Меч до Киева доведёт. Сага о Ярославе

– Что ты заладила, «Господи» да «Боже», – передразнил он её и вздохнул.

– Я всей своей жизнью служу ему, – широко раскрыла она свои очи.

От этого её движения Владимир почувствовал, что у него закружилась голова, и он встал, позволяя расстёгнутому уже кафтану упасть с плеч. Переступая через него, с мягкой убедительностью и низким голосом он заговорил:

– Жена должна прежде служить мужу. А муж уж будет служить Богу. И никому не ведомо, кто ему больше послужит.

Анна опять поднялась и послушно пошла к их ложу.

Следующие дни Владимир был очень занят. Он часто ходил к Почайне, с удовлетворением и даже гордостью наблюдая, как волнами идут горожане, и старые, и малые, и богатые, и бедные. Желающих креститься оказалось так много, что Анастас позвал своих помощников; поначалу они ещё разнообразили имена, но потом, чтобы избежать путаницы, крестили всех одинаково – мужчин Иаковом, женщин Мариею. Владимир решал, где ставить новую церковь, чтобы как в Царьграде блестела и звонила, пусть и поменьше размерами, и на какую смету рассчитывать греку-строителю. Он спорил с Анастасом, из чьих детей брать в школу, где будут учить служителей новой церкви и будущих, ещё даже не заложенных, – детей боярских да купеческих или всех, кто покажет ум и проявит желание. Он попросил Добрыню отправить кого-то из своих людей пройтись по купцам, есть ли у тех царьградские благовония, а если нет, то пусть поскорее привезут ему оттуда, самых лучших. Он сходил посмотреть, как сажали в седло сына, давали ему в руки меч и срезали прядь волос.

Обряд закончился, отрока сняли с коня. Тот стоял, горделиво-недоверчиво оглядываясь, то загораясь радостью, то уходя в какие-то свои мысли. Заметив отца, Ярослав пошёл к нему. Но тут Владимир сам двинулся ему навстречу, чтобы избавить себя от раздражения видеть, как хромает его сын. Подойдя к нему, он потрепал его по вихрам и сказал, что им надо поговорить. Кивнул клокочущему восторгом Будою, и они втроём уселись в тенёчке.

Владимир начал с того, что им придётся поторопиться с дорогой в Ростов, дабы успеть до осенней распутицы. Потом принялся подробно рассказывать, в чём будут заключаться обязанности ростовского князя, при этом чаще обращаясь не к самому князю, а к его дядьке. Перво-наперво собирать дань, обращать в серебро и две трети отправлять ему сюда. Далее, князь должен оборонять удел свой от врагов. Да, до Залесья почти не добегают печенеги, зато там шалят вятичи, да и свои разбойнички могут крови попить честным людям, от чего те меньше платят дани. Третье, что тоже важно, – вести княжий суд тогда, когда участники спора не могут разойтись сами и им нужен равноудалённый от них судия, и когда община не может обеспечить им беспристрастность.

– Ну и вообще присматривать за ними надо, – недобро улыбался Владимир. – Так-то люд сам собой управляется. Но за ними нужен глаз. Особенно за теми, кто имеет силу на вече. Найди таких и сделай их своей опорой, следя, чтобы они не сговаривались промеж собой, но враждовали.

Владимир говорил о том, что нужно крестить и ростовскую землю; что сначала в Ростове, а потом и в других городках князю следует ставить церкви. Что самому князю нужно будет продолжать своё обучение как военному делу, так и грамоте.

Новоиспечённый князь, мальчик восьми лет, недовольно спросил:

– А что, разве самое главное дело князя – не сражаться?

– Сражаются дружинники, сын. На долю же князя приходятся думы и особый труд: даже когда он идёт в поход, он заботится о том, чтобы собрать достаточно людей, оружия и коней, чтобы хватило мяса людям и овса коням, чтобы дойти до нужного места, никого не потеряв в дороге, чтобы правильно выставить полки. И после всех этих трудов лишь немного яростной схватки самой битвы.

– А ведь точно, – впервые заговорил Будой; до этого он только кивал да изредка переспрашивал. – Вроде бы ж и знал это, а уразумел только сейчас.

Владимир, наклоня голову, посмотрел на него. Потом, когда они уже расходились, он склонился к сыну и негромко сказал ему:

– И да, я надеюсь, что ты будешь умнее, чем твой дядька. Слушай его, он куда опытнее, чем ты, но решения принимай сам. Хорошенько прежде подумав, со всех возможных сторон.

