Меч до Киева доведёт. Сага о Ярославе

– Да.

– А в Киеве – нет.

Одолют помолчал, понимая, что имеет в виду отрок. И ответил:

– Ну, мы-то сейчас в Ростове. И здесь именно так.

* * *

Утром Ярослава разбудили звуки спора между его дядькой и ростовским наместником. Первый упрямо выяснял, когда же собираются приносить присягу князю; второй спокойно отвечал, что не все гридни ещё вернулись из разъездов. Ярослав вспомнил, что с сегодняшнего дня у него начинается настоящее обучение владению оружием, соскочил с постели и принялся торопливо одеваться.

Во дворе уже разминались отроки.

– Чего опаздываешь? – спросил его Зыка и кивнул в сторону малышей. – Давай к ним.

– Че-го? – протянул Ярослав. Самому старшему из тех, с кем его отправляли тренироваться, было шесть лет, но там усердно махали палкой, напоминающей короткий меч, и четырёхлетки.

Зыка прикрикнул на него, Ярослав ожёг того взглядом, молча развернулся и отправился искать Одолюта. Быстро найдя, налетел на него со сбивчиво-злобной досадой.

Наместник понимающе кивнул и спокойным тоном объяснил:

– Если тебя сейчас отправить к сверстникам, то сначала они будут дивиться твоему неумению, а после дружно смеяться над тобой. Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это быстро-споро освоить первые уроки и с этим уже перейти к сверстникам.

Самое обидное, что Одолют ещё не окончил своё объяснение, как Ярослав понял, какого дурака он сейчас валяет. Он что-то буркнул и, красный от гнева, уже на самого себя, вернулся к Зыке и его мальцам.

Зыка, не говоря ни слова, показал ему, медленно и несколько раз, какое простое движение они сейчас отрабатывают. И Ярослав влился в занятие. Потом был момент, когда до него донёсся голос Будоя, снова на повышенных тонах что-то требующего от Одолюта, и он злорадно ухмыльнулся.

В тот день он настолько вымотался, что уснул до того, как его голова коснулась подушки.

На следующее утро занятия отменили. Ярослав сначала решил, что ему будут давать присягу, но тут появился Илия в красивом ярко-синем облачении и принялся крестить всю ростовскую дружину. Потом по этому поводу устроили пир, и мышцы Ярослава, за компанию с разболевшейся ногой, весьма радовались целому дню отдыха.

И последующий день оказался праздничным. Вся ростовская дружина вкупе с киевским пополнением торжественно присягала ростовскому князю «слушаться его как старшего брата», пока смерть, сам ростовский князь или князь киевский не освободят их от этой присяги. Естественно, такое событие тоже переросло в пир.

Потом снова начались «удары», «повороты», «отходы». Из-за наступившей дождливо-грязной поры года коней на открытый воздух даже не выводили, тренировались пешему бою или доступным частям боя с седла. Ярослав иногда наблюдал, как прыгают и кувыркаются старшие отроки, и после этого с ещё большим рвением налегал на удары и повороты.

Дни шли, а сойтись с кем-то из отроков ему не удавалось. Занимался он с малыми, которые его скорее опасались – и потому, что он был князь, и из-за приступов бешенства, порой находивших на него из-за тяжести уроков. Ему глянулся Зыка, но тот на занятиях вёл себя подчёркнуто начальственно, а после сразу уходил к своим приятелям.

С другой стороны, после присяги он сразу вошёл в круг старшей дружины. Те имели привычку раз в два-три дня после ужина собираться на думу, помозговать текущие дела, принять решение. Теперь на такие думы приглашали и самого Ярослава, и его дядьку.

На первых его собраниях в основном решали мелкие вопросы типа лечения захворавшей кобылы, но потом вошли в довольно долгое обсуждение строительства церкви для Илии. Судили-рядили, в конце концов сговорились: поставить ему избу вне княжьего двора, с печью по-белому, снабжать дровами – и пусть он там себе церквит, сколько хочет. Тогда же Ярослав случайно проговорился, что грек не занимается с ним науками, хотя Владимир, отправляя того в Ростов, вменил ему оное в обязанность. Одолют помрачнел, и на следующий день Ярослав узнал, что его грамматические страдания возобновились. Илия учил его по своим книгам, сюжеты которых были новы и необычны для отрока. Ярославу легко удалось, проявляя интерес к ним, а не к спряжениям, приучить учителя к совместному чтению и обсуждению прочитанного. Кроме того, выяснилось, что грек пробует говорить по-славянски, и существенная часть их уроков, в конце концов, вообще сменила направление: теперь Ярослав сам порой учил своего учителя, как правильно выговаривать те или иные слова и как нельзя строить фразы, что доставляло ему громадное удовольствие.

