Оберег для музыканта. Книга первая: Оберег

Альвери ответил так тихо, что половину слов маэстро мог только угадывать:

– Если я продолжу заниматься музыкой, мне не обязательно будет поступать в обычный вуз…

– Ну конечно! Будешь кормиться на гроши, которые случайно перепадут? Сын главного королевского обвинителя! Ты специально пытаешься вывести меня из себя?!

Фарвальце ни разу прежде не видел прокурора рассерженным. Всегда спокойный тон и бесстрастное лицо вызывали у маэстро чувство смутной неприязни. Но этот гнев откровенно пугал. Альвери молчал, словно признавал справедливость отцовского мнения. Самого же маэстро эти слова задели за живое. Он решительно постучал в дверь. Послышались быстрые шаги, ручка бесшумно повернулась, и на пороге появился прокурор: на лице всё та же равнодушная маска. Только глаза, всегда похожие на тусклые чёрные колодцы, сейчас сердито блестели. Фарвальце отступил назад и растерял всю решимость защищать музыку и музыкантов.

– Маэстро Фарвальце. Здравствуйте. – Корнери снова говорил спокойно, как всегда, будто вовсе не он сейчас отчитывал сына. – Я как раз хотел с вами поговорить. Проходите.

Он подвинулся, освобождая дверной проём. Маэстро медленно перенёс ногу за порог и встал возле двери, но Корнери направился в зал, и музыканту пришлось идти за ним. Прокурор развернулся к маэстро и сообщил:

– Жена рассказывала, что Альвери делает успехи под вашим руководством…

– Ну определённые проблемы у него есть, конечно, но если в ближайшие пять-шесть лет он продолжит заниматься хотя бы по три часа в день, его ждёт блестящее будущее.

Корнери скривился при этих словах, как человек, которому попалась испорченная ягода. Он поднял ладонь и перебил маэстро, который только что перебил его самого:

– Нет-нет-нет, постойте. Это всё, конечно, замечательно. Но у Альвери нет столько времени на всякие… – он осёкся, и быстро подобрал не то слово, которое собирался сказать, – занятия. Мы очень ценим всё, что вы сделали для его развития, но вынуждены отказаться от ваших уроков. Тем более вы и сами признаёте, что получается у него не слишком хорошо. Во всяком случае, до тех пор, пока он не нагонит школьную программу, ни о какой музыке не может быть и речи.

Альвери потянулся к отцу, как будто хотел просить его передумать, но опустил голову и не проронил ни слова. Маэстро ссутулился и старался не глядеть ни на мальчика, ни на прокурора. Ему совершенно расхотелось спорить с Корнери и доказывать что-то, поэтому он рассеянно сказал: «Да-да, конечно». Маэстро обвёл взглядом зал в надежде увидеть нотную тетрадь и попросить её с собой, но Корнери направился к двери, и Фарвальце молча пошёл за ним. Маэстро бросил прощальный взгляд на нотные листы, разбросанные как попало на фортепиано, на столе и даже на полу. Прокурор открыл входную дверь. Маэстро тихо попрощался и вышел.

***

Корнери закрыл дверь, вернулся к дивану и со вздохом, похожим на стон, опустился на мягкие бежевые подушки. Мальчик молча смотрел на отца, прикрывшего глаза рукой. Резкие тени углубили намечающиеся морщины возле губ; Альвери казалось, что отец очень сердится. Каждый раз, как речь заходила о музыке, отец отмахивался и говорил, что ничего в этом не смыслит. Так получилось и в этот раз, когда мальчик, запинаясь от волнения, пытался объяснить, как музыка ожила в его голове, стала не чьей-то, а его собственной. Корнери сжал виски руками и оборвал сына.

За окном стрекотали сверчки. Вдалеке неуверенно распевался молодой соловей. Корнери провёл рукой по лицу и повернул голову. Свет перестал старить его, и Альвери вновь видел привычное, хотя и уставшее лицо. Мальчик попробовал ещё раз всё объяснить:

– Папа, я…

– Перестань, пожалуйста, – он остановил его жестом. – Я уже тебя выслушал, можешь больше не оправдываться. Ты потерял целый день. Но, если очень постараешься, успеешь подготовиться.

Альвери подошёл к дивану и сел рядом с отцом.

– Тогда ты больше не будешь сердиться? – Он с надеждой заглянул в его лицо.

– Я не сержусь. Просто у меня был дурацкий тяжёлый день, и я очень устал, – Корнери со вздохом встал и вышел из гостиной.

