Дорофея Оммад: дщерь научного атеизма

Шёл тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год. Империя Марфы Ильиничны цвела пышным, румяным цветом, пуская корни в засыпающую советскую столицу. И в этом году, на исходе лета, хозяйка впервые покинула своё подземелье на несколько дней. Ей требовалось закрепить новые связи в высоких кабинетах, где номенклатура уже предчувствовала скорые перемены и нуждалась в надёжных поставщиках удовольствий.

С её отъездом тяжёлый, золотой купол её воли, накрывавший мраморный зал, неуловимо истончился. Управление перешло к бабе Паше. Но старуха, привыкшая быть лишь тенью своей госпожи, не выдержала тяжести власти. Её костлявые плечи опустились, движения замедлились.

Именно её старческая усталость запустила механизм необратимого.

Два вечера подряд Белла сидела в кабинете хозяйки, сверяя бухгалтерские фолианты. Кабинет источал дух тиснёной кожи и сандала, а старинные абажуры ароматизировали пространство теплом нагретого стекла. Баба Паша, утомлённая надзором за печами, забыла принести эмалированный бидончик с вечерним настоем.

Два дня без химического поводка. Два дня без сладкой, густой летаргии.

Пробуждение не было внезапным. Оно напоминало весенний ледоход на глубокой, тёмной реке. Сначала Белла почувствовала странную, звенящую ясность в затылке. Туман, смягчавший острые углы реальности, начал медленно рассеиваться. А затем из-под тающего льда амнезии стали всплывать обломки её прежнего разума.

Это не были воспоминания о себе. К ней не вернулось имя или лицо отца. К ней вернулся метод. К ней вернулось критическое мышление — тот самый безжалостный скальпель научного атеизма, которым она когда-то препарировала души.

Она сидела над коленкоровой книгой учёта, и в её проясняющейся голове, словно радиопомехи, начали звучать чужие, давно забытые голоса. Фразы всплывали из небытия, цепляясь одна за другую.

«Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях...» — строго чеканил сухой мужской голос, эхом отдаваясь в висках.

Белла смотрела на цифры. Материя. Мука, сахар, масло. Всё это имело вес, цену и происхождение. Всё подчинялось закону сохранения энергии.

И тут её взгляд снова упал на ту самую обособленную страницу.

«Мясо высшей категории».

Приход: 72 кг. Поставщик: — прочерк. Цена: — прочерк.

Раньше её усыплённый разум покорно скользил мимо этой пустоты. Но теперь включилась диалектика. Уравнение не сходилось.

«Ex nihilo nihil fit», — вдруг прошептали её собственные губы латинскую максиму. Ничто не возникает из ничего.

Затем, словно в насмешку над материализмом, в её сознании всплыл ответный тезис. Тот самый, который она когда-то с таким жаром опровергала с кафедры. Фома Аквинский. Второе доказательство бытия Божия — доказательство от производящей причины.

Она не помнила, кто такой Аквинат, но текст звучал в её голове с кристальной чистотой: «Невозможно, чтобы нечто было производящей причиной самого себя, ибо тогда оно предшествовало бы самому себе, что нелепо. Следовательно, необходимо допустить Первопричину...»

Белла провела тонкими пальцами по пустой графе «Поставщик». Если у этого мяса нет поставщика, значит, оно является причиной самого себя? Значит, оно — чудо?

Но её воскресший разум отрицал чудеса. Чудес не бывает, есть лишь неполнота данных. У всякого следствия есть причина, у каждого куска плоти есть цена и источник. В этой пустой графе крылась не мистика, а системная ошибка. И эта ошибка нарушала идеальную каллиграфию её мира, оскорбляла её эстетическое и интеллектуальное чувство. Ей стало физически необходимо восстановить баланс. Заполнить пустоту. Классифицировать неизвестное.

На третий день отсутствия Марфы Ильиничны случилось то, что должно было случиться в мире, где ослаб контроль.

Белла стояла в центре мраморного зала у стального стола, занимаясь своим медитативным ремеслом. Она вымешивала тесто для слоёных трубочек. Пространство источало аромат сладкой сдобы и корицы. Её руки совершали привычный, ритуальный танец, но ум был холоден и прозрачен, как гранёный хрусталь.