И, ещё раз потрепав его вихры, он ушёл.

Глава вторая

Если вы никогда во время путешествия не слышали от спутников «Отсюда начинается твоя земля», а потом не шли день, два, три, а вокруг всё лежала, раскинувшись во все стороны, ваша земля, с её лесами, рощами, реками и озёрами, что вы знаете о жизни? Обширна ты, Залесская земля, и Ярослав во все глаза всматривался во всё, мимо чего они проходили, оглядывал, оценивал, запоминал. Людей встречалось мало, а селищ ещё меньше. Жители этих мест, невысокие, коренастые, настороженные, старались не попадаться им на глаза.

– Помнят ещё, как наши ловили их и продавали на итильских базарах, – говорил глава их отряда Волерегред, который не раз ходил этим путём. – Не забыли.

Проезжая один раз мимо буйных зарослей ольхи, Ярослав увидел в них такое же заросшее, косматое, прорезанное глубокими морщинами лицо не старого мужчины. Несколько мгновений они прямо смотрели в глаза друг другу; когда же Ярослав потянул руку к Волерегреду, чтобы привлечь и его внимание, леший тут же исчез.

– Вот поэтому я и говорю не снимать шлем, – буркнул тот. – Хотя они и в глаз стрелой могут попасть.

Изредка попадались селения, где можно было поближе познакомиться с местными, не убегающими от одного их вида. На вид более дородные и кряжистые, чем лесные, они оказывались неразговорчивыми, прижимистыми, упрямыми.

Но вот, наконец, и Ростов – городище с рассыпанным вокруг него посадом. Зубастый частокол, поднимающиеся над стенами пристройки с узкими оконцами. Избы посада похожи на громадные птичьи гнёзда, с таким же тщанием сплетённые из брёвен различной ширины, длины и степени ровности. Долго перекрикивались с парой воинов на стенах, объясняя, кто к ним приехал. Наконец им открыли ворота. Городище неожиданно оказалось почти пустым. На них сбежалась зырить челядь, да за теми гриднями ковылял третий, покалеченный. Один из холопов бросился куда-то; вскоре во двор въехал статный, высокий воин, скуластыми чертами вдруг схожий на местных мерян. Рядом с ним трусило несколько молодых всадников.

– Я – ростовский наместник Одолют, – представился он.

– Ростовский князь Ярослав Владимирович и я, его дядька Будой, – выступил вперёд торжественный боярин. – А где все?

Одолют посмотрел на насупившегося отрока с княжеским поясом, на котором видел длинный нож вместо ещё недоступного по размеру меча; оглядел сердитого вида дядьку, в сени которого стоял князь, и заговорил, смотря в глаза отроку.

– В поле. Учатся. Трое ушли по Саре, должны к вечеру вернуться.

Ярослав заморгал; он почему-то не таким представлял себе местного наместника. Он решил отойти в сторону, пройтись, что ли, осмотреться. Во дворе то тут, то там стояли группки работников или холопов. От одной из них до него донёсся тихий голос: «Глянь, хромает». Он расправил плечи, не по возрасту широкие, упёр ладонь в пояс, на котором висел короткий меч. Сработало. Как же ему раньше не хватало пояса с мечом!.. Он шёл мимо бревенчатых зданий разной величины и сложности: вот конюшня; вот дровяной сарай, неинтересно; вот, видимо, баня; вот ещё какой-то сарай, ворота заперты на замок. Оружие и снаряжение, что ли, там хранят? Или собранную дань? Далее шёл ряд жилых хором, тоже разного размера. Всё выглядело добротно, хотя и не ново.

– А что вы здесь держите? – кивнув в сторону непонятного сарая, спросил Ярослав не спеша шедшего за ним наместника.

– Меха, дёготь, воск, мёд – пока не отправим на торг.

– А где этот торг?

– Далеко, вниз по Волге. У булгар.

Ярославу вдруг показалось тесно в городище. Выйдя за ворота, он спустился по деревянному настилу к озеру – впрочем, по сравнению с киевскими спусками это был не спуск, а ровная дорожка в несколько шагов. Настил прошёл над илистым берегом и закончился лодочным причалом.

– А что там? – спросил Ярослав, указав рукой на тонкую длинную нить какой-то суши с той стороны озера.

– Там Ростов.

Опешивший Ярослав поднял глаза на Одолюта. Тот пожал плечами – мол, как можно не понимать таких простых вещей, – но всё же стал объяснять.

– Здесь тоже Ростов. Там старое городище, местные его поставили задолго до того, как мы сюда пришли за данью. Княжья дружина сначала поселилась там, но лет сорок назад, говорят, что-то не поделили местные и наши, и мы перешли сюда. Когда хотят уточнить, какой именно Ростов, иногда добавляют «старый» или «новый». Хотя местные то городище чаще зовут просто Сарским.

С неба стало накрапывать. Ярослав хотел не обращать на это внимания, но наместник сказал:

– Дождь. Идём, князь, под крышу. Это надолго.

В том, как он произнёс «князь», Ярославу почуялось что-то снисходительное. Отрок глянул на по-мужски ладную фигуру наместника, на его спокойное, ровно очерченное лицо, вспомнил, как тот нарочно ходил рядом с ним, чтобы отвечать на его вопросы – и решил пока не сердиться.

– А что случилось с тем, который теперь… – Ярослав на мгновение замялся, не зная, что выбрать, «который теперь хромает» или «который теперь не воин», и выбрал-таки последнее.

– А на медведя решил сходить, – хмыкнул Одолют. – Кто завалит медведя, того все очень уважают. Теперь по лесу бродит медведь, которого уважают собратья за то, то он завалил гридня.

– Но он же живой?

– Да разве это жизнь? Ни на коня сесть, ни девку обнять.

Ярослав замолчал, обдумывая услышанное. Когда они вернулись во двор, там оказалось уже людно. По лужам шлёпали отроки и гридни, рассёдлывали лошадей, смеялись и беззлобно переругивались. Потом отроки схватили под уздцы боевых коней, по двое-трое на брата, и отправились чистить тех к озеру, не обращая внимания на зарядивший холодный осенний дождь. Остальные же поднимались в хоромы. Гости вошли вместе с ними.

Одолют показал им столовую, где можно было дождаться скорого обеда. Это была длинная комната с рядом узких окошек под потолком, через которые скорее просто показывались сизые тучи снаружи, нежели освещалось помещение. Сюда постепенно начали забегать освободившиеся отроки. Они рассаживались по местам, задорно зыркая на князя и его личную дружину. Кто-то из них выглядел старше Ярослава, кто-то моложе, но, в общем и целом, это были его сверстники. А со сверстниками у него до сих пор не особо задавалось: и потому, что сам он был княжичем, а большинство из соседских мальцов в Изяславле – сыновьями простого люда; и потому, что он рос калекой, а они – беспечно здоровыми.

– Ты князь? – подскочил к нему отрок, судя по уверенному виду, старшой у них, и смерил его с ног до головы испытующим взглядом.

Ярослав привычно распрямил плечи и уставил правую ладонь в пояс:

– Князь.

– А-а, – протянул тот, с всё тем же огоньком любопытства в глазах, и улыбнулся. – А меня Зыкою кличут.

– А я Ярослав Владимирович, – представился князь, приняв данный поворот разговора со смесью облегчения и разочарования.

В комнату стали вносить горшки с едой. Зыка скакнул на своё место и одним ловким движением уселся на лавку. К Ярославу подошёл Одолют и пригласил его к столу на возвышении. Его место – посередине стола, лицом ко всем остальным присутствующим, княжеское место. «Но я ведь и вправду князь?» – мысленно напомнил себе Ярослав, постаравшись принять величаво-спокойный вид. Справа от него сел Одолют, слева – Будой. Двое бояр, Слетен и Мальфред, заняли самые почётные места в левом и правом ряду столов, лицом друг к другу.

Когда все расселись и наступила относительная тишина, Одолют объявил присутствующим, что они и так уже знали: к ним приехал из стольного города Киева князь Ярослав Владимирович со своею дружиной и холопами. В скором времени вся ростовская дружина принесёт ему присягу о верной службе. Бояре и гридни весело пошумели, Одолют сел, начался обед.

– А кто это с тобой приехал? – спросил Одолют Ярослава, указывая взглядом на бородача южного вида.

– Это поп Илия. Его отец сюда послал, крестить ростовскую землю.

– А зачем?

Ярослав задумался:

– Не знаю. Но отцу виднее.

– Грек?

– Да. Из Корсуни.

Наместник встал и прошёл к нему. Ярослав видел, как он о чём-то с ним говорит, как прикладывает ладонь к груди и слегка наклоняется в его сторону. Грек закивал и пересел за княжий стол, напротив вернувшегося с ним Одолюта.

Ярослав заметил, что Одолют слегка озадачен видом и повадками Илии; он и сам тоже немало дивился этому, пока за время совместного пути не смирился уже с его какой-то бабьей добротой, с его искренней охотой в любой момент помочь или приободрить. Илия любил ласково беседовать с подлетавшими к ним пичугами, а однажды на привале всерьёз строго отчитал гадюку.

– Так, говорят, – кивнул Одолют в сторону Ярослава, – Владимир желает окрестить нас всех?

– Да, воин, – живо закивал Илия, бросив радостный взгляд на князя-отрока, – слава Богу, святое крещение!..

Илия, долговязый и нескладный, сидел перед ними не то что бы ссутулившись, но его постоянная готовность закивать собеседнику или как-то иначе согласиться с ним уже впечаталась в его шею и плечи. Однако, при всём своём деятельном дружелюбии, Илия, неплохо понимая славянскую речь, упрямо болтал только на своём родном эллинском. Это порой утомляло Ярослава, поскольку именно ему приходилось толмачить всем желающим, что сейчас сказал им этот грек.

– Ну, дружина-то выполнит волю князя-батюшки, а насчёт остальных я не уверен.

– Ничего, ничего, слово Божье-то во все уши входит! Последние времена настают, как не торопиться-то?

Одолют необидно засмеялся, и они принялись спорить и выяснять. Илия действительно торопился объяснить: то возвышал голос, то певучим басом выделял цитаты из своего писания; Одолют же больше слушал, иногда подшучивал, не зло, как казалось Ярославу, но под конец разговора всё же поверг собеседника наземь, ехидно поинтересовавшись, как тот собирается вкладывать в уши, если не говорит по-славянски.

– Ну и что? – Илия несколько опешил. – У нас все понимают эллиники́.

– А у нас не все. Точнее, почти никто.

– Ну ты же, воин, меня понимаешь?

– Понимаю, – хохотнул тот, – потому что он мне толмачит, не заметил, что ли?

Илия удивлённо посмотрел на действительно что-то бормотавшего Ярослава и ушёл в какие-то свои мысли.

Вечером, когда все уже готовились ко сну, Ярослав вспомнил вопрос Одолюта и спросил у Будоя, зачем отец решил крестить все свои земли.

– А чтобы сравняться с Царьградом.

– В чём сравняться?

– Во власти и могуществе, в чём же ещё.

Ярослав не особо уразумел. Судя по объяснениям матушки, христианская вера была о взаимоотношениях человека с Богом по имени Христос, Спаситель. Грехи ещё человеческие, или как оно там. Ни о какой власти матушка не говорила. Да и Илия всю дорогу в основном о любви и милосердии глаголил.

– А как отцу можно стать могущественнее от того, что ты у него крестился?

– Как, как… Смотри же: вот кто все подданные Царьграда? Христиане. И теперь если меня крестить, и остальных тоже, то у нас будет так же, как и там. Вот тебе и могущество! – с гордостью Будой закончил своё доказательство.

Ярослав погладил тугой, плотный мех медвежьей шкуры, которую ему дали укрываться, потом набросил на плечи кафтан и пошёл на выход. Босиком прошлёпал по мокрому двору – грека поселили в другие хоромы – и дошлёпал до его покоев.

– Чего тебе, отрок? – как всегда радостно улыбнулся ему Илия.

– А зачем люди крестятся?

– Ради спасения. Ради спасения от геенны огненной и ради жизни вечной с Христом.

Значит, он тогда правильно понял, о чём христианство. Ярослав уточнил свой вопрос:

– А зачем мой отец решил крестить и Киев, и тутошних людей?

– Ради их спасения, конечно.

– То есть чтобы… чтобы мой дядька не попал в эту самую огненную?

– Да! – не менее уверенно и гордо, чем только что Будой, впечатал Илия. – Чтобы была ему жизнь вечная. И всем остальным тоже.

Ярослав снова вышел на двор. Увидел в просвете туч полукруг луны. Остановился, вгляделся в её холодный, но притягательно яркий свет. Вспомнил отца и ту требовательную силу, которая явно от него исходила. И решил для себя, что всё-таки прав-то дядька.

