Оберег для музыканта. Книга первая: Оберег

Евгения Горевалова

Оберег для музыканта. Книга первая: Оберег

Глава 1

Рею́мир, день Колдовства и магии, год 3754

А́львери сидел за фортепиано и ненавидел свою музыку. Вернее, то, что от неё осталось. Пока он её придумывал, она трепетала волной внутри, омывая теплом позвоночник. Росла, словно желая вознести его над всем миром. Струилась из-под пальцев. Хватала холодом лёгкие. Поднимала мурашками волоски. Но когда Альвери пытался ухватить её, заключить в кружочки нот и втиснуть в партитуру, музыка растекалась тусклыми лужицами и замирала на бумаге.

Мальчик бежал к учителю, чтобы тот вернул ему ту самую музыку, которую он слышал, – но тот лишь находил ошибки. Альвери старался всё исправить по указке маэстро, но мелодия, хоть и становилась красивее, отдалялась ещё сильнее. Альвери искал в партитуре свои волны и потоки, но видел только узор нот – плоский и скучный, как галька на берегу.

«Никогда больше не буду ему ничего показывать! Никогда больше не буду ничего записывать! Хватит! – На большие карие глаза навернулись слёзы. – Сколько бы я ни пытался…»

Альвери заморгал часто-часто и задержал дыхание, но слёзы упрямо брызнули на прохладную гладкую бумагу. Ноты ощетинились и поплыли со своих мест, словно дразнили незадачливого музыканта. Мальчик скрипнул зубами и схватил испорченную партитуру. Он сжал её ладонями, и бумага жалобно хрустнула, превратившись в комок. Альвери бросил его на пол и прыгнул сверху. Со злобным торжеством поднял искорёженную бумагу, расправил и потянул в стороны. Он рвал партитуру на клочки, останавливаясь только затем, чтобы размазать по щекам назойливые слёзы. Он продолжал измельчать нотную тетрадь до тех пор, пока кусочки не начали расползаться под детски-нежными пальцами. Не в силах больше ухватиться за бумагу, он сдался и швырнул её в мусорную корзину.

Альвери потёр горячие пальцы о серые школьные брюки. Поднял голову и оглядел зал так, словно только что здесь оказался. С тихой улицы в окна струился солнечный свет, в котором сверкало покрытое чёрным лаком фортепиано. Над ним в ярких лучах кружились и оседали пылинки. Мальчик вернулся к инструменту и сел. Погладил пальцем несколько клавиш. Обернулся и посмотрел на испорченные листы. Ему стало жаль свою музыку. Альвери снова попытался сыграть начало мелодии, каким оно было до того, как стать скучной партитурой. Но музыка продолжала ускользать от него, теряясь за исправлениями учителя. Альвери невольно играл вариант маэстро, и внутри ничего не отзывалось. Мальчик сердито нажал несколько диссонирующих клавиш. И следом ещё несколько, в другом регистре. Он ударял по клавишам, коверкая мелодию. Сердито сцепил зубы и лупил руками так, будто пытался подраться с фортепиано. Он ненавидел то, что написал. Ненавидел то, что получилось после правок маэстро. Ненавидел ту какофонию, которая рвалась из-под пальцев, пока он пытался снова оживить свою музыку.

Как ни пытался Альвери спасти мелодию, каждое новое решение лишь повторяло исправления учителя. Мальчик шёл по пятам маэстро, но на этом пути не было и следа его музыки. Снова потекли беспомощные слёзы. Он назло играл мелодию так, чтобы она как можно меньше походила на вариант маэстро.

Альвери показалось, что он окончательно потерял свою музыку. Вместо могучего и лёгкого потока в груди словно скрежетали тяжёлые серые камни. Из-под пальцев Альвери неслась теперь чужая музыка, неуправляемая и оглушительная. Мальчика охватила паника, но остановиться он не мог.