Альвери раньше не придавал значения тому, как замедляются движения отца, когда он возвращается домой. Как тихо и безучастно звучит его голос. Он заметил это только теперь – и почувствовал себя виноватым. Корнери спросил из кухни:

– Будешь чай?

Альвери только теперь понял, что весь день ничего не ел. А ещё обрадовался, что отец заговорил с ним о чём-то, кроме экзамена. И хотя ему совсем не нравился отцовский чай, из вкуса которого он ощущал лишь терпкую горечь, мальчик бросился на кухню с громким: «Буду!»

Чайник шумно закипал. На столе стояли чашки со свисающими нитками пакетиков. У Альвери они всегда ассоциировались с этикетками, а не с чем-то съедобным. Мальчик поднёс чашку к губам, но пресный травянистый запах чая совсем не вызывал желания отхлебнуть. Корнери сидел, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, – но стоило только сыну двинуться, он посмотрел на него. Авльери уже передумал пить и почувствовал себя неловко. За окном послышался шорох шин. Мальчик просиял, поставил чашку и вскочил из-за стола:

– Это мама! – Он скрылся в двери.

Вскоре в кухню вошла Вельна. Позади шёл Альвери со свёртками в руках. Женщина наклонилась через стол и чмокнула мужа.

– Пирожки катались со мной в машине часа полтора. Но, надеюсь, они всё равно вкусные, – она испытующе смотрела на Корнери, он изучал свой чай. – Представляете, увидела возле моста маэстро Фарвальце! Подумала, что он вряд ли доберется до города в такой час, и решила подвезти.

Вельна напряжённо сжала руки, но старалась говорить непринуждённо. Она выключила чайник и деловито загремела тарелками. Альвери крутился возле неё – и как будто старался держаться подальше от своей чашки. Корнери произнёс, не поднимая глаз:

– Я как-то не подумал, что ему будет трудно добираться. Хорошо, что ты его встретила.

– Он сказал, ты просил его больше не приходить. – Вельна снова попыталась поймать взгляд мужа, но безуспешно.

– Так и есть, – Корнери говорил спокойно, но его тон не терпел возражений. – Альвери нужно заниматься. А музыка его очень и очень отвлекает.

– Но это же временно, да? – Вельна вглядывалась в его лицо, но он сосредоточенно смотрел в чашку и не отвечал.

Альвери тоже молчал. Обычно он воодушевлённо делился всем, что накопилось за день, – но не теперь. Вельна попыталась поймать взгляд сына, но не смогла. Мальчик сделал залпом несколько глотков и, нахмурившись, отстранённо посмотрел в остывшую чашку.

***

Вельна встала с постели и накинула синий шёлковый халат поверх белой струящейся сорочки. Расправила волосы, и они густой волной хлынули на спину, полностью скрывая тёмный шёлк. Корнери говорил, что этот цвет ей не идёт, но Вельна очень любила прохладное гладкое ощущение от халата на коже и отказывалась покупать другой. Она обула мягкие серые тапочки и подошла к окну. Ночной ветерок доносил сладковатый запах речной воды, аромат травы и что-то ещё неуловимое. Вельна замечала, что так пахнет только ночью. Она как-то пошутила, что это запах далёких звёзд спускается на землю, но Корнери буднично сообщил, что в космосе запахи не разносятся. Абрикос в свете оранжевого фонаря мерно качал ветками, будто дремал и вздыхал во сне. Корнери всё не шёл. Вельна отвернулась от окна и зашагала по комнате.

Спустя сто семнадцать кругов в коридоре послышались приглушённые звуки шагов, и в комнату вошёл Корнери, расстёгивая на ходу рубашку. Увидев жену возле окна, он замер:

– Ты не спишь?

– Нет. Хотела с тобой поговорить.

Корнери уже вытаскивал руки из рукавов, но остановился. Вельна молчала. Он со вздохом скинул рубашку и остался в одной майке:

– Поздно уже. Это не терпит?

– Мне важно поговорить именно сейчас.

Он прислонился поясницей к подоконнику, вытянув ноги. Майка белела на фоне окна, а брюки сливались с темнотой комнаты. Мужчина сказал:

– Ну хорошо.

– Послушай, я знаю, что маэстро тебе не нравится… Нет-нет, не перебивай. Я понимаю тебя. Он довольно… своеобразный. Но для Альвери правда очень важны его уроки. Ты не можешь убрать их совсем без вреда для нашего сына.