* * *

Уезжавшие на Сару не вернулись в тот день вечером; их чёлн пристал к ростовскому причалу только утром. Гридни поздоровались с вышедшим встретить их Одолютом. Пока двое вытаскивали привезённый скарб, третий, длиннорукий, нескладный и смешливый, откликающийся на имя Деревень, подошёл к нему доложиться о поездке и о выполненных поручениях. Утро после вчерашнего дождя стояло ясное и промозглое; вся прежняя роскошь цвета вокруг, от золота до багрянца, бурела и грозила первой же по-настоящему холодной ночью обвалиться на землю.

– Ну что, разузнали?

– А то! Все, кого спрашивали, говорят, что волхвы опять заволновались. Всё как обычно: мол, сведут леса, вырубят священные рощи, и мир закончится. А один из них, на Синь-Камне, кричал людям, что из Киева грядёт великая беда. Беда-беда.

– Из Киева? – нахмурившись, переспросил Одолют. – Вчера к нам доехал сын Владимира, которого тот послал княжить у нас. Эти лешие что, против княжеской власти теперь баламутят?

– Правду бают, что он отрок, да ещё хромой?

– Правду.

– Да кто ж его тогда слушать-то будет? – засмеялся Деревень. – Вот засада так засада.

– Ты и будешь, – негромко отрезал Одолют и принялся расспрашивать его о других делах поездки.

Одолют происходил из северных воинов. Отец, боярин Святослава Одорег, рассказывал, что их род восходит к тем русам, которые самыми первыми прошли от Волги к Ростовскому озеру и обложили местных мерян данью. С тех пор они исправно служат Рюриковичам: смотрят за порядком на этой земле, собирают дань и условленную её часть отправляют своим князьям, сначала было в Новгород, а теперь в Киев. В жёны себе брали дочерей у местных и довольно быстро подзабыли и шведский язык, и шведских богов, но крепко сохраняли воинские обычаи неистовых норманнов. Мать Одолюта происходила из торгового рода, который возводил себя к Тяшерею, древнему великому вождю. В их семье было принято проводить обряд посвящения в род над подрастающими сыновьями, и она уговорила мужа провести его над Одолютом. Как оказалось, приобщение к роду Тяшереивечей ничего от Одолюта не потребовало, даже наоборот – его тамошние дядья помогали ему в случае нужды и практически ничего не просили взамен. В результате он привык обращаться к ним за советом, и даже когда дядья умерли, эту приятную обязанность взяли на себя их сыновья и внуки. Хотя, впрочем, те уже иногда что-то просили для себя, но в меру, не напрягая его излишними желаниями.

Отец в своё время втолковывал ему, что восстания подопечного населения начинаются с недовольных разговоров на торгах или капищах. Помня это, Одолют всегда был внимателен к тому, о чём начинают шептаться в старом Ростове. Привезённые же нынче новости отличались от прежних. Толки о гибели мира из-за вырубок лесов привычны – он знал, что тут нужно предпринять. Здесь же заговорили о Киеве, а значит, о княжеской власти, и такое случилось впервые.

Он решил съездить в старый Ростов. Захотелось посоветоваться с Рякшей, с купцом из своей мерянской родни, с которым он особенно ладил.

Когда Одолют собрался в дорогу и уже шёл к причалу, под ноги попался князь; слово за слово, и вот уже тот, радостный, садится с ним в чёлн. Что ж, пусть посмотрит на главный город земли, доставшейся ему в удел.

– А далеко нам ехать?

– Нет, пару часов пути. До вечера управимся.

– А рыбы здесь много водится?

– Достаточно.

– А старый Ростов большой?

– Меньше Киева.

– Ну это само собой…

Одолют внимательно приглядывался к отроку, к тому, как он себя ведёт, какие вопросы задаёт. Вчера он намётанным взглядом человека, который из многих юнцов сделал бойцов, определил, что из Ярослава, если отложить в сторону его хромоту, вполне может получиться неплохой воин. Сегодня же Одолюту хотелось разобраться с тем, какой из того может выйти князь. Вроде отрок смышлён, импульсивен, самолюбив. Узнав о намерении Владимира отправить к ним одного из своих сыновей, наместник встревожился, что придётся отдавать бразды правления: слишком много усилий за все эти годы было потрачено им на эту землю. Он, потомок северных бродяг, прикипел к ней, научился находить общий язык с ростовской чадью. Намерение же Владимира грозило разрушить выстроенное им. С одной стороны, его несколько успокоил возраст выделенного им князя – вполне можно было рассчитывать управлять им, делая вид, что подчиняешься. С другой стороны, к отроку прилагался дядька из киевских бояр. Будой сразу не понравился Одолюту. Неглупый, упрямый, преданный своему воспитаннику – от него вполне можно было ждать неприятностей.

