Меч до Киева доведёт. Сага о Ярославе

Опешив, Изяслав широко огляделся вокруг. Заметил у своих ног Предславу, с немым восторгом изучавшую высокие дорожные сапоги гонца. Вспомнил, что она тогда была рядом с сидевшим в креслице братом.

– Где Ярослав, не видела?

Та, не глядя на него, ответила:

– Он пошёл.

– Куда пошёл? – не поняв, переспросил Изяслав. А потом понял и ахнул. – Как – пошёл?..

– Он пошёл, – повторила девочка и для убедительности махнула рукой, куда.

Изяслав бросился в ту сторону. Несколькими широкими шагами пересёк ровное пространство – оказывавшиеся на пути люди отскакивали перед ним, несколько пугаясь его вида, – взлетел высокими ступеньками крыльца, вошёл в дом и, чуть поколебавшись, направился в сторону материнских покоев, через горницу. Через неё и шёл мальчик, не быстро, прихрамывая – но шёл ведь! Невероятно долгое мгновение Изяслав смотрел, как тот сам целеустремлённо двигается. Потом, не помня как, сразу очутился рядом с ним – заметил, что того била крупная, как град, дрожь, – схватил его, не зная ещё, что будет делать: то ли с плачем обнимать его, то ли подкидывать радостно в воздух.

Тут мальчик развернулся к нему, по-волчьи ощерился и, срываясь голосом, проорал:

– Пусти меня! Пусти же, я к матушке!

Изяслав мгновенно отпустил его, мешком сев на пол. Заплакал, стал приговаривать что-то успокаивающее, ласковое. Мальчик почему-то не пошёл дальше; он стоял, покачиваясь от напряжения, что-то неразборчиво бормоча. Дрожь его затихала. В горницу принялись заглядывать люди, Изяслав даже смог отметить, что они растекаются по стенам комнаты так же, как прежде во дворе, привлечённые новым зрелищем. В горницу вковыляла нянька Дажена, остановилась, подслеповато вглядываясь в братьев.

– Чудо! – старушечьи тонким, буравящим звуком закричала она, и, двинувшись странным макаром, словно хотела пойти хороводом вокруг них, то вздымала сухие руки свои к небесам над потолком, то вытягивала их к Ярославу, непрестанно крича: – Чудо! Чудо!

В противоположные двери вбежала мать, ещё недоверчивая к успевшей донестись до неё вести, взмахнула руками, словно крыльями – и приземлилась на колени перед исцелившимся сыном. Поверив, без сомнений и навсегда, она плакала, смеялась и всё целовала его, пока он уже не начал уворачиваться от её губ. Тогда она стала ими шептать: «Чудо, пошёл, пошёл, слава тебе, Господи, слава тебе…»

Трясясь от рыданий, Изяслав встал. Быстро окинул взглядом собравшуюся суетливо-восторженную толпу, с воющими от радости бабами, поискал Одноуха и кивнул ему, жестом указывая, что тому надо сделать. Одноух кивнул. И вскоре лишний люд освободил их. Чуть позже принялась носиться челядь, готовя праздничное пиршество в честь случившегося с княжичем чудесного исцеления. Сам княжич, в конце концов, сбежал – своими ногами! – от них ото всех в свой любимый укромный уголок в саду, где, как говорили те, кто ходил туда полюбопытствовать на него, неумело ругал их и кидался в них нападавшими на землю неспелыми яблоками.

* * *

В ходе совместных обсуждений жители Изяславля и его округи пришли к почти единодушному мнению, что исцеление княжича стало чудом, которое устроил христианский Бог. Далее мнения расходились: одни видели причину в том, что его отец принял христианство; другие настаивали, что заслуга-то в решении матери-христианки посвятить себя этому Богу. Сам Ярослав помалкивал, когда в его присутствии вдруг об этом заходила речь: он считал, что пошёл просто потому, что упрямо учился ходить. Правдой, однако, было и то, что в том мертвящем, холодном ужасе, который он испытал, когда мать объявила всему честному люду о своём решении уйти невесть куда, совсем, навсегда, он вдруг перестал ощущать привычную боль в дурацкой неладной ноге. И хоть на следующий день боль вернулась, прилично напугав его этим, с тех пор всё же она стала терпимой. Теперь она не вопила, а просто говорила ему: «сядь, отдохни» или «ступай осторожней».