– Вельна, он не может себя контролировать. Он завалит экзамен. Я не могу разрешить эти занятия, пока он не сдаст.

– Музыка отвлекает его от подготовки, это правда. Но после экзамена маэстро будет снова давать ему уроки, так ведь? – Она настойчиво смотрела на него, но он прошёл мимо, ощупал брошенную рубашку, достал из нагрудного кармана пачку сигарет и направился к двери. Она сказала громче: – Корнери?

Он со вздохом развернулся к жене и положил пачку на прикроватный столик.

– Ты постоянно твердишь, что музыка очень важна для него. Я все эти годы не спорил с тобой. Но смотри сама: по всему дому валяются клочки с этими… нотами! Он ходит постоянно хмурый с опухшими глазами. На учителя смотрит исподлобья. А сам маэстро говорит, что у Альвери даже с этими уроками – которые, как ты говоришь, очень важны, – одни проблемы.

– Ты наверняка не так понял его. Маэстро просто избегает хвалить Альвери при нём самом. Он боится избаловать его…

– Он уже и так избалован. Ты, например, знала о том, что он не очень-то и собирается поступать в вуз?

Вельна потупилась:

– Он ещё ребёнок. Вряд ли он хорошо представляет себе, что будет через несколько лет. Наверняка он не всерьёз говорил это.

– Вельна, я в его возрасте уже помогал в конторе отца и прекрасно понимал, чем буду заниматься в жизни.

– Нашему сыну не пришлось повзрослеть раньше времени. К счастью. Но мне кажется, он не хуже тебя представляет, чем хотел бы заниматься.

– Неужели? – Он усмехнулся.

– Он всерьёз хочет связать свою жизнь с музыкой, и…

– Нет, не-е-ет, – он поднял руки, будто хотел капитулировать, а затем сложил их на груди. – Вельна, мой сын не будет музыкантом. Просто не может быть…

– Наш сын, – она упрямо поджала губы.

– Да, наш, ты права. И всё же… За последний месяц мне попалось много дел, которые я предложил решить в досудебном порядке. Больше, чем обычно. И несколько дел, где я, напротив, отказался идти навстречу предложениям некоторых советников… – Корнери шумно выдохнул. – Я давно уже для них как пень посреди дороги, понимаешь? Они бы и рады убрать меня и идти, куда им надо, да не могут пока. —Вельна, которая не думала, что мужу может угрожать хоть какая-то опасность из-за работы, при этих словах побледнела, но он уверенно продолжал: – Малейшая оплошность с моей стороны, и мне даже страшно думать, чем это может обернуться. И тут я вдруг узнаю, что мой сын… наш сын – не собирается учиться! Он хочет быть нищим! Безработным! Любая глупость с его стороны, и мне тут же любезно поднесут дело на него самого! А если я вдруг окажусь пристрастным, на меня натравят отдел внутреннего контроля. И уж поверь, они пересмотрят все дела, которые я вёл! Особенно те, которые важнее всего. Те, где я не пошёл им на уступки. Они пересмотрят их все. Все! Перевернут всё с ног на голову: виновных признают правыми, а пострадавших привлекут к ответу. Я не могу этого допустить…

– Ты ошибаешься! Наш сын не будет нищим. Он будет счастлив! Он будет делать счастливыми других. Вот увидишь!

– Я не могу этого допустить.

– Да ты хоть слышишь себя? – Её губы скривились, ноздри раздулись от негодования. – Ты не можешь допустить, чтобы наш сын был счастлив?!

Вельна отвернулась от него и отошла к окну, возмущённо дыша и перебирая поясок от халата. Каждый раз, как он разочаровывал её, Вельну охватывали недоумение и страх. Будто вместо мужа перед ней оказался кто-то чужой. Корнери в два шага оказался рядом с ней и осторожно обнял за плечи. Она отстранилась и отошла обратно на середину комнаты. Он виновато произнёс:

– Хорошо, пусть занимается дальше музыкой, – он тут же с досадой поджал губы, но она развернулась к нему: рот приоткрыт, брови восторженно приподняты. – Но экзамен он должен сдать! И пусть поступит хоть в какой-нибудь вуз ради приличия…

Вельна бросилась к нему и обвила его шею руками. Вместо тепла его кожи прохладный шёлк коснулся её руки. Он натянул на лицо улыбку и глубоко вздохнул.