К ней неслышно подошёл Ваня — один из рослых, грузных парней с синдромом Дауна. У него было открытое, светлое лицо человека, не знающего зла. Ваня и ещё несколько «блаженных» были единственными, кому Марфа доверяла забирать сырьё из огромного промышленного рефрижератора в конце коридора.

Обычно ключи после утренней отгрузки возвращались лично в руки бабе Паше. Но старуха сейчас дремала у остывшей печи, уронив голову на грудь.

Ваня остановился перед Беллой. В его простой, незамутнённой вселенной иерархия читалась интуитивно. В отсутствие Марфы именно эта женщина, источавшая дух абсолютного спокойствия, с высокой осанкой и беличьим хвостом на белоснежном колпаке, казалась ему воплощением закона.

Он протянул свою крупную, мягкую ладонь. На ней лежала тяжёлая связка. Длинный, сложный ключ из воронёной стали тускло блеснул в свете люстр.

— Ваня принёс, — простодушно улыбнулся парень. Он положил связку прямо на край припудренного мукой стола и, чувствуя выполненный долг, вперевалку пошёл к станции нарезки овощей.

Белла замерла. Тесто под её руками продолжало медленно дышать, но сама она превратилась в соляной столб.

Она смотрела на ключ. Металл, казалось, источал ледяной дух скрытой за ним тайны. Это был ключ от хранилища первопричины.

В ней не было ни страха, ни трепета перед запретным. Только неумолимая, железная логика исследователя, перед которым внезапно распахнулась дверь в лабораторию. Если книга учёта молчит, то эмпирический опыт должен дать ответ. Чтобы правильно занести в колонки цифры, бухгалтер должен произвести инвентаризацию.

Это было так просто и так логично.

Белла медленно отряхнула длинные, аристократичные пальцы от белой мучной пыли. Она взяла связку со стола. Ключ обжёг кожу своей тяжестью.

Не оглядываясь на спящую бабу Пашу, не меняя ритма шагов, она вышла из-под хрустальных люстр в полумрак технического коридора. Она шла туда не как героиня, идущая навстречу судьбе, а как строгий ревизор, намеренный исправить ошибку в документах и посмотреть в лицо той самой «материи высшей категории».

Глава 20. Галерея теней и воскресение смыслов

Коридор, ведущий от светлого мраморного зала в техническое крыло подземелья, источал дух стылого камня и глубокого, векового забвения. Сюда не долетал ни звон серебряной посуды, ни мягкий голос хозяйки.

Здесь дореволюционная архитектура обнажала свой тяжёлый, мрачный остов. Это был глубокий цоколь. По левую руку тянулась анфилада огромных арочных окон, но они давно вросли в культурный слой Москвы. Асфальт поглотил их почти целиком, оставив лишь узкие стеклянные полумесяцы под самым потолком, забранные толстыми чугунными решётками. Сквозь эти бойницы в коридор скупо сочился мутный, пыльный свет столичного дня, смешиваясь с жёлтым свечением электрических канделябров на стенах, в которые были вкручены лампочки, имитирующие пламя свечей.

Марфа Ильинична не терпела пустоты даже в утилитарных зонах. Стены коридора были превращены в странную, сюрреалистическую галерею. В массивных золочёных рамах висели картины — искусные копии, а возможно, и украденные подлинники мастеров-передвижников, добытые на чёрных рынках распадающейся страны.

Белла шла по истёртому каменному полу. Ключ на стальном кольце оттягивал карман её белоснежного фартука. С каждым шагом её разум, избавленный от бархатного гипноза и химического дурмана, всё жаднее впитывал детали окружающего мира.

Она поравнялась с большим полотном, погружённым в полумрак, и внезапно остановилась. Воздух вокруг картины ароматизировал пространство запахом старого масляного лака и пыльной холстины.

Это было «Моление о чаше».

Белла смотрела на коленопреклонённую фигуру в Гефсиманском саду. Лицо человека, раздавленного предчувствием неминуемой, мучительной гибели. Капли кровавого пота на бледном лбу.

И вдруг в её голове, словно щёлкнул тумблер старого микрофона, раздался её собственный, надменный, металлически-ровный голос:

«Миф о Христе лишён исторической достоверности. Как убедительно доказал Джеймс Фрейзер в "Золотой ветви", евангельский нарратив — это лишь компиляция ближневосточных аграрных культов. Это классический архетип умирающего и воскресающего бога плодородия. Осирис, Таммуз, Адонис... Иисус — лишь литературная фикция, созданная для утешения угнетённых масс».