Многое серьёзно с тех пор поменялось и в их семье. Брат почти перестал бывать дома, занимаясь своими обычными делами да вдобавок ещё и теми, которые раньше вела мать. Ту глубоко потрясло всё случившееся, но поскольку цепь горестных новостей и событий закончилась чудесным исцелением её сыночка, её дитятки, она примирилась с выпавшей ей судьбой. Сейчас она то тихонько наблюдала игры дочерей, то бродила берегом реки, то уходила гулять далеко за околицу. К ним часто стал заходить христианский священник, щуплый бородач-болгарин в тёмной мешковатой хламиде и в тёмной же шапке. До Ярослава как-то донёсся их разговор; болгарин объяснял матери что-то про страдания, чего он не очень уразумел, и что княжич исцелился её решением стать невестой Христовой. Непонятно, зачем ему понадобилось убеждать её в этом, если и так было очевидно, что эта мысль укоренилась в ней чуть ли не с того самого дня и глубоко-глубоко проросла: Изяславу едва удалось уговорить её дождаться рождения внука и только потом уходить.

Ярослава же торопливо готовили в дорогу, к отъезду в Киев. Теперь выходило, что не мать оставляла его, а он от неё уезжал. И это же совсем другое дело! Ему ладили всякую одежду и обувь, вялили в дорогу мясо, сушили сухари. Сам же он проводил почти всё своё время или в усиленных уроках верховой езды и владением оружием, или упражнял ноги, чтобы те налились мышцами и силой после стольких-то лет сидения на печи.

И вот, как ни думалось, что впереди ещё столько времени, наступил последний его день дома. После полудня устроили пир; потом, оставив гостей за столом, хозяева уединились маленьким семейным кругом, дабы провести оставшиеся часы вместе. Лада пела одну песню за другой, мать сидела в своём кресле, подперев склонённое лицо ладонью, и молча, с тихим светом во всём своём облике смотрела на своих детей. Они же играли то в камушки, то в загадки – все, кроме маленькой Премиславы, быстро уснувшей на полу.

Когда им надоело играть, Ярослав подумал – и принёс все свои игрушки, которые он делал вместе с Эдмуном. Старый воин, который служил ещё отцу Рогнеды, князю Рогволоду, потерял в бою ногу и на общей беде сблизился с маленьким Ярославом. Эдмун умел ловко вырезать из дерева всякую всячину – лошадки, тележки, челны, волки, крохотные мечи и щиты – и научил этому и мальчика. Зимой Эдмун умер, сам же он уезжает, и ладья, которую они вместе успели начать, так, видимо, и останется незаконченной. Ярослав раздарил всё это своё богатство, стараясь выбирать каждому то, что ему больше понравится.

– А тебе что хочется? – спросил он Предславу. Та показала на ладью. – Так она же не доделана. Бери коника.

Дар был поистине щедрый – коника он больше всего любил и одно время даже подумывал взять его с собой в Киев.

– Ладью хочу, – настойчиво повторила она и остаток вечера просидела с ней в обнимку.

Рано-рано утром, холодным, промозглым, несмотря на довольно высоко уже поднявшееся солнце, он в последний раз оглянулся на стоявших в воротах родных – и с хлюпающим носом пересёк черту, отделяющую его прежнюю жизнь от новой, неизвестной и, должно быть, яростно-прекрасной. Он княжич, он будет князем.

Ехали они вшестером и о десяти конях. Будой – куда же без него? Гонец Дробыч, согласившийся подождать отъезда княжича. Двое младших дружинников Изяслава, братья Хват и Медя, выпросившие у того перейти в дружину его отца. Владимир ведь каждый год ходит в походы, и у него, ясно же, можно крепко разжиться добычей. Ярославу также отрядили в услужение Ждана, неутомимого, надёжного, хотя и не очень скорого умом.

Долгой дорогой Будой порой рассказывал о принятых при дворе Владимира обычаях и порядках, о том, как там всё заведено. Обычно очень немногословный Дробыч (Ярославу даже приходило в голову, что тот, служа голосом Владимира, считает низким делом пользоваться своей речью во всех остальных случаях) через некоторое время стал хмыкать, а потом и вовсе поправлять рассказчика: нет, так, может, когда-то и было, но сейчас уже вот так и так. Будою это не нравилось, и однажды между ними случилась бурная ссора, чуть не переросшая в поножовщину. Как-то удалось их развести, но вскоре выяснилось, что поле битвы таки осталось за Будоем: больше витию уже не перебивали и не поправляли.

