по спине:

– Хочешь, сделаю тебе обычного чаю?

– Было бы отлично, но мне сейчас так тошно, что я попытаюсь отравиться тем ужасом, который ты уже приготовила.

– Ну что ты… Тебе скоро станет легче. Зачем же умирать?

Он зажмурился и провёл рукой по лбу, убирая снова выступившие капли пота.

– Ты просто не видела, насколько отвратительным было то проклятие. И какой сделалась она теперь в обличье речной ведьмы, – он потёр глаза, словно пытаясь прогнать кошмар, и добавил еле слышно: – Она была так похожа на меня самого, пока я не потерял амулет.

– Ох, Реми… – она попыталась его обнять, но он остановил её руки.

– Пожалуй, лучше освежусь и лягу. Что-то мне нехорошо.

– Просто ты только что собирался отравиться. Наверное, твоё желание начало сбываться.

– Ну разумеется, как я мог забыть. Я же великий колдун. Могущественный и опасный. Срочно готовь мне противоядие, пока меня не прикончили собственные желания.

Он бросил ещё один взгляд на громаду облаков, которая теперь наливалась синим возле земли, обещая дождь. Реми двинулся к двери, но на пороге обернулся:

– Погоди, а ты успела пообедать до того, как пришла ко мне?

Она замерла над чайником и неохотно ответила:

– Нет, только позавтракала. Обед не успела приготовить.

– Значит, Óрве тоже голодный? Тогда я лучше сам заварю, а ты… – он шагнул в кухню, но она протестующе замахала руками.

– Что ты, что ты! Орве уже большой мальчик. Он звонил, как только я пришла. Так что он точно меня не ждёт, и к этому моменту, скорее всего, не только пообедал, но и поужинал. А тебя я не могу бросить в таком состоянии. Ты ещё, чего доброго, начнёшь заваривать чай с мятой в ужасных пропорциях, чтобы сидеть и страдать.

– Лежать. Я собираюсь лежать. Готовой еды у меня нет, – но, если хочешь, можешь приготовить всё, что любишь.

– А ты хочешь что-нибудь?

– Нет. Только обычный чай вместо пыточного.

Он вышел из кухни, и вскоре из ванной раздался шум воды вперемежку с приглушёнными ругательствами. Танита поставила чайник на плиту, опустилась на стул и закрыла глаза, вытирая бегущие слёзы.

***

Реюмир, день Колдовства и магии, год 3759

Корнери нащупал ступнёй что-то более плотное, чем стебли. Резко нырнул из оставшихся сил, не веря в свою удачу: «Наконец-то!» Он потянул Альвери к себе, но тот застрял. Лёгкие ныли от затхлого воздуха, но Корнери понимал, что во второй раз вряд ли найдёт сына. Он пытался порвать водоросли, которые удерживали Альвери. Те врезáлись в руки, оставляя глубокие порезы. Он рвал зубами стебли, но те лопались ужасно медленно и неохотно.

Наконец тело мальчика подалось после очередного рывка. Корнери немеющими пальцами вцепился в сына. Запрокинув голову, смотрел, как рассеивается пелена песка и приближается сквозь толщу воды ярко-синее небо. В этой холодной воде казалось невероятным, что наверху обычный солнечный полдень. Река расступилась, и в лицо пахнул тёплый воздух. Мужчина жадно вдохнул и скрылся под водой. Затем снова поднял лицо и сделал ещё один вдох.

На берегу никого не было видно, и звать на помощь было бесполезно. Корнери отдышался, встал на одно колено и с трудом взвалил сына животом вниз поперёк своей ноги. Изо рта и носа мальчика на песок хлынула мутная вода. Он снова положил сына на спину. Три нажатия, вдох. Три нажатия, вдох. Корнери хотелось закричать, чтобы всё это оказалось просто кошмаром. Но он не мог. Ему надо было дышать. И давить сыну на грудину. Снова дышать. И давить на грудину… Он потерял счёт времени, и просто машинально повторял движения, пока не услышал глухой хрип. По телу мальчика пробежала дрожь. Корнери замер. Смотрел, как сын неловко запрокинулся на бок, сотрясаясь от кашля. Всё казалось нереальным. Только когда Альвери тяжело вздохнул и посмотрел на отца, тот понял, что сын в самом деле жив.

– Папа, я… – его губы еле шевелились, и воздух выходил из лёгких почти беззвучно.

Корнери почувствовал, как тяжело и холодно от мокрой одежды, в которой он был всё это время. Как саднят порезы на руках, забитые песком, и ноет каждая мышца. Он хотел подбодрить сына, спросить, как он себя чувствует. Но где-то в горле застрял тот крик, которым он хотел прервать свой страшный сон. Поэтому неожиданно для себя он просто сжал мальчика в объятиях и разрыдался. Альвери сильнее прижался к его груди и стиснул отцовскую руку в своих. Корнери почувствовал, как плечи сына резко дёрнулись от холода, потёр мокрые от слёз щёки и сказал:

– Идём скорее. Надо согреться.

Он медленно встал и помог Альвери подняться. Когда они добрались до рыбацкого домика, уже вечерело. Оба сняли мокрые вещи и завернулись в тёплые пледы из машины. Корнери налил в две миски густую ароматную уху из котелка. Затем вновь развёл костёр и поставил воду для чая.

– Папа, я ничего вкуснее в жизни не ел!

– На рыбалке всё кажется вкуснее. Особенно после такого заплыва.

Он с силой разломил сухую ветку и бросил в костёр. Посмотрел на сына, словно желая убедиться, что тот в самом деле жив и не исчезает как наваждение. Альвери опустил глаза. Ему показалось, что отец сердится, – но тот неожиданно произнёс:

– Жаль, я не сразу нырнул следом. Может, ты не успел бы запутаться…

– Эти водоросли в темноте были такие жуткие! – Альвери с радостью ухватился за возможность поговорить с отцом, который ни в чём его не обвинял. – Я думал, что хорошо плаваю и быстро вынырну. Но течение оказалось таким сильным!

– Да, там очень сложное течение. Любой бы на твоём месте испугался! – Корнери ободряюще улыбнулся. – К тому же такая плохая видимость. Я мог бы нырять весь день, но…

Корнери осёкся. Он привычно хлопнул себя по тому месту, где был нагрудный карман, но вспомнил, что сигареты теперь есть только в машине. Зашумел котелок. Корнери поспешно встал и налил душистый кипяток в две жестяные кружки. Затем направился к машине и выкурил две сигареты одну за другой. Достал было третью, но закашлялся. Отдышаться после сегодняшних ныряний было особенно тяжело, но он наконец смог глубоко вздохнуть, спрятал сигарету и вернулся к сыну. Тот с удовольствием пил из кружки: