Меч до Киева доведёт. Сага о Ярославе

Там оставили князя с Будоем, всех холопов и четверых воинов. В центр завели распряжённых коней, и, не теряя времени, пастухи налегке отправились убивать волка в его логове.

– А ты его раньше видел, этого охотника? – спросил Одолют.

– Нет. А чего спрашиваешь?

– Да и сам не знаю, – поморщился он. Охотник как охотник, молодой, хочет, видимо, жениться, а на выкуп не хватает. Услышал про серебро. Не от него самого, он сам тоже его не помнил. Ну, кто-то ему сказал. Наткнулся на ватагу, понял, что ему повезло. Получил дирхем, обрадовался. Почему обрадовался? Одной монетой жену не выкупить. Остальное, сказали, потом. А вдруг обманут? Или разбойники уже снимутся с места? А ведь он обрадовался… Одолют постарался припомнить выражение его лица – и вдруг понял, что в его улыбке была не просто радость, но злорадство… Он сделал своё дело – и молча ушёл. Но какое же дело он сделал?

Остановившись, Одолют приказал всем идти обратно, да поскорее!

Когда уехавшие товарищи скрылись за стеной деревьев, Ярослав вздохнул и присел на край саней. Он даже не пытался просить их взять его с собой. Перед его глазами до сих пор стояли лица торопливо собирающихся воинов, светящиеся предвкушением битвы. Сейчас ему хотелось выть с досады, что они скоро напоят свои мечи кровью врагов, а он так и будет тут сидеть и караулить собранную рухлядь.

Он проводил глазами Ждана, который в компании со своим приятелем, ленивым прохиндеем Вяншей, пошёл нарубить дров. Ну да ничего нового: Ждан работает, а Вянша развлекает его своими побасёнками.

– Что, обидно? – спросил Деревень и присел рядом с ним. В его глазах играли смешливые искорки, а вся фигура излучала удовольствие от того, что можно отдохнуть от седла, да ещё с краюхой хлеба в руке. – Ничего, твоё от тебя не уйдёт. Навоюешься.

Ярослав ещё раз вздохнул и прошёлся вокруг их стана, оглядывая на всякий случай окрестности. Нет ли где лихого человека или хотя бы лихого медведя. Гридни, сидевшие каждый в своей части крепости из саней, провожали его взглядами. Будой, расположившийся возле коней, тщательно осматривал свой меч; потом вытащил точило. Нагулявшись, Ярослав вернулся к Деревеню. Тот всё сидел на том же месте и не спеша жевал хлеб, время от времени зажмуриваясь от удовольствия.

Сзади, со стороны болота, раздался вскрик – и оборвался хрипом. Ярослав повернул голову, увидел, как заваливается тело сторожившего там Малюты, как из его шеи торчит стрела с чёрно-белым оперением. Ярослава сбросило с саней, потому что Деревень резко вскочил; он упал, но тут же поднялся. Все гридни были уже на ногах, с мечами в руках, прикрывая головы щитами. В них, в кольчуги постукивали стрелы. Одновременно в освободившееся после падения Малюты незащищённое пространство всё впрыгивали и впрыгивали лесные, вооружённые кто топорами, кто длинными ножами, и все с самодельными щитами. Кольчуг ни на ком вроде не было.

На Ярослава летел один из лесных, юркий, целеустремлённый, ненамного старше его. Он встретил его ударом. Металл пролетел ровной полуокружностью и должен был войти в незащищённое бедро нападавшего. Почти получилось: серьёзно пробить хорошо выделанную лосиную шкуру у него не вышло, но от удара тот споткнулся и чуть не упал. Этого времени Ярославу хватило, чтобы выдернуть из саней свой щит; в следующее мгновение он уже стоял в привычной стойке. Юркий лесной снова шёл на него, отводя руку для взмаха топором. В голове Ярослава кто-то заговорил голосом Зыки: «Закрылся, удар, поворот, удар, присел, наискось…» – и он послушно следовал его указаниям. Эмоций нет, словно это очередное занятие – только с другой стороны кто-то незнакомый, с искажённым от азарта лицом.

Довольно быстро Ярославу удалось его до крови зацепить, но тут из шума битвы вокруг на него выпрыгнул ещё один лесной, уже повзрослее и помощнее. Они оба стали напротив него, в вершинах равностороннего треугольника, явно готовясь к одновременному нападению. Ярослава впервые кольнул страх. Не успели кинуться на него – с правой стороны верхом на неосёдланном коне в этот треугольник влетел Будой. Конь прямо втоптал второго из них, а Ярослав тут же добил того, своего. Огляделся, не нужна ли кому его помощь. Будой без паузы каким-то образом смог дать своему коню понять, куда теперь двигаться – в сторону Деревеня, который отбивался от сжимавших его в кольцо противников. Ярослав же зашагал к окровавленному Одополку, сражающемуся с двумя. Один из них увидел его приближение, отвлёкся, чтобы встретить. Это была его ошибка, последняя в жизни: освободившись от необходимости отбиваться от них одновременно, Одополк сделал «раз», сделал «два» – облегчённо оглянулся и тут сразу как-то обессиленно упал на колено, неловко упёр меч в землю и уронил голову на руку, лежащую на рукояти.

Откуда-то донёсся грохот копыт, от которого подрагивала мёрзлая земля, и клич Одолюта:

– Живыми! Возьмите живыми!..

На этом битва практически и закончилась. Увы, из лесных на тот момент остался в живых только один, но и из него жизнь уже вылетала вместе с хрипом и кровью изо рта.

Когда принялись осматривать тела, выяснилось, среди них были заваленные не только мечами, но и топором. В пылу битвы и скачки не сразу сообразили, в чём дело, но потом все дружно посмотрели в сторону Ждана. Тот отчего-то смутился и спрятал за спину топорик, который до сих пор держал в руке.

После этого взялись за раненых. Одополк получил, по сути, царапину, хоть крови из неё вытекло прилично, а Ярослав в первый раз увидел, что всегда спокойный Одолют может взволноваться. Одополк совсем недавно перешёл в гридни из отроков, и отец, пойдя несколько против правил, взял неопытного ещё сына на лесное полюдье. Повезло, хоть не так сильно, и Малюте. Стрела пронзила насквозь его шею, впрочем, ничего серьёзного там не задев.

После Одолют велел собираться. Поднялась суета, все хотели поскорее уйти отсюда.

В очередной раз проходя мимо Ярослава, всё стоящего возле убитого им, Одолют легонько ткнул кулаком того в плечо:

– Что, первый на твоём счету?

Ярослав поднял на него глаза. И, не говоря ни слова, похромал к своим.

Глава третья

Закончив полюдье, князь с дружиной вернулись домой, в тот самый Ростов, чьё название Ярослав порой мысленно уже произносил как тогда Будой: «Росто-ов! Росто-ов!»

Теперь он знал, что в этой лесистой, болотистой, нелепой земле любил Одолют. Вот её саму – со всеми её морозами, с весенними ручьями вместо дорог, со скрипучим клёкотом тетеревов, с просторами для весёлой скачки, с шумом деревьев над головой. Главное же, он сам полюбил её за то, что вся она находилась под его мечом. Да, не его меч её завоевал, но именно он её удерживал, защищал. Он бился, он пролил кровь врага.

Первая битва ещё долго возвращалась ему снами. Она дала ему понять всю его ещё слабость и неумение владеть оружием. Теперь он сам, без понуканий учился мужскому делу – до кровавых мозолей, до кружения в голове. Вдобавок он особенно зауважал Зыку – за то, что именно его голосом кто-то говорил ему тогда, что нужно делать.

Он даже наконец-то сошёлся с почти сверстником, с Одополком. Да и можно ли было ожидать чего-то иного после того их совместного боя?.. Внешне Одополк походил на мать, которую Ярослав пару раз мельком видел – стройная крепкая женщина в неизменной кике над широким лбом и такими же широкими скулами, усыпанными светлыми веснушками. Характер же он взял у отца, спокойный и выверенный. Ярослав с Одополком не то чтобы проводили теперь друг с другом много времени, но когда какие-то бытовые заботы сводили их вместе, они оба открыто радовались этому и всегда находили, что рассказать интересное друг другу.