Чем дальше, тем чаще он оказывался свидетелем стычек Будоя и Одолюта. Сначала они ему скорее нравились – умеет же дядька настаивать на своём! – но потом стали его утомлять. Ярослав попробовал разобраться, чего в общем и целом хочет каждый из них. С дядькой-то понятно: тот считает, что Одолют не даёт ему, князю, править своим уделом. И это было сущей правдой – ростовский наместник и после присяги сам по-прежнему всё решал. Понять Одолюта оказалось сложнее и дольше, но в какой-то момент во время очередного спора он увидел, как того бесят придирки и как тот уже устал от того, что к грузу его обычных обязанностей добавилась ещё и беда таскать за собой злого пса, вцепившегося в его сапог.

После этого Ярослав продумал разговор со своим дядькой, осуществив его в тот же вечер. Сердитым шёпотом, чтобы не слышали соседи, он приказал ему отстать от Одолюта. Как-то же раньше ростовский наместник заботился о дружине и собирал дань со всей земли? И нормально это делал. И сейчас пусть продолжает, пока сам Ярослав не разберётся во всём и не возьмёт вожжи в свои руки. В конце концов, кто из них двоих князь, Ярослав или Будой?

И хотя после этого разговора Будой не перестал совсем нападать на Одолюта, но теперь такое случалось пореже да и потише.

По одному, со степенными поклонами и подарками, приезжала к князю ростовская чадь. Одолют разъяснял ему, что это знакомство, что они представляют ему себя и ту часть торга или земли, над которыми у них есть влияние. Дары, привезённые ими, означают, что они признают верховенство князя над собой.

– Только не думай, что парой корзин с репой они соглашаются исполнять любые твои повеления, – заранее предупреждал он князя.

Дары и правда были не очень впечатляющими – что-то скоропортящееся от последнего урожая или тушки кур и гусей, которых к зиме как раз начинали резать. Уток, как выяснилось, здесь не разводили и не били на охоте. Считалось, что они, живущие во всех трёх мирах – на земле, в воде и в воздухе, – являются священными существами.

Однажды, когда Одолют заглянул посмотреть, как продвигается постройка избы-церкви, Ярослав решился спросить его:

– А почему ты не как Ростов и легко меняешь своё сердце?

Одолют прищурился, а затем бережно вытащил свой меч. Положил его на ладони и, не отводя мягкого взгляда от матовой полоски смертоносного металла, спокойно сказал:

– Вот это моё сердце, моё капище. И горе тому, кто захочет у меня его отнять.

* * *

О, сколь славна и благостна доля того, кто спасает других Святым крещением! Илия знал, что едет в этот гиперборейский хлад и глушь совершать великий подвиг во имя Христово, и не боялся ни тягот, ни смертельных опасностей. Милостью Господа он благополучно добрался до Киева, потом ещё дальше, в Залесье, в землю, про которую мало кто и слыхивал. Слава Богу, он участвовал в крещении главного города на Днепре, а теперь сам уже крестит людей в Ростове, и вот по воле Господа в городе ставится церковь; да, лачуга-лачугой, как и всё вокруг в этой нелепой земле, но всё равно ж – Божий храм.

Настают последние, временны́е лета, дни труда и спасения.

Он довольно быстро преодолел обнаружившееся речевое препятствие и в один из морозных дней отправился нести слово Божие на улицы города. Люди охотно шли на разговор с ним, слушали, кивали, улыбались. Некоторые уходили, но многие оставались с ним, внимая ему порой часами. Они легко соглашались с тем, что настают последние времена, что спасти может только Бог и что этот странный чужеземец, так смешно коверкающий их слова, может рассказать им о воле этого Бога. После считаных дней его страстной проповеди появились первые желающие креститься. Илия был невероятно рад этому. Уже видя в них честных христиан, он поделился с ними одним из непременных условий христианской жизни: нужно снести капища местных духов, сиречь чертей и демонов.

И вот тут люди, прежде доброжелательно настроенные к нему и к его идее крещения, вдруг или начинали ругаться, или замыкались в себе и уходили прочь, или даже делали вид, что хотят его побить и отгоняли подальше, аки пса шелудивого.