Чёлн пересёк озеро по диагонали, вошёл в русло Сары. Вскоре показался город, запертый с трёх сторон в излучине реки и выплёскивавшийся на другой её берег полями да огородами. Внутренняя сторона излучины, как частый гребень, истыкана причалами. Повсюду сновали или стояли привязанными деревянные челны и одноместные лодки-берестянки. Поднявшись на твёрдый настил, Одолют приказал одному из гридней остаться здесь, а второму показать князю торг (у князя загорелись глаза), и пошёл во двор Рякши.

Хозяин, как выяснилось, куда-то вышел, и, пока холоп ходил за ним, Одолют, отказавшись войти в дом, уселся на завалинке, погреться напоследок перед зимой на ещё тёплом солнышке.

А вот и Рякша, с руками-окороками, которыми он, как обычно, ласково поддерживает брюхо – выпирающий во все стороны знак своего достатка и благополучия.

– Здраве будь, Одолют.

– И тебе не хворать.

Рякша, кряхтя, присел рядом с ним, и они принялись расспрашивать друг друга о здоровье, о домашних, о вещих снах и слухах из дальних земель. Начинать сразу с дел считалось невежливым.

– Отобедаешь со мной? – спросил наконец хозяин.

Одолют кивнул – за едой можно и к делу перейти. Обед оказался уже накрыт, во дворе же, под раскидистой липой, которую хозяин всячески отказывался срубить, несмотря на привычную для старого Ростова тесноту усадеб.

За репой со свининой Одолют сказал, что пришёл за советом. Владимир, мол, прислал своего сына к ним, княжить. И всё-то ничего, да мал-то князь, а в придачу ещё и хром. Что можно сделать, чтобы местные и не подумали пойти в отказ повиноваться и платить дань такому князю?

– Да, это, конечно, Владимир киевский придумал, – сказал Рякша и покачал головой. – Вот уж беда тебе. Оно, конечно, можно силой всё порешать, но ты же вроде кнутом не хочешь пока, раз ко мне пришёл?

– Верно, не хотелось бы.

– Ну, раз кнут пока не годится, можно попробовать пряником. Если от имени твоего князя пойдёт какая льгота податному люду, тут-то он им и глянется.

Намёк прозвучал прозрачный. Вот уже который год ростовская чадь просила уменьшить дань бобровыми шкурами: мол, леса сводятся и зверь уходит всё дальше на север.

– Пряник – вещь хорошая, – сказал Одолют. – Подумаю, какой можно.

– Подумай, подумай. Многим было бы обидно больному дитю кланяться.

– Знаю я, знаю.

Рякша согласно покивал и вздохнул, переходя к своей части разговора.

– Да, вот ещё. Ты как-то говорил, что с моего младшего может хороший воин получиться… Я согласен. Пусть идёт к вам, в ваши воины.

– Это ты о Сахоме? – оживился Одолют. – Да, дело доброе. Не хочет, говоришь, отцовским путём? Ну что ж, привози его, пусть вместе с князем учится с коня копьём бить. Они как раз одногодки. Князь сейчас Ростов оглядывает, хозяйственный отрок.

– Ты его сюда привёз? А покажи, глянуть хочу.

– Нет, – отрезал Одолют. – Сам приедешь, через недельку. Как положено. Подарки привезёшь. Ну и Сахому заодно. Втолкуй ему, чтобы князю хорошо служил.

Рякша вздохнул. Одолют знал, что тому желание сына не нравилось, блажью его считал, но всё же малой-то батю уговорил.

Неспешной дорогой домой наместник решил расспросить Ярослава, что того поразило больше всего в городе.

– Шумящие бронзовые подвески на женщинах, – засмеялся он. – И то, что женщины сами выплавляют себе эти украшения.

– Обереги, – поморщился Одолют. – Не украшения, а обереги. Но то глупости. Что из серьёзного там показалось важным?

Ярослав задумался, пытаясь понять, что же он от него хочет.

– Торжище, – вроде догадался он. – В Киеве оно, конечно, куда больше, но многого, чем здесь торгуют, я там никогда не видел.

– Да, это одно из сердец не только города, но и всей земли вокруг. Его сразу видно. Но есть ещё одно: капище, священное место народа.

– Я видел и его.

– Не впечатлило? – улыбнулся Одолют.

– Не-а.

– А ведь это сердце поважнее, чем торжище.

– В Ростове так?