Она вспомнила эти формулировки до последней запятой. Это была её отточенная лекция. Её броня. Но почему-то сейчас, глядя в полные невыразимой, абсолютной тоски глаза нарисованного Христа, Белла не чувствовала интеллектуального триумфа. Осколки её академической гордыни разбивались о глухую, пульсирующую боль в груди.

Её накрыло внезапным осознанием: если это лишь фикция, лишь сказка о зерне, брошенном в землю, то почему одиночество этого Человека в саду так невыносимо, так физически отзывается в ней самой? Зачем она с такой яростью, с таким ожесточением воевала с тенью, которой, по её же словам, не существовало?

Она отвернулась, тяжело сглотнув, и сделала ещё несколько шагов вглубь коридора. Температура воздуха начала неумолимо падать. Белый накрахмаленный китель уже не спасал от колючего озноба.

Следующая рама в тусклом свете канделябра открыла ей образ Мадонны с младенцем.

Мягкий наклон головы. Бережные, тёплые руки, прижимающие к груди пухлое детское тельце. Золотой нимб, сливающийся с тёмным фоном.

И снова её мозг, вышколенный кафедрой научного атеизма, выдал автоматическую, сухую реплику:

«Биологический абсурд. Девственность после родов, virginitas post partum, противоречит законам физиологии высших млекопитающих. Партеногенез в человеческой популяции невозможен, следовательно, культ Богородицы — это лишь переработка культа Исиды и Гора...»

Но лекция оборвалась на полуслове.

Глядя на эти нежные, оберегающие руки матери, Белла посмотрела на свои собственные кисти. Длинные, ледяные, покрытые белой мучной пылью. Руки, которые умели создавать безупречную геометрическую форму слоёного теста, но никогда в жизни не держали ничего живого.

Волна такого концентрированного, древнего, животного горя ударила её изнутри, что Белла пошатнулась и прижалась плечом к сырой кирпичной кладке. В ней просыпалась Женщина. Та самая, которую она так долго, так методично убивала в себе. Та, которую она застегивала на все пуговицы, которую прятала под абсурдным панцирем из лифчика и дублёнки, которую превратила в бесплотный механизм мадам Пирожковой.

Она смотрела на младенца, прижатого к груди Мадонны, и в её пустом, выжженном чреве образовалась чёрная дыра невыплаканной тоски. Биология, которой она так кичилась, теперь мстила ей. Наука объясняла, как устроена клетка, но она не могла объяснить, почему отсутствие этой пухлой тяжести на руках делает жизнь абсолютно, тотально бессмысленной.

Чувства возвращались к ней не ручейками — они прорывали плотину. Критическое мышление, воскресшее первым, теперь пасовало перед сокрушительной мощью человеческой хрупкости. Она шла по коридору, и её трясло. Это был уже не холод подземелья — это был тремор души, просыпающейся после долгой, клинической смерти.

Свет канделябров становился всё реже. Воздух вокруг источал дух чистого, сурового мороза и озона. Изо рта Беллы вырвалось лёгкое, белое облачко пара.

В самом конце тоннеля, там, куда не доставал дневной свет из вросших в землю окон, воцарилась мёртвая тишина. Здесь не было картин. Здесь не было золочёных рам.

Перед ней выросла огромная, трёхметровая стальная дверь, обитая серой жестью и толстым слоем промышленного войлока. Она казалась входом в склеп. Вдоль её краёв вился тонкий узорчатый иней.

В центре двери тускло блестела замочная скважина — массивная, рассчитанная на тот самый длинный ключ, что лежал в её кармане.

Белла остановилась. Её сердце билось ровно, но в этом ритме пульсировала обречённость. Интеллект, эмоции, проснувшаяся женственность и логика аудитора сошлись в одной точке. По ту сторону этой двери скрывался ответ на её вопрос. Первопричина. Та самая «материя высшей категории», лишённая цены и поставщика.

Её ледяные, не дрогнувшие пальцы достали из кармана ключ и вставили его в скважину. Механизм клацнул с глухим, тяжёлым звуком, похожим на звук ружейного затвора.

Глава 21. Чертоги льда и сладкая анатомия ужаса

Тяжёлая дверь, обитая промышленным войлоком, поддалась с протяжным, морозным выдохом. Белла переступила порог, и её мгновенно поглотило царство абсолютного покоя.