Глава 3

Реюмир, начало лета 3759 года

Солнечный свет пробивался сквозь белую ажурную занавеску. Альвери положил подбородок на ладонь и смотрел на узорчатую тень на паркете. Иногда мальчик отвлекался и изучал рукава своей серой форменной куртки, а временами косил глазами в потолок. Он решил все задачи ещё десять минут назад, но господин Мале уговорил председателя комиссии начинать приём на общих основаниях – спустя сорок минут после выдачи задания. Господин Мале в своём неизменном коричневом костюме расположился слева от председателя и, выдвинув нижнюю челюсть, отрывисто кусал кончик ручки каждый раз, как его взгляд падал на Альвери. Сам мальчик старался не смотреть на скрюченного, морщинистого учителя, чтобы не видеть торжества в его глазах. В центре стола сидел председатель – осанистый мужчина в сером твидовом костюме с зачёсанными серебристыми висками. Справа от него сидела женщина в квадратных массивных очках и с коротко остриженными каштановыми волосами. На ней был ярко-розовый пиджак, а уши украшали массивные серьги с тёмно-зелёным камнем. Альвери никогда не видел, чтобы учителя одевались так ярко, и поначалу очень удивился, – но в итоге решил, что такой необычный для учителя стиль ему скорее нравится.

Наконец последняя песчинка сорвалась вниз из купола больших часов. Альвери с надеждой вскинул голову на председателя. Но тот поднёс к лицу список учеников, так что у Альвери не было ни малейшей возможности поймать его взгляд. Председатель вызвал первого ученика из списка. Альвери опустил руки под парту, постучал пальцами по коленям и шумно вздохнул. Председатель убрал бумагу и посмотрел прямо на мальчика. Альвери ожидал увидеть тусклые скучающие глаза, но они были голубые и удивительно яркие. Ему показалось, что председатель усмехнулся одними уголками губ. Альвери смутился и уставился в свой лист с ответами. Только тут он заметил, что одну из задач решил неправильно.

Похолодевшей рукой мальчик вытер пот, выступивший над верхней губой, и схватился за ручку. Отвечающий ученик из параллельного класса что-то мычал возле доски; Альвери старался его не слушать. Он зачеркнул неверный ответ и начал отчаянно строчить правильное решение. Спустя минуту пальцы заныли, а мышцы предплечья начало сводить судорогой. Альвери смахнул свободной рукой пот, щекочущий брови как назойливая муха. Он чувствовал, как горят щёки и шея. Господин Мале что-то громко скрипнул своим резким голосом, и Альвери инстинктивно вскинул голову: отвечающий уже добрался до последней задачи. Альвери показалось, что кто-то забросил ледяные шарики ему в желудок, и теперь они больно отскакивают от его стенок. Писать оставалось никак не меньше страницы, и Альвери не верил, что комиссия решит спросить кого-то ещё, – слишком уж злорадно звучал господин Мале. Слева от Альвери мелькнул серый форменный рукав: отвечавший ученик получил «удовлетворительно» и теперь спешил на своё место, чтобы забрать вещи и покинуть класс. В тот же миг голос господина Мале затрещал как раскат грома:

– Господин Олорце, кажется, очень торопится. Уверен, мучить его и дальше ожиданием просто преступно! Как вы считаете, господин Áльци?

Альвери взметнул взгляд на господина Альци: тот наверняка открыто смеётся над ним, раз его так позабавил нетерпеливый вздох десятью минутами ранее. Но председатель смотрел серьёзно из-под сведённых бровей. Альвери опустил глаза к своему ответу, выводя немеющей рукой вместо целой страницы доказательства куцую надпись: «Согласно теореме Кóверци».

Глубокий голос господина Альци произнёс откуда-то издалека:

– Согласно регламенту, мы обязаны строго придерживаться списка. Впрочем, если господин Олорце готов отвечать, я не возражаю.

Альвери почувствовал, как на него все смотрят. Он встал, изучая свои ноги, которые ощущались как деревянные подпорки, и тихо ответил:

– Если уважаемая комиссия согласна великодушно учесть мои устные пояснения к решению некоторых задач…

– Торговаться будешь на рынке, Олорце! А сейчас ты на экзамене!

Господин Альци никак не отреагировал на это заявление господина Мале, только кивком пригласил Альвери к доске. Мальчик поднялся, неловко опустил бланк с ответами на стол между председателем и госпожой в розовом, как можно дальше от господина Мале, и взял мел. По памяти Альвери выписал условия первой задачи и уже открыл рот, как его прервал крик школьного математика:

– Стыд и позор! Этот бланк следует разорвать, а самого нахала исключить за мошенничество при пересдаче!