Глубоко сожалея о неудаче, Илия несколько дней просидел в своей тёмной каморке, молясь и каясь. Потом снова решился выйти на проповедь, но молва уже разнесла по всему городу, что этот странный тип требует от них святотатства, и от него шарахались или отгоняли.

Он решил опробовать новое поприще и стал ходить в старый Ростов берегом озера. Иногда его подвозили попутчики, но, бывало, он преодолевал упрямым пёхом сотню стадий, это только в одну сторону и не всегда по утоптанному снегу. Тамошние жители уже знали о его речах, но относились к нему мягче, считая его не то помешанным, не то волхвом необычного толка. Некоторое время горела надежда крестить этих добрых людей, но любая надежда, в конце концов, гаснет: всё дело в сроке.

Одолют узнал об этих его путешествиях и распорядился побыстрее закончить церковь, чтобы тому было чем заняться и не мотаться зимой к соседям. Некоторое время Илия радостно обустраивал свой бедный храм, но дружину удалось уговорить захаживать туда не чаще раза в неделю, а в остальное время он находится там в полном одиночестве. Поэтому через некоторое время он снова стал бродить улицами нового Ростова; местные же жители привыкли к нему и перестали обращать внимание. Ну, ходит себе и пусть ходит.

В тот горестный период разлада с ростовчанами у него отняли и выбросили его крест. С тех пор он бродил по городу, держа в руках импровизированный крест из палочек и верёвочек. Однажды какой-то ребёнок лет трёх-четырёх засмеялся фигурке в его руках:

– Человечек! Игрушечный человечек!

Илия глянул на свой крест взглядом ребёнка и действительно увидел в нём детскую куклу. Он улыбнулся – и неожиданно для самого себя отдал свой крест малышу. Тот взял игрушку, а на следующий день подошёл с нею к дяденьке Илие, чтобы тому не было обидно, и попросил поиграть с ним этой игрушкой вместе. Через некоторое время Илия уже рассказывал ему о добром человеке, который одновременно был могущественным богом, а тот только и разевал рот. Через день он пришёл уже с братом, и они вдвоём слушали удивительные сказки от дяденьки Илии.

И вот вскоре ростовчане постоянно видели на своих улицах растрёпанную фигуру грека, зябко кутающегося во всё, что только можно, в окружении стайки детей разного возраста. Он рассказывал им удивительные истории о Христе, о царе Соломоне, о юном Давиде, поразившем великана Голиафа, о сгоревших от гнева Божия Содоме и Гоморре, а они с замиранием сердца внимали. Однажды он принялся им объяснять, что всё это совсем не сказки, что это было на самом деле и что это истина. Детвора тут же принялась сердиться, мол, все сказки – правда как она есть, истинная истина, иначе и не бывает. Он махнул рукой и принялся дальше рассказывать им о Марии и Иосифе с Младенцем.

Однажды он спросил их, не хочет ли кто из них креститься. Дети переглянулись – между ними давно были уже не только малыши, но и почти юноши, лет десяти-двенадцати, – и всей гурьбой пошли в его церковь. Он с немыслимой щедростью зажёг все свечи, чтобы отпраздновать их крещение.

Так в Ростове появились первые христиане.

* * *

Когда полностью вступала в свои права зима, когда устанавливались речные пути, ростовская дружина весело выезжала собирать дань. Полюдье начинали с южной части Залесья, где вдоль рек и речек сложным узором тянулись ряды дворов и пашен. Они двигались извилистым кругом по наезженному из года в год пути, на нить которого были нанизаны бусины селений, освобождая их жителей от части собранного ими урожая.

Ярослав тяжело икнул и отложил ложку. Ему все уши уже прожужжали поговоркой, что плох тот гридень, который на полюдье не ест за семерых, но не до такой же степени!

– На здоровье, – поспешно сказал ему хозяин избы, где они остановились. Несколько семей пришли сюда с Днепра лет десять назад и ещё не совсем обустроились на новом месте. Часть из них до сих пор жила в землянках. Но князю со товарищи, естественно, выделили лучшее жильё. Кормили тоже от пуза.