Это не был утилитарный склад — это был сверкающий чертог зимы, храм, где время замерло, скованное нулевой температурой. Воздух здесь был настолько сухим и кристальным, что обжигал гортань, а каждый выдох превращался в облачко серебристой пыльцы. Люминесцентные лампы, скрытые за матовыми плафонами, заливали пространство ровным, белым, бестеневым светом. Иней, покрывавший металлические конструкции, искрился, словно россыпь мелких алмазов.

В этом ледяном безмолвии Белла чувствовала себя уверенно. В её руках покоилась коленкоровая учётная книга — её щит, её путеводитель по материальному миру. Она пришла сюда не как искательница тайн, а как бесстрастный аудитор, жрица точности, для которой не существует загадок, есть лишь неучтённый баланс.

Она шла вдоль бесконечных хромированных стеллажей, сверяя идеальную реальность с цифрами на бумаге. Её разум работал как безупречный хронометр.

Вот висят туши степных баранов, укрытые саваном изморози. Вот выстроились ровными рядами коробки с утками и кроликами. Чуть дальше, на верхних ярусах, покоилась благородная дичь — гирлянды перепелов и фазанов, чьё заледенелое оперение сохранило отголоски осенней бронзы. Белла пересчитала полутуши говядины, мерцающие карминным цветом сквозь лёд, и безошибочно нашла учтённую «жая» — конскую вырезку, чья тёмная, рубиновая плоть источала едва уловимый дух дикой степи, усмирённой холодом. Всё было на своих местах. Всё подчинялось закону и числу.

В самом сердце этого лабиринта, отделённая стеклянной перегородкой, находилась автономная морозильная камера. На её двери висела аккуратная эмалированная табличка с надписью, выведенной строгим шрифтом: «Мясо высшей категории».

Белла толкнула створку. В её сердце не было ни капли страха или дурных предчувствий. Логика диктовала лишь одно: инвентаризация должна быть завершена.

Внутри камеры царил идеальный порядок. На решётчатых полках лежали продолговатые куски плоти, бережно и плотно завёрнутые в несколько слоёв прозрачного целлофана. К каждому брикету была суровой ниткой привязана картонная бирка. Вес был выведен чёрной тушью: «3 кг 400 г», «4 кг 150 г».

Белла положила учётную книгу на свободный край полки. Её пальцы, не знающие дрожи, потянулись к ближайшему свёртку. Слюда целлофана сухо хрустнула под её руками. Она отвернула край плёнки, чтобы визуально оценить качество сырья.

Плоть была идеально освежёвана. На ней не осталось ни грамма кожи, ни единой случайной плёнки — только чистая, мышечная ткань, гладкая и поразительно светлая.

Сначала её мозг, воспринимающий мир через призму кулинарной геометрии, просто фиксировал форму. Это были длинные, крупные отрубы. Но затем в её сознании, уже разбуженном в коридоре с картинами, включился иной аналитический аппарат. Аппарат человека с высшим академическим образованием, досконально изучавшего анатомию и физиологию в курсах антропогенеза.

Взгляд её скользнул по изгибам мышц, считывая их крепление к кости. Перед ней лежало бедро. Мощное, развитое бедро. Но это была не говядина и не баранина. Она видела os femoris — бедренную кость с её характерными мыщелками. А рядом лежал другой кусок — массивная икроножная мышца, musculus gastrocnemius, мастерски отделённая от коленного сустава. Ступней не было.

Зрачки Беллы медленно расширились. Воздух в лёгких превратился в колючее стекло.

Это были человеческие бёдра и икры. Их здесь были десятки. Идеально разделанные, упакованные, промаркированные, они ждали своего часа, чтобы превратиться в начинку для лучших пирожков разрушающейся империи.

Ужас, который обрушился на неё, был столь колоссален, что психика не смогла бы его вместить, если бы не сработал иной, более древний триггер.

Даже сквозь глубокую заморозку эта обнажённая плоть источала аромат. Это был невероятно тонкий, ни на что не похожий, сладковатый, нежный дух. Дух, от которого во рту внезапно собралась слюна.

И этот сладкий, неповторимый дух ударил Беллу наотмашь, пробив последние заслоны забвения.

Она вдруг вспомнила всё.