***

Вéльна взяла с пассажирского сиденья бумажный пакет, захлопнула водительскую дверцу, перекинула за спину толстую косу цвета топлёного молока и не спеша направилась к дому. Фасад в полуденных лучах на фоне безоблачного неба белел как пастила. Вельну вдруг охватила тревога. Она осмотрелась: людей вокруг не было, и даже коты, которые обычно нежились на солнышке возле дома, попрятались. Вельна зябко повела округлыми плечами, расправила просторный голубой сарафан и поспешила к крыльцу. Пять дубовых ступеней откликнулись стуком под каблуками, и она торопливо открыла витражную дверь.

Звуки фортепиано, которые были еле различимы на улице, обрушились на Вельну. Ей показалось, что кто-то невидимый и огромный сдавил ей горло. Музыка рыдала вокруг, и на бирюзовые глаза женщины тоже навернулись слёзы. Она хотела выскочить обратно, но её как будто пригвоздило к паркету. Из оцепенения её вывел шорох. Вельна вздрогнула и опустила глаза: похолодевшей рукой она сжимала бумажный пакет, о котором совсем забыла. Она нервно усмехнулась тому, каким нелепым оказался её испуг. Вельна перевела дыхание и крикнула:

– Альвери! – Всегда сильный голос теперь срывался и не слушался, она выдавила через застрявший в горле комок. – Смотри, что я тебе принесла!

Вельна была почти уверена, что сын её не услышит за громкой и мрачной мелодией, но та тут же смолкла.

Вельна стояла в тёплой прихожей. Она отпустила ручку входной двери и сердито потёрла мурашки на коже. Только теперь она заметила, как лучи, проходящие сквозь витраж, разукрасили её руку разноцветными треугольниками и ромбами, и восхищённо затаила дыхание.

В глубине коридора раздался шорох, и в следующий миг худенький взлохмаченный мальчик чуть не сбил мать с ног, набросившись на неё с объятиями. Он уткнулся лицом в её живот и глубоко вздохнул. Альвери поднял покрасневшие глаза на мать и попытался улыбнуться, но полные губы кривились так, словно он прожевал целый лимон. Вельна расцеловала сына в обе щеки, погладила тёмные кудри и протянула ему бумажный пакет. Мальчик заглянул в него и просиял:

– С вишней и шоколадом!

Альвери шумно сопел и сосредоточенно откусывал от узорчатой корзиночки. О прежнем смятении напоминали только покрасневшие глаза. По дороге на кухню два пирожных успели исчезнуть. Вельна прошла к плите мимо кухонного стола; Альвери вприпрыжку следовал за ней. Он достал последнее пирожное и собрался откусить, но бросил быстрый взгляд на мать и протянул ей своё любимое лакомство. Она отвлеклась от металлического чайника, в который налила воды, и улыбнулась:

– Ну, что ты, мой оленёнок! Я тебе купила.

– Ты выглядишь как-то грустно! Думаю, тебе тоже нужно пирожное, а то нечестно.

– Спасибо, мой милый, – она рассмеялась. – Но пирожные меня не радуют, – поймав его недоверчивый взгляд, она добавила: – Во всяком случае так, как тебя. Ешь лучше сам.

Альвери доел пирожное, подошёл к маме, поднял руки и крепко обнял за талию, пока она ставила чайник на плиту. Она повернулась к сыну и прижала его к себе. Больше всего Вельна каждый день ждала именно этого момента, – но пугающая музыка, которую она слышала сегодня, оживала в воспоминаниях каждый раз, как она смотрела на сына. Из-за этого Вельна не могла отделаться от чувства смутной тревоги. Мать и сын стояли, обнявшись, пока чайник не закипел. Вельна раздумывала, как бы поговорить с мальчиком так, чтоб не расстроить его. Она выключила плиту и осторожно спросила:

– Маэстро приходил сегодня?

Губы Альвери снова скривились, а брови превратились в напряжённую линию. Он отвернулся, засопел и еле выдавил:

– Да.