За столом кроме Ярослава и хозяина мерно поднимали ложки ко рту и опять погружали их в горшок с кашей Одолют и пятеро гридней. Ярослав поднялся и вышел на свежий воздух. Синее небо ударило по глазам, привыкшим к задымлённой полутьме избы. Возле соседней землянки разговаривали Будой и какой-то старик. Ярослав зашагал к ним, надеясь, что движение утрясёт внутри него всю приятную тяжесть дармовой каши.

– Ну вон, видишь? – старик поднял руку со скрюченными в разные стороны пальцами, указывая не пальцем, но всей своей пугающей метлой, на серое пятно на горизонте. – Вон там. Буря идёт. Снега нанесёт, мало не покажется.

– И? – спросил Будой.

– Реку заметёт, не проедете. Вам бы сейчас поторопиться, тогда хорошо, тогда успеете. Впереди ветра будете идти, всё легче.

– Вишь, что он бает? – обернулся Будой к Ярославу. – Буран, мол. Ему скажи, нужно в дорогу собираться.

«Ему» – это, конечно, Одолюту. Их кото-псовая дружба дошла уже до той степени, когда стараются не называть друг друга по имени. В этой поездке они, не сговариваясь, на ощупь разделили обязанности: за Одолютом – сбор дани и суд, за Будоем – забота о дружине и охрана собранного.

Ярослав всмотрелся в выпирающую тучку и вернулся в избу.

– То они избавиться от нас поскорее хотят, уж не знают как, – буркнул Одолют, но на улицу всё ж вышел и тоже стал всматриваться в горизонт. Потом, наморщив лоб, что-то мысленно просчитал и отдал команду холопам запрягать сани, а дружине – седлать коней.

Холопы сносили зерно в сани, стоявшие на крепком льду речки. Ярослав полюбовался, как его Ждан легко качает на весу пудовый мешок, который он держал одной рукой за завязанную горловину. Этот дюжий детина как-то на спор закинул на спину пять полупудовых мешков с зерном и без особого напряга пробежался с ними взад-вперёд.

Одолют попросил хозяина созвать людей, и когда те собрались, обратился к ним.

– Ну, люди добрые, князь доволен вами, – сказал он и положил ладонь на плечо князя, как бы показывая этим, что имеет право говорить от его имени в его же присутствии.

Ярослав выпрямился, стараясь принять позу отца, как её хранила его память, и кивнул, подтверждая, что он и правда доволен ими, своими подданными.

– Твоя воля, князь… Батюшки мои… Знать оно так… – раздались нестройные голоса. Женщина с животом на сносях в голос заплакала; рядом стоявший мужик, то ли муж, то ли просто сосед, цыкнул на неё, и она стала подвывать тише и реже.

– Баба. Не обессудьте, – обратился мужик к воинам перед ним, мужчине и мальчику.

– Вы собрали подать, мы её приняли, именем Владимира, великого князя киевского, и Ярослава, князя ростовского, – произнёс Одолют формулу, означающую завершение податных обязанностей данного села до следующей зимы.

Женщина с коротким взвывом развернулась и, бережно придерживая одной ладонью живот, а второй вытирая слёзы, пошла куда-то. Ярослав проводил её взглядом. Затем заметил, что Одолют уже уходит, и тоже поспешил за ним.

– Мы уже всё здесь?

– Да.

Их летучий отряд собрался там, где утоптанный грязный снег переходил в покрытый белёсыми узорами изломанный сизый лёд. Ярослав оказался чуть ли не последним, кто сел в седло, и отряд не спеша двинулся через опасную для ног коней кромку изломанного льда к ровно-гладкой его поверхности на середине реки. Отсюда путь шёл быстрый и весёлый, с дробным перестуком копыт по водной тверди, с поскрипываниями саней и хриплыми от мороза выкриками возниц: «Поехали!.. Но, давай, милая!..» Кто же не любит быстрой езды меж ажурных стен покрытых снегом деревьев, в прозрачном до звона воздухе зимы.

Вскоре им в спину задул настойчивый ветер, поднялась позёмка, но заряд снежной бури то ли прошёл мимо по касательной, то ли рассыпался, так их и не догнав.

Ещё до наступления быстрых зимних сумерек они добрались до следующего селения, более зажиточного и крупного.

Очередная, как говорил Одолют, встреча овец с пастухом. Эти не выглядели ни ушибленными, ни перепуганными. Староста встретил их уважительно, но не подобострастно. Ярослав, как учили, принялся запоминать имя старосты, чей он сын, какие у него повадки, хорошо ли он живёт и иные, полезные для пастуха мелочи.