Два лета подряд ростовская дружина вместе с ним то ходила бить непокорных вятичей, то отгоняла печенежские набеги на южные рубежи. В перерывах между этим они ставили городище у Плещеева озера, вокруг которого рассаживались убегающие от беспокойной степи пахари.

Зимой устраивали полюдье; непролазной весной и осенью продолжались уроки с греком. Ярослав тогда отправлялся в его церковь, в которой, как оказалось, начала теплиться жизнь – правда, детская. Особенно же ошеломило Ярослава то, что один из этих чад, сын княжьего холопа десятилетний Смышлён, учится у его грека эллиники́. Отец мальчишки не ошибся с именем – тот уже мог перекинуться с Ярославом парой фраз, а в чтении чуть ли не догнал его.

На третье лето отважились стать на Волге, там, где в неё впадает Которосль. Быстрым навалом, все вместе поставили двойной частокол, пространство между которым засыпали землёй. Волга – дело непростое, здесь на ней хозяйничают булгары. Тем более важно охранять своих купцов, которые этой Которослью и выходят на широкое полотно Волги, чтобы повернуть на юг, к тамошним торгам.

Однажды из Киева прилетел гонец, да не с устной речью, но с грамотой, записанной славянскими письменами. Позвали Ярослава; тот, уже встречавший эту приспособленную к славянской речи эллинскую запись, смог, морща лоб, прочесть приказ – лично приехать в Киев и привезти собранную дань.

Гонца повели кормить, поить и расспрашивать о новостях. Одолют задумчиво посмотрел на князя:

– Тебе придётся запомнить много чего, чтобы отвечать на вопросы Владимира о нашей жизни тут. Он расспрашивать будет и о мелочах, я-то его знаю.

– Раз надо, так запомню, – шмыгнул носом князь.

– Что закручинился? Отца же увидишь.

Ярослав опустил голову, сердито промолчав. Владимир – его отец, но есть ли у него вообще отец? Старший князь есть, это точно. И, видимо, он всё же поедет к нему, а не к отцу.

* * *

Вот и снова Киев, огромный, переполненный людьми, где на Днепре больше судов, чем у них в Ростове жителей; Киев, раскинувший свою власть далеко на север, на восток, на запад – и только с юга в его силу упирается и грозит снести её копытами своих коней извечная тамошняя мощь степняков. Ещё дядька его прадеда назначил небольшому городку на Днепре стать столицей всех русских земель, далеко не столь раскидистых во все стороны света, как ныне. Ярослав иногда пытался осмыслить, как воля одного человека может так убедительно и мощно действовать и после его смерти, и после смерти тех, кто пришёл ему на смену, и далее, и далее… И каждый раз он отступал, ошеломлённый размерами и непреклонностью этой воли.

Ярослав вышел на причал. Пришлось подождать, пока выгрузят и привезённую дань, и их вещи; потом все отправились в Верхний город. А там уже раскинулось огромное здание с блестящим остроконечно-круглым золотым украшением наверху. Все остановились и не менее круглыми глазами уставились на это чудо.

– Там крест, – первым обратил на это внимание Одополк.

– Ага, христианская церковь, – кивнул Ярослав. – Не сравнить с нашей избой-то.

– Чего встали-то? Владимир ждёт, – буркнул Будой. Ярослав замечал, как многие к старости теряют способность удивляться, и его дядька вовсе не был исключением.

Вот и княжий двор, не такой многолюдный, как в первый их приезд. На крыльце в отведённых им покоях стоят воины с хорошо одетым отроком.

– Всеволод, ты? – неуверенно спросил Ярослав, вглядевшись в его лицо.

Мальчик недоумённо оглядел его – и припоминал бы ещё долго, если б его дядька, одноглазый Рокош с глубоким шрамом наискось лица, не подсказал ему:

– Твой брат старший, Ярослав.

Малой радостно вспыхнул и бросился к нему обниматься. Чуть погодя Ярослав мягко отодвинул брата, всё ещё льнущего к нему, и спросил:

– А чего ты здесь? Тебя же отец отправил княжить в Волынь.

– А тебя тогда же – в Залесье, – логично ответил брат. – Батюшка всех нас, старших своих сыновей, к себе нынче вызвал.