Альвери поднял глаза на господина Мале и ему показалось, что тот съёжился, скрючился и уплывает куда-то по спирали. Доказательства застряли в горле острым комком, а голову затопил липкий туман. «Всё зря!» – Альвери перестал дышать. Время, которым отец жертвовал целый месяц ради сына, разрослось в воображении до огромной плиты, готовой обрушиться на него, чтобы покарать. Альвери проклинал свою оплошность, которой бы не было, если бы он внимательно перепроверил задачу, вместо того чтобы глазеть по сторонам и мысленно прикидывать, что он сыграет сегодня после экзамена. До него донёсся спокойный голос председателя:

– Лично я не вижу ни малейших признаков мошенничества. Только небрежность. Что скажете вы, госпожа Коверци?

Альвери вздрогнул, услышав фамилию, и недоверчиво посмотрел на женщину. Она прочистила горло и сообщила резковатым, но вместе с тем приятным голосом:

– Помарки, конечно, имеются, и довольно значительные… Но оригинальность и изящность решения, на мой взгляд, компенсируют неаккуратность исполнения.

Альвери показалось, что в груди раздулся горячий воздушный шарик и давит на рёбра изнутри. Окрылённый, мальчик уже раскрыл рот, чтобы отвечать, но господин Мале не унимался:

– Эту теорему не проходят в школьной программе! Ученик его способностей и его уровня подготовки не в состоянии самостоятельно додуматься до такого решения! Он либо угадал случайно, либо подсмотрел сейчас где-то!

– Господин Мале, юноша всё это время сидел прямо перед нами и смотрел исключительно в свой бланк… – председатель усмехнулся, – во всяком случае, пока решал задачу.

Альвери почувствовал, как загорелись уши под взглядом господина Альци. Тот невозмутимо продолжал:

– Давайте лучше послушаем его самого, и всё встанет на свои места.

Альвери с облегчением выдохнул и начал объяснять решение. Когда он дошёл до задачи, в которой допустил такую досадную оплошность, начал озвучивать вариант решения, который был принят в школе, и который он сам использовал в первом случае. Господин Мале, побагровев, вскочил с места и заорал:

– Вы видите! Он просто морочит нам голову! Ему известно лишь решение, которое проходят в школьной программе!

Альвери сжал кулаки и, прежде чем председатель успел как-то прокомментировать выпад господина Мале, выпалил:

– На теорему Коверци я сослался совершенно осознанно! А если вы мне не верите, я могу её доказать прямо сейчас!

Господин Мале растерянно открыл и закрыл рот. Председатель негромко кашлянул и сказал:

– Вообще регламент запрещает требовать от учеников доказательств к теоремам, которые не даны изначально условиями задачи… – Он переглянулся со своей коллегой; та широко улыбнулась. – Но если вы по собственному желанию готовы нам доказать эту теорему, мы выслушаем вас с удовольствием. Если справитесь, мы тут же вас отпустим.

Альвери чуть не подпрыгнул от радости и принялся чертить на доске. Эта теорема среди всех тем в отцовском учебнике сразу привлекла его рисунком, который был похож на схематичное изображение фортепианных струн. А когда он прочитал пояснения, теорема показалась ему такой же изящной и совершенной, как его неуловимая музыка.

Альвери закончил чертить и отвернулся от доски с горящими глазами. Ближе всего к нему сидел господин Мале, красный и необычно молчаливый, но Альвери не было до него никакого дела. Он смотрел на господина Альци, на лице которого читался живой интерес, и на госпожу Коверци, глаза которой даже через очки сверкали так же ярко, как у самого мальчика.

Альвери вдохнул, как перед прыжком в воду, и слова сами собой хлынули из него. Чем дольше он говорил, тем мрачнее становился школьный математик – и тем больше симпатии читалось в двух других членах комиссии. Когда он закончил, госпожа Коверци сказала:

– Хотелось бы придумать какой-нибудь каверзный вопрос, чтобы послушать вас ещё немного… Но это было просто блестяще, даже добавить нечего.

– Что ж господин Олорце, вы доказали, что этой темой владеете хорошо… – Председатель повернул лицо к Альвери, но в этот момент шумно встал господин Мале.

– Я бы всё же настаивал на другом билете, – он говорил сухо и непривычно тихо. – Если ученик действительно владеет предметом, ему не составит труда подготовить ответы как следует. В рамках школьной программы.