Первыми всегда с коней ссаживались старшие воины; гридни оставались в седле, нависая своей мощью над собиравшимся людом. Одолют показывал Ярославу, когда видно, что местные успели принять их своими пастухами и не станут бузить. После этого можно и гридням спешиваться.

– Оружие при этом не вынимать и даже не указывать на него, – повторял он. – Меч, он такой: вытащил его – значит, бей!

Вечер прошёл в беседах со старостой, в обустройстве на новом месте и в добром ужине. Удивительно, но за время переезда они успели проголодаться.

На следующий день первым делом занялись, как положено, судом. Ещё за ужином долго выясняли со старостой, кто с кем и о чём спорит: ничего необычного, избитые споры о меже и возмещении обид. На открытое место перед домом старосты вынесли стол повыше, на который сел князь. Все остальные стояли или прохаживались рядом. Суд двигался быстро. Одолют ещё вчера разобрался с существом дел и сегодня лишь нашёптывал Ярославу обдуманные им решения.

Когда вроде со всем закончили, и староста на всякий случай спросил, нет ли у кого ещё челобитной князю, из толпы вперёд вышел парень лет восемнадцати с острыми, упрямыми глазами.

– Княже, буде мне старшим братом, рассуди меня с Налимом-то Меничем.

Он, как положено, отдал князю земной поклон, но с настороженной надеждой поглядывал на Одолюта. В толпе раздались смешки. Вскоре из неё степенно выступил дородный отец семейства с побагровевшим лицом, недовольно косясь даже не на истца, а на посмеивающийся люд.

– Чего тебе, Шерема? – рассердился староста, видимо, слишком хорошо зная, чего.

Ярослав кинул гневный взгляд на него, вмешивающегося в дело между народом и князем, и ободряющим тоном обратился к Шереме:

– Говори, добрый человек. Я тебя слушаю.

– Скажи Налиму Меничу отдать за меня свою Первицу, – не отводя внимательных глаз от Одолюта, сказал он.

Тут народ дружно грохнул. Отец семейства ещё сильнее побагровел, хотя это казалось невозможным, и утомлённо поглядывал на соседей. В его взгляде, прежде уверенном в себе до высокомерия, горевало выражение «ну хватит уже, ну пожалуйста».

– Объясни, – обратился Ярослав к Налиму, – почему ты не хочешь выдавать дочь за Шерему? Чем он тебе плох?

– Да ему все женихи плохи, – чей-то смеющийся голос даже не столько судящему князю это довёл, сколько просто высказался вслух.

– Да хорош, хорош тот Шерема, – устало согласился отец семейства и Первицы, – за него почти любая девка у нас пойдёт. Вот пусть их и берёт!

– Объясни тогда, почему ты не хочешь отдавать за него свою Первицу. Она ли плоха?

Народ просто взвыл, кто-то уже хватался за животики. Налим Менич, наверное, впервые посмотрел в лицо Ярославу.

– Да она у меня золото, а не девка!

– Она ему всё делает по хозяйству, вот он и не хочет такую работницу терять, – прозвучал тот же голос из толпы, на этот раз намеренно обращающийся к судящему князю.

– Позовите Первицу.

В этом месте Одолют принялся настойчиво шептать Ярославу, что над девой отец хозяин и бог, нужно сказать это зарвавшемуся Шереме и всё. Ярослав кивнул и повторил:

– Позовите Первицу.

Из толпы вытолкнули девушку, не очень юную, но миловидную. Она разок глянула с какой-то обречённостью, на парня, мнущего в руках шапку, потом опустила голову и руки и стояла, подрагивая, в центре всеобщего внимания.

– Люб ли тебе Шерема? Пошла бы за него?

Дева молчала. Своей округлостью и невысоким ростом она напомнила ему мать. Ярослав повторил вопрос.

Каким-то образом ей удалось беззвучно произнести «да».

Ярослав несколько удивился и невежливо брякнул Шереме:

– А чего ж тогда, коли ты ей люб, ты не увёл её?

Одной из разновидностей брака издавна служил «увод», когда жених тишком – когда насильно, когда нет – уводил невесту: или из-за того, что она за него не хотела, или из-за отказа её родителей, или из-за того, что обе семьи бедны и таким образом хотят избежать расходов на свадьбу своих детей. Выход вполне заурядный, но не слишком уважаемый.