– Альвери… – Она коснулась его плеча. – Что случилось?

Мальчик пропищал:

– Он испортил мою музыку!

Она подошла к нему сзади и обняла вздрагивающие плечи. Покачала его из стороны в сторону и спросила:

– Как так?

Альвери сказал, задыхаясь и размазывая слёзы по щекам:

– Я хотел выписать музыку, которую почувствовал. Она была такая красивая! Но у меня не получилось, и она стала совсем не такая. А когда я попросил маэстро мне помочь, он сделал всё совсем не так, и стало только хуже!

– Ты эту мелодию играл сейчас? Это маэстро так её изменил?!

– Да нет же! – Он отодвинулся от неё и безнадёжно разрыдался. – Я хотел… просто всё исправить. Я хотел вернуть… мою музыку! Но теперь… я её совсем потерял…

Если бы Вельне кто-то сообщил, что музыка может быть такой гнетущей, она ни за что бы не поверила. А если бы этот кто-то ещё добавил, что такую мрачную будоражащую мелодию способен сочинить её жизнерадостный мальчик… Она поёжилась и попыталась найти слова, чтобы подбодрить сына:

– Может, посмотрим вместе твою тетрадь, и ты вспомнишь, как должно было быть?

– Нет! Это не поможет! Там всё совсем не так! – Он всхлипнул несколько раз и добавил: – И… я порвал её после ухода учителя, и обратно уже не собрать.

Подходящие слова иссякли, поэтому Вельна просто села на стул, схватила сына в охапку и усадила себе на колени. Он порывисто прижался к ней – маленький и беззащитный.

Запахи цветущего абрикоса, горячей земли и свежескошенной травы врывались в комнату через распахнутое окно. Оранжевый луч пробивался сквозь тяжёлые атласные портьеры и скользил по резному паркету. Вельна смотрела на эту полоску света, словно хотела найти там ответ, как сделать сына снова весёлым и жизнерадостным. Она попробовала то, что работало всегда:

– Погода чудесная. Пойдём гулять?

– Да!

Он выскочил в прихожую, перелетел три ступеньки и спрыгнул на аккуратную дорожку из белого гравия. Мать с трудом за ним поспевала.

***

Кáльмир, тот же день

Большой буковый стол терялся в зелени оранжереи. Возле него стояла миниатюрная женщина в приталенном сером платье с белоснежным кружевным воротничком: седые волосы собраны в аккуратный пучок, на руках рабочие перчатки. Она подносила пакетики с семенами к самому лицу и внимательно изучала. Рядом с её чудесными гиацинтовыми глазами даже нос с горбинкой, чуть великоватый для её лица, и широкий рот выглядели выразительными и не портили её.

Она скользнула взглядом по круглому циферблату наручных часов и посмотрела на дверь. Та тут же распахнулась, и в оранжерею хлынули отдалённый детский смех, весёлый гул голосов и топот шагов. Вместе с этими звуками внутрь ступил невысокий смуглый мужчина. Несмотря на тёплую погоду, он был одет в плотные чёрные брюки, чёрную рубашку и такого же цвета камзол с длинным рукавом.

Он обернулся, закрывая дверь; в длинных смоляных кудрях блеснула тёмно-синяя лента. Звуки тут же стихли, словно он не просто закрыл за собой дверь, а отрезал их двоих от всего остального мира. Он бесшумно подошёл к женщине и посмотрел на неё большими угольными глазами, вокруг которых притаились весёлые морщинки. Она улыбнулась и снова опустила взгляд на пакетики:

– По тебе можно время сверять. Не думала, что в такой толчее можно добраться куда-то вовремя.

Над её ухом раздался жизнерадостный баритон:

– Зачем ходить по переполненной улице, когда есть живописные крыши, где можно перемещаться свободно? Ну ладно, почти свободно. На самом деле пришлось спуститься возле Архитекторов, а то там неудобная черепица.