Когда они выехали из редколюдного Полесья, Дробыч начал расспрашивать встречавшихся, не знают ли они, вернулся ли князь в стольный город. Чем дальше к югу они продвигались, тем чаще уже попадались городки и городища, и тем крупнее, заселённее они были. Только на последнем переходе к Киеву Дробыч получил нужный ему ответ – да, вернулся князь, с дружиной, богатыми дарами и новой женой.

Киев оказался таким громадным, что Ярослав в какой-то момент даже устал ехать и ехать по нему, и всё никак не приехать.

– Это последний подъём. Вот-вот будем на месте, – постарался утешить его Будой.

– Да он бесконечный, – буркнул Ярослав.

Но крутой подъём наконец перешёл в ровную, обширную площадку. Там они въехали в хорошо укреплённое место – в нём, наверное, поместилось бы с десяток Изяславлей. Это и был долгожданный двор князя и отца его Владимира.

Они все спешились. Будой с Дробычем ушли узнать, куда поселиться приехавшему княжичу со товарищи. Ярослав нашёл место, где можно присесть, и принялся разглядывать ходивших мимо него усачей…

– Вставай! Уснул тут… – Голос Будоя вырвал его из дремоты. – Владимир хочет тебя видеть. Идём!

Ярослав потряс головой, стараясь избавиться от тошнотворного состояния сонливости с усталостью пополам.

– Батюшка?..

– Батюшка, батюшка. Идём!

Они подошли к огромным хоромам со свежевыкрашенными в красный цвет стенами, где по крыльцу, беседуя, расхаживали трое – точнее же, ходил и говорил один, а двое двигались рядом с ним и что-то ему отвечали. Княжич со своим дядькой тоже поднялись туда.

– Что хромаешь, как утка? – обратился к нему вот тот один. – Ну здравствуй, сын.

Ярослав замер, во все глаза глядя на высокого, крепкого мужчину лет тридцати пяти, весьма похожего на Изяслава – как волк, в общем-то, схож с дворовой собакой. Тут он почувствовал нетерпеливый тык в спину и, опомнившись, торопливо бросился бить земной поклон.

– Идите на Почайну, там вас окрестят. Вечером к моему столу, – спокойно приказал Владимир и, ещё раз окинув взглядом фигуру сына (Ярослав от этого задрожал), вдруг добродушно улыбнулся ему и вернулся к прерванному разговору с теми двумя.

Они сошли с крыльца, откуда-то возник молодой гридень и двинулся впереди них, указывая дорогу.

– Это как нас окрестят? – осторожно поинтересовался у проводника Будой.

– Как-как, в реке, – ответил тот. – Первый раз крестишься, что ли?

– Ну, не первый… То есть первый. А это обязательно?

– Обязательно, – улыбнулся юноша, на взгляд Ярослава, выглядевший так, будто у него за плечами была уже не одна битва.

Пока они спускались – о, эти киевские подъёмы и спуски! – и пока продолжалась их беседа, довольно однообразная, Ярослав ушёл в свои мысли. Детская память хранила нечастые встречи с отцом. Вот отец стремительно проходит совсем рядом с ним, сидящим за столом. Вот он входит в покои, где мать заплетает косу, говорит ей что-то, а она отшатывается и бросает на пол гребень. Мелькали и другие воспоминания, когда отец или тоже проходил мимо, или проезжал во главе таких же красивых и гордых всадников. Но сегодня… Что это было? Он всё никак не мог разобраться. Может быть, это пугающее ощущение, которое круто исходило от отца, и есть то, о чём тогда говорил Будой, повторяя «великий», «великий»? И мальчик успокоился, придя к такому выводу.

Впереди них нарисовалась речка.

– Это Днепр? – удивился Ярослав. Ему рассказывали, что киевская река широка и полноводна, а тут какая-то фитюлька.

– Нет, его приток, – объяснил Будой. – Почайной зовут.

Они вышли на пологий песчаный берег, где двигались мужчины, десятка два-три, все поголовно ратного вида; кто-то из них скидывал с себя одёжу, кто-то выходил из воды в мокрой рубахе, кто-то ещё стоял в воде по шею. В центре недвижно высился бородач (в такой же хламиде, как у того болгарина, ходившего к матери, только из яркого алого шёлка, и вместо простой войлочной шапки на нём был высокий и причудливый бело-алый, блестящий на солнце убор).

Гридень подвёл их к нему. Ярослав с удивлением заметил мокрые рукава и подол одеяния священника: он, оказывается, в своём невероятно дорогом шёлке тоже заходил в реку!