Председатель нахмурился.

– Ученик доказал владение темой, господин Мале.

– Он доказал то, чего нет в школьной программе. А мы здесь собрались, чтобы оценивать именно школьные знания.

– Не соглашусь с вами. Мы с госпожой Коверци пришли сюда, чтобы оценить степень владения предметом. Что делает здесь сегодня этот юноша, мне как математику совершенно неясно. Никакой нужды проверять его знания дальше я не вижу: мы уже слышали достаточно и даже больше. – Он повернулся к Альвери. – Поздравляю с успешной сдачей экзамена, господин Олорце.

Альвери прыгнул к своей парте, сгрёб сумку, и крикнув на бегу: «Спасибо!», скрылся за дверью. Корнери стоял, прислонившись к стене, выкрашенной зелёным, и равнодушно изучал узоры на паркете. Вельна вскочила со стула и бросилась к сыну:

– Ну как?

– Сдал!

Она порывисто сжала его в объятиях. Корнери прошёл мимо, потрепал сына по плечу и заглянул в кабинет. Председатель успел вызвать следующего ученика, но вместо того, чтобы его слушать, встал с кресла и просиял:

– Господин Олорце! Не думал, что встречу вас сегодня лично. Очень рад.

Госпожа Коверци улыбнулась, приподняв брови, и тоже встала. Господин Мале снова побагровел. Альвери видел его в раскрытую дверь – и подумал, что учителя сейчас хватит удар. Корнери шагнул в кабинет, пожал руку господину Альци, уважительно кивнул госпоже Коверци и произнёс:

– Я был так рад, что вы смогли принять участие в составе комиссии, что не мог не приехать.

– Мне было так любопытно поглядеть на вашего сына, что я не мог упустить такую возможность, – он усмехнулся. – До сих пор не могу вам простить, что вы не захотели писать у меня научную работу.

– Что поделать, – Корнери улыбнулся так тепло, как не улыбался никому из посторонних, – у меня другое призвание, которое отнимает много времени и сил. Но я до сих пор храню ваш учебник.

– Я польщён. – Господин Альци как будто помолодел на десять лет и, прищурившись, произнёс: – Вижу, не зря вам его дарил. Может, он ещё сослужит хорошую службу вашему сыну.

– Как знать, – Корнери перестал улыбаться, и его лицо снова стало непроницаемым. – Посмотрим, как сложится.

Корнери метнул на сына взгляд через раскрытую дверь. Альвери сильнее прижался к матери. Прокурор снова крепко пожал руку председателю комиссии и почтительно подержал руку госпожи Коверци. Альвери показалось, что отец торжествующе посмотрел на господина Мале, когда официально кивнул ему на прощание. Корнери вышел и закрыл за собой дверь.

Когда они сели в машину, Альвери робко спросил:

– Папа… Ты знаешь господина Альци?

Корнери буднично глянул на сына в зеркало заднего вида:

– Он преподавал у нас математику в вузе. Очень жалел, что я не захотел переводиться с юридического. С госпожой Коверци мы тоже много общались, пока я учился.

– Здорово, что они оказались в комиссии, – Альвери помял влажными пальцами серый шов брюк.

Корнери снисходительно усмехнулся. Вслух он ничего не сказал, но Альвери царапало изнутри ощущение, что успешная сдача экзамена сегодня – совсем не его заслуга. Он прижался к Вельне и постарался спрятаться в мыслях о том, как сможет играть с мамой целый вечер, – впервые за месяц.

***

Корнери предложил в ближайший выходной поехать на рыбалку, чтобы отпраздновать успешное окончание учебного года. Альвери при этих словах подпрыгнул от восторга.

Ранним утром мальчик надел простые синие брюки вместо форменных серых и белую рубашку с коротким рукавом. Он схватил на бегу бутерброд, выскочил на крыльцо, обнял провожающую его мать и запрыгнул в чёрную прокурорскую машину. Корнери, который встал раньше и успел как следует позавтракать, вышел следом в таких же синих брюках и рубашке, торопливо поцеловал жену, сел на водительское кресло и захлопнул дверцу. Машина тронулась навстречу занимающейся заре. Альвери подпевал мелодиям по радио, притопывал ногой и то и дело наклонялся вперёд, чтобы лучше видеть дорогу: пока он ездил сзади, этот интересный ракурс был ему недоступен. Корнери поглядывал на сына и улыбался одними глазами. Всё это его очень забавляло.