– Всегда знала, что просто ходить по земле – слишком скучно для тебя. – В глубине её глаз заплясали весёлые искры.

– Просто я ненавижу опаздывать. Что будем зачаровывать на этот раз?

Он потёр смуглые кисти и с интересом заглянул в коробку с семенами, стоявшую на столе. Женщина уклончиво ответила:

– До темноты много всего успеем.

– Стоит только попасть сюда, и так просто ты меня уже не выпустишь.

– Конечно, нет! Такая удача выпадает раз в год. И это в лучшем случае.

Она обошла стол и закрыла дверь на задвижку. Он пошёл в дальний угол оранжереи, бормоча: «Так и знал!». Мимоходом скинул камзол и тут же бросил сложенный на спинку ближайшего стула. Вернулся, держа в обеих руках по мешку земли, и положил их на стол так, будто они ничего не весили. Расстегнул по четыре пуговицы на манжетах и закатал рукава рубашки: от запястий до середины предплечий чернели изогнутые линии – узкие короткие чередовались с длинными широкими. От каждого движения линии извивались, словно в танце.

Он поймал взгляд женщины, которая тоже подошла к столу и как заворожённая глядела на эти узоры. Она вздохнула и тут же отвела глаза. Он посмотрел на серые перчатки, которые надевал в этот момент, и буркнул:

– Ну как, убедилась, что я всё ещё «позор семьи»?

– Да, узоры, в которых начертано «Искуснейший противник», по-прежнему украшают твои руки.

– Чтобы это читалось так, как ты говоришь, линии должны были быть прямыми.

– Глупости! Прямые линии выглядят совсем скучно. Если бы дед не заморочил тебе голову своим неправильным мнением, ты бы и сам это заметил.

– Меня всегда восхищала твоя способность видеть реальность так, как больше нравится тебе, и даже колдовать для этого не приходится.

– Верно, для колдовства у меня есть ты.

Она с довольной улыбкой прикрыла глаза, опустила руку в ящик и выудила первый попавшийся пакетик с семенами. Задумчиво повертела его перед глазами и указала рукой на стопку тёмно-коричневых глиняных плошек справа. Он молча двинулся к ним и принёс на стол. Вскрыл один из мешков и насыпал почву в первую плошку. Женщина положила туда семена, затем принялась чертить указательным пальцем сложные узоры по бокам плошки.

Он внимательно следил за её движениями. Когда она закончила, придвинул плошку к себе и аккуратно присыпал семена землёй. Затем снял перчатки, наклонился и легко подул на почву, над которой поднялось белесоватое облачко пыли. Оно становилось всё гуще, плотнее и заволокло всю поверхность плошки клубами, похожими на дым. Он подул ещё раз, и облако вошло в почву.

Колдун выпрямился и провёл пальцами по шероховатому краю плошки, остановившись в том месте, из которого женщина начала рисовать узоры. Медленно повторил её первое движение. В глубине угольных глаз заплясали золотистые искры. Он расписал плошку невидимыми линиями – точь-в-точь как это делала женщина. Закончил узор и подул ещё раз; золотые искры в его глазах погасли. Он сказал буднично:

– Первый оберег для здоровья готов. Что там дальше?

Она радостно хлопнула в ладоши и опустила руку в ящик, вынимая следующий пакет с семенами:

– Теперь удача.

Он снова надел перчатки и наполнил землёй следующую плошку. Женщина положила семена и принялась чертить другой рисунок. Колдун присыпал семена землёй и расчертил плошку по рисунку цветочницы. В этот раз искры в его глазах отливали серебром.

Раз за разом женщина выбирала семена, а мужчина расчерчивал вслед за ней плошки. И каждый раз появлялись в его глазах фиолетовые, розовые, зелёные, снова золотые и серебристые искры.