– Скидывайте всё до рубахи, – монотонным басом буркнул Ярославу и Будою бородач по-гречески, посмотрел сначала на облака, не ждать ли дождя, потом на пустынный спуск за их спиной, и вздохнул. – В воду давайте.

Ярослав послушно разделся, приготовился к встрече с оглушающим холодом под весело серебрящейся рябью, но Почайна несла тёплые воды. Поглядывая на окружающих, он делал то же, что и те: нырнул и посидел там, наслаждаясь невесомостью и мягкостью воды. Потом поднялся глотнуть воздуха. Священник держал над головой крест и что-то пел густым басом. Рядом, дрожа не то от холода, не то от волнения, шёл вглубь Будой. Ярослав подумал-подумал и по-собачьи поплыл от берега, наслаждаясь купанием. Плавать-то он любил, только никогда их Свислочь не прогревалась до такого парного молока. Кто-то сзади крикнул ему, чтобы он возвращался и не дурил, и Ярослав с сожалением подчинился. Когда выходил из воды, священник объявил ему, что крестит его именем Георгия. Ярослав благодарно кивнул, старательно повторил за тем крестообразное движение правой ладони с оттопыренными пальцами и принялся шагать по приятно опадающему под ногами горячему песку, сохнуть.

– Вот такие вот пироги! – с детским изумлением приговаривал тоже уже вышедший на берег Будой. Ярослав глянул на него, обтекающего, вспомнил, с каким снисхождением всегда говорил тот о христианах и об их изнеженной вере – и расхохотался.

Вечером их отвели в громадное помещение, где уже накрывали столы. Эта часть рассказов дядьки оказалась верной: Владимир почти каждый вечер закатывал пиры для своей дружины. Из собравшихся Ярослав признал только крестившего его бородача (грека по имени Анастас Корсунянин, как ему уже рассказали; он возглавлял группу священников, приехавших с князем из его последнего похода со свадьбой пополам) да одного из тех, с кем Владимир тогда беседовал на крыльце (потом он узнал, что это тоже грек, который должен был поставить в Киеве новую церковь по-царьградски). Кроме того, Будой украдкой указал ему на Добрыню, дядю Владимира по матери, и шёпотом наказал ему быть с тем поосторожнее.

Их с дядькой посадили на вполне почётное место. Пиршество залихватски-весело гремело, рекой лились меды, пиво и вино, слуги подносили жареное мясо и варёную рыбу, хлебы и пироги, между столами выплясывали дудочник и игрок на трещотке, внося свою лепту в окружающий шум и гам.

Ярослав постоянно поглядывал на отца, всматриваясь в его удлинённое, очень загорелое лицо в сетке морщин, в грубый подбородок с чуть выступающей вперёд нижней губой, смотрел, как тот хмурится, хохочет или о чём-то задумывается. Одет Владимир добротно, но вряд ли богаче, чем большинство здесь находящихся. Даже пояс у него не особенно впечатлял. Зато очень впечатляли серые глаза, с настойчивой внимательностью и интересом всматривающиеся почти во всё, на что падал его взгляд. Когда они затуманивались какой-то мыслью – а такое случалось часто, – Ярослав пытался догадаться, о чём тот сейчас думает. Иногда князь вставал и подходил к кому-то для негромкого разговора.

Возвращаясь в очередной раз на своё место и проходя мимо Ярослава, он вдруг повернулся – и крепко уселся рядом с ним.

– Как матушка твоя, как Изяслав? – спросил отец, посмотрев на него при этом своим острым и заинтересованным взглядом.

– Благодарствую, батюшка, брат жив-здоров, первенца ждёт. Матушка, по воле твоей, выбрала себе иного супруга, но не боярина, а Христа.

Владимир откинулся назад и негромко, но искренне захохотал. Смеялся он обычно так, что ему в ответ хотелось улыбаться даже если было не особенно понятно, над чем он сейчас раскатисто хохочет.

– Вот стерва баба. Но умная же! Всегда ею была. Пускай, меня и это устраивает. Каким именем тебя окрестили?

– Георгием, – неуверенно припомнил мальчик.

– Сильный святой. Да и воин. Ты ратному делу обучен?

Тут вмешался Будой, до этого тихо прислушивавшийся к их разговору.

– Учил я его, князь, всему, что сам знал – учил. Захочешь, так покажет он тебе.

– Добро, как будет время, позову вас, проверю, – кивнул Владимир. – Греческий знаешь?

– Немного. Но учу ещё, – поправился он.

– Учи-учи. Мне грамотные люди теперь нужны будут. Только ратничать – это мало князю-то.