Ярослав изо всех сил постарался не рассмеяться на это «нас, старших», прозвучавшее от застенчивого, ласкового, большеглазого мальчонки. Честно говоря, он больше похож на девчушку, переодетую в отрока, чем на самого отрока. И дело было не в возрасте – Ярослав хорошо помнил себя в его годы, да и многие дружинные отроки в Ростове выглядели воинами по сравнению с князем Всеволодом. Он просто вёл себя по-девчачьи. Ярослав сердито подумал, что его дядька, воевода Рокош, мышей-то не ловит.

Потом до него дошло, что именно ему сказал малой.

– Так здесь и остальные наши братья?

– Да. Я видел уже и Вышеслава, и Святополка. Мстислава ждём.

– А Изяслав что?

– Его не ждут. За ним отец и не посылал.

Ярослав кивнул. Да, Изяслав тогда обнажил меч против Владимира, и тот за это не только отослал его в Полоцк, но и исключил из числа тех, кто имеет право на киевский стол.

– Про него с матушкой что-то слыхал?

– Изяслав отстраивает Полоцк. На ляхов ходил. Сын у него родился, и девчонка потом. А матушка… матушка инокиней Анастасией стала. Изяслав-то ей монастырь выстроил.

– Ну да. А ещё что-то знаешь? – нетерпеливо спросил Ярослав; про это он и сам слышал.

Малой наморщил лоб.

– А, сюда девчонок наших привезли. После того как матушка затворилась, батюшка велел их к нему.

– И где они сейчас?

– В Предславине, там же, где мы раньше и жили.

Это действительно была новость, и Ярослав сделал себе зарок съездить туда, повидать сестёр.

– А ты сам как?

Оживившись, брат принялся рассказывать о городке Владимире, в котором он княжил. Судя по его словам, его и за пределы города редко вывозили. Когда он сказал «у меня есть меч, с которым я играю», Ярослав бросил злой взгляд в сторону Рокоша, но промолчал.

К крыльцу подошёл посыльный со словами, что Владимир ждёт к себе сына своего Ярослава вместе с Будоем.

– А я уже виделся с батюшкой, – похвастался Всеволод.

– И что он тебе говорил? – не удержался от вопроса Ярослав, хоть и знал, что задерживаться нельзя.

– Не помню, – признался тот. – Он всё с дядькой моим беседовал. Сердился чего-то.

– Хорошо, коли так, – проворчал Ярослав и наконец ушёл звать Будоя.

Их привели к открытой столовой Владимира, рядом с его хоромами: место с невысоким помостом и навесом, украшенным резной свисающей бахромой, над столом, за которым могли спокойно поместиться десятка три человек. С одного торца сидел Владимир в специально сделанном для него кресле. На нём он мог держать прямо свою левую ногу и уложить особым образом на подлокотник правую руку. Ни перевязок, ни тем более пятен крови на нём видно не было, да и сам он выглядел бодро, если не считать сильно поседевшей головы. На роскошной алой скатерти рядом с ним стояли блюдечки с орехами, лесными ягодами, какими-то маленькими лепёшками и здоровенный серебряный кубок, наверное, привезённый из самого Царьграда. С другой стороны стола скучал его дядька Добрыня, который в дальнейшем не слишком прислушивался к разговору и даже время от времени куда-то уходил.

– Всё ещё хромаешь? Ну здравствуй, сын. И ты тоже, Будой.

Голос отца не изменился, такой же негромко-пронзительный, способный в любой момент взлететь в крик. Без предисловий Владимир начал расспрашивать обо всех ростовских делах. Ярослав заметил, что тот, не зная, к кому из них с Будоем обращаться, сначала смотрел как-то между ними. После того как Ярослав сам начал бойко отчитываться, отец довольно кивнул и перевёл внимание на него одного.

Владимир чуть задумчиво кивал, когда Ярослав отвечал по поводу сбора дани. Одобрительно поднял брови, когда речь зашла о строительстве городищ. Поморщился, как от попавшей в чашу с питьём мухи, когда узнал, сколько у них гридней.

– Мало. Очень мало! – бросил он.

Ярослав обиделся и похвастался, что и врагов они откидывают, и разбойников бьют.