Спустя примерно два десятка плошек прежде, чем женщина успела достать очередной пакетик с семенами, он поднял руку и остановил её:

– Погоди, я в последний раз чуть не ошибся, пожалуй, отдохну немного.

Она отодвинула коробку и встала. Направилась в один из углов оранжереи, где стоял почти невидимый под зеленью массивный комод. Взяла из верхнего ящика подставку с горелкой и опустила на неё старенький алюминиевый чайник.

Мужчина тоже поднялся и неспешно прохаживался вдоль стеллажей, рассматривая плошки с цветами. Напротив некоторых из них он останавливался, словно размышляя о чём-то. Наконец он сказал:

– Кажется, точно такие же плошки мы зачаровывали два года назад.

Она подняла взгляд от белых фарфоровых чашек, которые вынула из комода, и кивнула:

– Верно. Это они и есть.

– Так долго не берут удачу? – Он нахмурился.

– Ну… я оставляла их для Тэ́ури…

– А… – Лицо его тут же смягчилось.

– …но, по правде сказать, он передумал переезжать в Кáльмир.

– Вот как? – Он улыбнулся. – Решил ещё немного покутить в столице вместо того, чтобы отправляться на пенсию?

Она уклончиво ответила:

– У него появились новые дела…

– Ты так таинственно это произносишь, будто он собрался жениться, – он от души расхохотался.

– Не совсем… – она печально улыбнулась и виновато поглядела на него. – Он взял себе ученика.

– Ну надо же, – он горько усмехнулся и снова скрылся за стеллажами, – даже твоему самовлюблённому учениконенавистническому брату удалось заполучить себе ученика. Куда катится этот мир!

Она сделала шаг в его сторону, но чайник недовольно зашумел, закипая. Цветочница осталась стоять на месте и крикнула:

– Рéми… Я не хотела говорить об этом в этот твой приезд…

– Ничего, это всё мой длинный язык виноват – я же сам спросил.

– Ты не сердишься?

– Я не сержусь! Я негодую! И так каждый раз, как что-то мне напоминает об учениках вообще или о мерзком Вáвери в частности! – Он печально добавил: – Но ни ты, ни твой брат в этом не виноваты. Самому надо было глядеть, кого понабрал в ученики.

Она вздохнула и опустила плечи. Убрала клокочущий чайник с огня и поставила его на комод.

– Можешь разбить что-нибудь, если тебе станет от этого легче.

– Ни один подлый, глупый, трусливый, сбежавший к моему дяде ученик не стоит того, чтоб я портил твои вещи! – Рокочущий баритон удалялся на другой конец оранжереи.

Она вынула из ящика небольшой бежевый мешочек и крикнула:

– Там за стеллажом с бархатцами лежит керамзит для дренажа. Можешь покрошить его помельче, если хочешь.

– Спасибо!

Цветочница достала из мешочка две бархатистые изогнутые иголки цвета тёмного шоколада. Из дальнего конца оранжереи донёсся треск. Женщина вздрогнула и бросила иглы в чашки. Следом налила воды. Каждое её движение сопровождал глухой грохот. Она морщилась и вздыхала.

Постепенно иглы расправлялись, становясь похожими на спирали и окрашивая воду в красновато-коричневый. Женщина осторожно помешивала кипяток. Наконец в каждой чашке на поверхности раскрылся гладкий лист.

– Чай готов!

Шум стих, и вскоре из-за стеллажа вынырнул мужчина и, хмурясь, подошёл к комоду. Взял чашку, подул и молча отхлебнул дымящийся напиток. Женщина села на стул и придвинула вторую чашку к себе. Осторожно подула, отстранилась и подняла глаза на Реми. С каждым глотком складка между его бровей становилась всё меньше, а где-то на середине чашки и вовсе исчезла. Женщина выждала ещё немного и заговорила:

– Думаешь, здесь правда остался кто-то настолько талантливый, что мог бы стать новым распорядителем музыки?