И тут он задал вопрос, кто такой Александр Македонский, да ещё на греческом. Ярослав напрягся, но, запинаясь в те моменты, когда не помнил точно, какая где должна быть грамматика, что-то всё же ответил. Владимир кивнул, и на шведском уже спросил, сколько дней плыть от устья Невы до Готланда. Ярослав обрадовался такому простому заданию и быстро оттарабанил. Сколько овса нужно взять в поход на две недели, если всадников девять, а коней у каждого по два, а каждый конь ест в день по четверти пуда овса? Напряжённо морща лоб и шевеля губами, Ярослав выговорил, наконец, сколько; тут же понял, что ошибся, пересчитал, дал новое число; снова сообразил, что дал промашку в ещё одном месте – и окончательно впал в арифметический ступор. В глубине его сердца взрастал гнев – это было явно не то, чем стоило бы заниматься на княжьем пиру.

– Угу… – пробормотал задумавшийся князь. – Значит, так. Я решил. Тебе – Ростов.

– Княжить? В Ростов-то? – аккуратно переспросил Будой, чуть склонив набок голову.

– Да, – весело подмигнул сыну Владимир.

Сердце Ярослава оборвалось. Это как раз был тот медвежий угол, которым пугала его мать. Леса, болота, чудной лупоглазый люд. И медведи, медведи, медведи.

– Князь, не вели казнить… но Ярослав ещё не… не возведён в отроки.

– Что так?!

– Ждали же, когда пойдёт, – взмолился воевода.

– Так… Послезавтра утром, сразу после завтрака в гридне. Возле красного крыльца. Подготовь всё как следует – княжича будем сажать на коня! Я сам приду смотреть.

– Сделаю! Всё сделаю!

Владимир наклонился вперёд, как делают, когда делятся чем-то тайным, и внушительно шепнул:

– А сделали бы сразу, может, и пошёл бы раньше.

Будой не понял, шутит сейчас князь или говорит серьёзно, но на всякий случай согласно кивнул.

Владимир встал и, не обращая больше внимания на них, вернулся на своё место.

– Ах ты ж чадо ты моё… – почти запел осоловевший Будой. – Ростов! Клянусь Перуном! Ой-ой-ой!.. А чего это ты? – заметил он наконец горестные глаза воспитанника.

– Медвежий угол… – забормотал тот. – Это же медвежий угол.

– Ну и что? – пожал плечами воевода. – Росто-ов!.. А медведи-то не дураки, в плохих местах жить не станут.

* * *

Не дождавшись конца пира, Владимир дал знак Анастасу и вышел во двор. Солнце только что закатилось за горизонт, стояли светлые сумерки, со стороны Днепра тянуло прохладой.

– Ну как, что сегодня? – спросил он у вышедшего вслед за ним грека.

– С сотню, да только почти всё – твои мужи, князь, – ответил тот.

– Киевляне не идут?

– Не дальше, чем в заросли вокруг и по склонам. Заявляются группами и поодиночке, издали наблюдают. Близко не подходят.

– Веселы они или хмурятся?

Анастас задумался.

– Не то что веселы… Но да, скорее посмеиваются, чем сердятся.

Владимир жестом подозвал проходившего мимо гридня и сказал, чтобы тот сходил за Добрыней. Когда дядька появился из хором – стены которых, казалось, тряслись от ритмично-лихого припева застольной песни «Выпьем, дружина, за князя за батюшку, выпьем – и снова нальём!», – Владимир обратился к нему по-славянски, ибо с греческим у его дядьки было глухо:

– Киев-то не крестится?

– Не крестится, княже, – согласился Добрыня, с жёсткими складками угрюмого лица и со сбитым в правую сторону носом, сломанным в уличной драке ещё в отрочестве. – Хочешь, заставлю?

– Погоди. Пустил ходить людей, рассказывать о крещении, как я велел?

– Ходят, а то как же. Нахваливают. Одному морду расквасили. Так, может, мне-то лучше поговорить с ними?

– Погоди, – повторил Владимир и прищурился в лёгкой задумчивости. – Лучше пока ещё добром к ним. Пусть поутру на торгу такие слова мои выкликнут, – и он не спеша, обдумывая формулировку, произнёс: – Если не придёт кто завтра на реку – будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, – будет мне врагом.

– Тоже верно, – кивнул Добрыня, – кто ослушается тебя, имущества лишить, самого казнить.