Парень побагровел, став теперь похожим на Налима, и ответил:

– Хочу жениться как положено, как богами заведено и предками завещано.

Ярослав пожал плечами, отмахиваясь этим заодно от продолжающегося настойчивого шёпота рядом.

– Возьмёшь её без приданого?

– Возьму! – Шерема вскинул на Ярослава загоревшиеся глаза, наверное, впервые серьёзно посмотрев на него.

– Так тому и быть. Тебе жена, – кивнул он Шереме. – Тебе выгода, – кивок Налиму.

В толпе снова засмеялись, на этот раз негромко и скорее одобрительно. Но некоторые угрюмо качали головами. Налим стоял, потупив взор в землю.

– Сегодня свадьбу и сыграйте, – подумав, добавил Ярослав.

В тот же день сыграли наспех устроенную свадьбу, где место отца невесты, по сути, досталось Ярославу. Он был не против. Да и молодёжь чуть ли не водила вокруг него хороводы, смеясь и приплясывая. Налим не показывался, староста вздыхал, однако вот это ничуть не трогало Ярослава. Он грелся в лучах заслуженной славы. Лишь плохо скрываемое неудовольствие Одолюта порой бросало ложку дегтя в его бочку радости.

Без особых происшествий, быстрым чёсом закончили они сбор дани в Ополье. Перед тем как переходить к северной части Залесья, заехали в Ростов, чтобы завезти собранное да поменять состав отряда. К дороге была уже готова пара десятков гридней вместе с Мальфредом. Это был угрюмый усач, выглядевший как скандинав из саг, в отличие от давно смешавшегося с местными Одолюта. У дедов дружины было развлечение в бане: когда там оказывался новичок, смотреть, как у него глаза лезут на лоб от шрамов Мальфреда.

Они шли теперь на север. Поля с пятнами рощ постепенно сменились лесом с расчищенными под пашню участками. Здесь дань берут воском, мёдом, берёзовым дёгтем. Спутники говорили, что дальше пашен вообще нет, там леса и болота. Но леса богатейшие – в них били соболя, чёрно-бурую лисицу, добывали бобра, а уж об обычных белках с куницами и говорить не стоит.

Иными становились и обитавшие здесь люди. Охотник, способный что завалить медведя, что бить в глаз белку, это почти воин. В прямом бою княжий муж одолеет и троих лесных, пусть и хорошо вооружённых. Однако лесные до прямого боя старались не доводить. Любимым их приёмом были атаки из засады: в первые секунды неожиданного и изобретательного нападения завалить, кого выйдет, а потом или уйти, или добить оставшихся.

Вскоре выяснилось, что округой ходит разбойная ватага, грабя торговые караваны. Двинулись в ту сторону. Дружина даже как-то раз удачно подоспела к наспех устроенной крепости из перевёрнутых саней, за которой держали оборону новгородские купцы. Разбойников не застали: услышав приближение всадников, те тут же растворились в лесу.

Одолют принялся выспрашивать местных, не известно ли им, где ватага прячется для отдыха.

– Заплачу серебром, – добавлял Одолют, если видел, что его просьбу воспринимают спокойно.

– Почему бы и не помочь в добром-то деле, – примерно так отвечало большинство, кивало – но и только.

Один раз перед ними на дороге возник охотник, совсем юный; только-только, видимо, прошедший через обряд становления мужчиной. Без предисловий сказал, что видел чужаков на привале, много.

– Где видел? – спросил Одолют.

Тот назвал место. Мальфред вытащил горсть дирхемов, подкинул их на ладони.

– Видишь? Будет твоё, если мы найдём их. Пока вот, задаток, – он протянул ему серебряную монету. – За остальным придёшь позже.

Тот с блеснувшей в глазах радостью взял монету, свистнул свою собаку и спокойно скрылся с ней в лесу, не говоря ни слова.

– Что будем делать? – спросил Одолют.

– Недалеко. Добежим быстро, – ответил Мальфред.

– Это если пойдём верхом, без груза.

– Сани нужно оставить.

– Может, сначала отправить разведать?

– Стоит ли? Пока будем разведывать, они и уйдут.

– Ну а если их там нет, просто проедемся, – согласился Одолют и отдал команду развернуться: парой вёрст назад они прошли мимо места, удобного для устройства круговой санной крепости, защищённой с одной стороны непроходимым болотом, с другой – открытыми местами, непростреливаемыми из лука.