Складка снова вернулась на прежнее место. Он с силой подул в чашку и пожал плечами:

– Может, и остался. Твоему брату разве не виднее? – Он поставил чашку и посмотрел цветочнице в глаза. – Кому знать такие вещи о собственных учениках, как не ему?

– Он не очень охотно говорил об этом. Знаешь, мне кажется, его что-то беспокоит…

– Старине Тэури столько лет, что как минимум его должны беспокоить колени. Мои, например, меня уже не радуют. А, может, ещё и кисти, он же всё время играет, – он сделал волну пальцами от одного мизинца до другого, и линии на запястьях затрепетали, как языки пламени. – Ненавижу, когда ты так смотришь.

– Я серьёзно!

– Ладно, – он снова помрачнел. – Почему ты у меня спрашиваешь?

– Ну, ты же видел до того, как закрылись главные Ворота, сколько вирáхсу с достаточной силой здесь осталось…

Он молча взял чашку и отпил. Поймал её выжидающий взгляд и вздохнул:

– Я не следил за Воротами в каждый момент времени… – он заглянул в опустевшую чашку, со стуком поставил её на комод и посмотрел на цветочницу. – Я вообще не Страж, насколько ты знаешь.

Он отвернулся и собрался встать, но она положила руку ему на плечо:

– Извини. Я думала, уже достаточно времени прошло. Но тебя сегодня любая тема выводит из равновесия.

– Пойду лучше ещё поломаю твой керамзит, – он стряхнул её руку и встал.

– Можешь выпить мой чай, если хочешь. Он всё равно ещё горячий.

– Ну или выпью твой чай, – он развернулся обратно к комоду и взял её чашку. Спустя несколько глотков произнёс: – Что именно его волнует?

– Он говорит, что мальчик невероятно талантлив. Но при этом ужасно ленив и непослушен.

Он расхохотался:

– Чего он хотел? Мальчики и должны быть ленивыми и непослушными, разве не так?

– Рада, что ты хоть что-то начал понимать в этой жизни, – она улыбнулась и погладила его кисть, нечаянно задев линии на запястье. Он убрал руку. – Реми…

– Гляну, какие вирахсу ещё остались здесь, если меня занесёт к главным Воротам, – но ничего не обещаю.

Он залпом допил остатки чая и поставил чашку на комод. Женщина шагнула к нему, чтобы обнять, но он увернулся и направился к столу. Она вздохнула и засеменила следом.

***

Реюмир, тот же день

Вельна и Альвери дважды прошли весь коттеджный посёлок и вернулись к дому. На ступенях крыльца и на дорожке пушистыми клубками лежали коты. Альвери погладил их всех по очереди. Коты довольно урчали и подставляли уши, спины и мордочки под ладошки мальчика. Вельна поднялась по ступеням:

– Пойду что-нибудь приготовлю, пока папа не приехал.

В дверях она обернулась, посмотрела ещё раз на Альвери и неожиданно рассмеялась. Он поднял на неё глаза и растерянно улыбнулся. Она пояснила:

– Ты как будто дирижируешь мурчащим оркестром!

Альвери рассмеялся было, но потом поджал губы:

– Хорошо, что маэстро тебя не слышит.

– Почему?

– Он бы сказал, что я глажу их не в той последовательности и не с той скоростью, – он встал и снова насупился.

– Ну что ты, мой милый… – Она спустилась и погладила его по голове, еле сдерживая улыбку, чтобы он не подумал, будто она смеётся над ним. – Главное, чтобы тебе нравилось.

– Мне нравится ровно до того момента, пока не приходит маэстро и не говорит, что я делаю всё неправильно!

– Альвери, маэстро просто пытается помочь…

– От его помощи мои мелодии становятся только хуже! И чем больше я стараюсь следовать тому, что он говорит, тем меньше они мне нравятся! Он зачёркивает всё! В каждом такте выискивает ошибки! И чем больше он исправляет, тем меньше я помню, как должно быть на самом деле! Рядом с ним мне всегда кажется, что я совсем никуда не гожусь, и моя музыка тоже!