Не прощаясь, он ушёл выполнять приказание. Владимир повернулся к Анастасу и перевёл тому своё решение. Грек с нарочитой надеждой поднял глаза вверх, зашептав молитву. Владимир прислушался: какая-то новая, неизвестная ему. Впрочем, не много их он ещё и слыхивал, а наизусть повторить вообще мог только одну, где человек просил небесного отца о хлебе. Ему объясняли, чтобы он читал её, сам, в одиночестве и размышлениях о своих грехах, но он всё никак не мог привыкнуть, что нужно самому и уединённо совершать какие-то ритуалы. Там, откуда были родом его предки, в далёкой туманной дали, заниматься магией имели право только женщины, мужам же сие зазорно. Кроме того, он стеснялся обращаться к небесам с такой ничтожной просьбой, насчёт хлеба-то.

– Не бойсь, окрестятся мои киевляне. Придут, увидишь, – и, попрощавшись с собеседником, пошёл дальше через двор, но, пройдя пару шагов, остановился и обернулся. – А, вот ещё. Что любят царьградские жёны?

– Священник я, – осторожно начал Анастас после паузы, – не так много с ними приходилось общаться. Кроме как на исповеди. Грешить они любят, как и все мы, многогрешные. Мать Анны любила благовония. Грех это тщеславия, но простительный.

– Где ж я ей сейчас благовония найду?

Анастасу показалось, что тут князь не столько к нему обращается, сколько к себе самому, и промолчал.

Владимир вернулся к прерванному, размеренному и крепкому шагу. Сегодняшнюю ночь ему хотелось провести с молодой женой. Ну как молодой – двадцать пять лет, у некоторых в этом возрасте уже дочери невестятся. Но царевна на то и царевна, что выглядела и в эти годы почти юной. Странная она, никак не похожа на всех тех женщин, которых знавал Владимир, а ведь не так много было соседних стран, из которых бы в своё время не прислали своих дочерей ему в жёны. Но то и не удивительно – Царьград, он один такой, величайший и прекраснейший. Значит, и царевны там подстать. Владимир с досадой чувствовал, что робеет перед ней. И дело-то не в том, что она дочь императора и сестра императора – без ложной скромности Владимир видел себя равным им. Что-то в самой Анне удерживало его от того, чтобы он начал вести себя с ней, как со всеми своими жёнами. Это злило, но, с другой стороны, странным образом ещё больше притягивало его к ней.

Он вошёл в женины покои и, смеясь, отступил перед шумной стайкой испуганно вылетавших девушек, пропуская их через неширокий и невысокий дверной проём. Он хотел шлёпнуть одну, особенно красиво пробегающую мимо, но та с писком увернулась и сумела выскользнуть нетронутой, обернувшись в дверях к госпоже. Анна сидела на резной табуретке, складки белой свободной накидки из тончайшего льна струились по её по-девичьи тонкой фигуре. Девушки не успели что-то соорудить с её волосами, и сейчас она уже распускала косу. В комнате горели свечи, подрагивал светлячок лампадки под иконой в одном из верхних углов. И да, действительно, стоял нежный запах каких-то благовоний, впервые учуял он.

– Радуйся, – по-гречески поприветствовал он её.

– Радуйся, господин супруг мой, – встав, ответила она.

Он сел на другую табуретку, посмотрел себе на ноги. В покои вернулась одна из девушек, принялась стаскивать с него сапоги. Владимир вспомнил, как долго и нервно шли переговоры с мамками царевны, в результате которых сама невеста в первую брачную ночь всё же разула его, как того требовал принятый на Руси свадебный обычай. При этом сапоги, договорились, были новые-ненадёванные. Насчёт же последующих ночей столковались, что разувать его будут её девушки.

Анна присела на своё место и посмотрела на него своими большими, блестящими, как вишни, глазами. У неё была привычка – время от времени широко раскрывать их, и в эти моменты она казалась для Владимира ещё желаннее.

– Как ты? Всем ли довольна?

– Благодарю, господин супруг мой. Слава Господу нашему, у меня всё хорошо.

– Ну, если чего захочется – сластей каких, или жемчуга для украшений, или чего ещё – не робей, проси.

– Спаси тебя Бог за доброту.

Владимир понял, что и дальше разговор будет течь по этому руслу. Своим опытом он чувствовал, что в Анне таится страстность, но всё никак не мог извлечь её. Её страстность – да и сама она, надо признать – всё время ускользала, пряталась, не давалась в его руки.

Он пошевелил пальцами ног, радуясь чувству свободы от стесняющей обуви.