– Ну что ты! – Вельна прижала его к себе. – Это совсем не так. Просто маэстро не понимает, что именно ты слышишь: он же видит только записанный вариант, а ты и сам говоришь, что он не такой красивый, как тебе бы хотелось. Просто наберись терпения. Ты научишься записывать ноты всё точнее, и маэстро наконец поймёт, как звучит твоя музыка на самом деле.

– Я не хочу ему больше ничего показывать! Я и так знаю, что у меня не получается. Нельзя, чтобы он пришёл, когда у меня самого получится?

– Альвери, – она рассмеялась и взлохматила его кудри. – Ты правда хочешь, чтобы учитель пришёл, когда ты сам всему научишься? И зачем он тогда тебе?

Альвери буркнул ей в живот:

– Не знаю, – потом отстранился и сказал, жалобно подняв глаза: – Почему ты не можешь со мной заниматься? С тобой мне хорошо, ты гораздо лучше понимаешь, какой должна быть моя музыка!

– Оленёнок мой… – она погладила его по щеке и часто заморгала, – я не могу проводить с тобой столько времени, как раньше. У меня теперь есть работа… К тому же у меня совсем не такой уровень, как у маэстро. Поверь, он лучший учитель…

– Мне не нужен лучший, мне нужен добрый! А это ты.

Он снова уткнулся лицом в её живот, и она почувствовала, как платье обожгли две горячие капли. Она молча гладила его по спине, пока не перестали вздрагивать плечи под её руками.

– Хочешь, напишем заново ту мелодию, которая так тебя расстроила? Может, ты теперь её вспомнишь?

– Нет, – он упрямо покачал головой. – Не вспомню. Она слишком красивая, чтобы у меня получилось её выписать.

– Может, тогда попробуем сделать красивой ту неудачную партитуру?

– Которую я порвал? – Он поднял на неё блестящие покрасневшие глаза. – А так разве можно?

– Почему нет, – она заговорщицки улыбнулась. – Маэстро делает твои мелодии непохожими на то, что ты хочешь, а ты можешь сделать исправленные мелодии непохожими на то, что он предлагает. Но так, чтобы тебе самому они нравились.

– Правда?

– Конечно! Уверена, ты любую мелодию сможешь сделать красивой, если захочешь.

– Да! – Он снова поднял голову, и его глаза засветились. – Я хочу!

Альвери бросился в дом, перепрыгивая через ступеньки. Мама с улыбкой вошла следом и закрыла входную дверь.

В зале Альвери опустился на колени перед мусорной корзиной и начал вытаскивать охапками клочки партитуры. Вельна подошла к нему, села рядом и тоже принялась вынимать обрывки. Когда все кусочки были собраны, мать и сын отправились наверх. Альвери вбежал в свою комнату, бросил клочки на стол и выудил из стопки чистую нотную тетрадь. Они с мамой в четыре руки раскладывали смятые исчёрканные кусочки как головоломку. Вскоре первый лист был готов. Альвери всмотрелся в партитуру и восхищённо вздохнул. Он пошевелил губами и вписал первый такт в новую тетрадь – медленно, словно примеряясь перед прыжком. Бросил взгляд в пестрящий красным лист, замер на мгновение и принялся выписывать ноты. Он водил рукой так быстро, как будто музыка убегала, а Альвери боялся не успеть за ней. Вельна улыбнулась и опустила глаза на оставшиеся клочки, стараясь поскорее сложить их, чтобы сыну не пришлось ждать. Когда у неё в ладони осталось всего с десяток обрывков, под окнами послышался шорох шин. Вельна замерла с бумагой в руках. Альвери резко поднял голову, вскочил из-за стола и перегнулся через подоконник. Внизу чёрный прокурорский автомобиль бодро катился по белому гравию подъездной дорожки.