Она вспомнила свой первый день в подземелье. Столик в углу, накрытый белоснежной скатертью. Глубокую фаянсовую тарелку. Густой, тёмный пар. И вкус того самого рагу, которым её кормила уродливая старуха с коричневыми бородавками. Тот экстаз, то животное блаженство, ради которого она готова была вылизать мраморные полы. Рагу ароматизировало её рецепторы именно этой сладостью.

Она ела это. Она кормила этим Москву.

Тошнота, густая и горячая, подступила к горлу, и в это же мгновение хрустальный купол её амнезии, возведённый гипнозом мадам Пирожковой, разлетелся вдребезги с оглушительным внутренним звоном.

Воспоминания хлынули в её расколотый разум ревущим потоком, сметая всё на своём пути. Она вспомнила не подвалы и не скитания по вокзалам. Она вспомнила начало.

Вспышка. Запах канифоли и школьного мела.

Вспышка. Зелёное сукно пюпитра. Она поправляет синий блокнот, выравнивая его до миллиметра.

Вспышка. Пыльный солнечный луч наискось режет балетный зал.

Вспышка. Высокий мальчик с тонкими ключицами и глазами, полными животного ужаса.

Вспышка. Её собственные руки, срывающие перламутровую пуговицу на вороте блузки. Её сбитое дыхание. Её шёпот, похожий на стон: «Я — твоя Ева».

И затем — тот самый звук, который разрушил её жизнь. Грохот захлопнувшейся дубовой двери, прокатившийся по залу, как судебный молоток. Металлический визг балетного станка. И зеркало. Огромное, тяжёлое зеркало, по которому побежала слепящая серебряная нить.

Белла стояла в морозильной камере, среди расчленённых человеческих тел, зажимая рот руками, чтобы не закричать, а в её ушах снова и снова билось и рушилось стекло балетного зала, осыпаясь на паркет сверкающим дождём.

Она вспомнила своё имя, и произнесла его вслух:

— Дорофея

Она вспомнила своего отца. Она вспомнила свою гордыню, свой стыд, своё падение и ту самую мысль, с которой отключилась её память: «Разбитое зеркало — это семь лет неудач».

Всё, что было между тем разбитым зеркалом и первой тарелкой рагу в подземелье Марфы, зияло чёрной, слепой дырой. Но ей и не нужно было помнить эту дыру. Она вспомнила главное: она была Дорофеей Оммад, доцентом кафедры научного атеизма. И теперь она, Дорофея, стояла в эпицентре абсолютного, физически осязаемого Зла.

Сладкий дух, источаемый мёрзлой плотью, смешался с ужасом её прозрения. Женщина в белоснежном кителе рухнула на колени прямо на ледяной пол морозилки, задыхаясь от слёз, рвотных позывов и безжалостного, ослепительного света возвращённого рассудка. Иллюзия была мертва.

Глава 22. Сорванная кожа и прыжок в реальность

Ужас, пригвоздивший её к ледяному полу морозильной камеры, не уничтожил её. Напротив, он сработал как дефибриллятор. Вслед за слезами и удушьем в Дорофею стремительно, безжалостно возвращался её холодный, аналитический рассудок. Диалектика выживания вытесняла панику.

Она поднялась на ноги, опираясь о хромированный стеллаж. Её взгляд упал на собственные руки. На длинных, бледных пальцах тяжело мерцали старинные кольца с рубинами и сапфирами — награды за её «победы» в социалистическом соревновании мадам Пирожковой. На шее лежала платиновая цепь.

В одно страшное, ослепительное мгновение к ней пришло понимание. Эти вещи не были куплены в ломбарде. У них был тот же источник, что и у плоти, аккуратно завёрнутой в целлофан. Марфа снимала это золото с ещё тёплых тел тех несчастных, кто становился «мясом высшей категории».

Дорофея судорожно, обдирая кожу, стащила с пальцев перстни. Они со звоном покатились по льду. Она рванула цепь, и платина, лопнув, брызнула в стороны. Здравый смысл шептал, что эти драгоценности могли бы спасти её на улице, купить ей жизнь, но она не могла взять с собой ни грамма этого проклятого металла.

Но этого было мало. Дорофея вдруг физически ощутила прикосновение тончайшего французского шёлка к своему телу. Это элитное бельё, которым Марфа заменила её вокзальное тряпьё... Откуда оно? С чьего ледяного бедра оно было снято?

Отвращение было настолько глубоким, что граничило с безумием. Она дрожащими пальцами расстегнула белоснежный поварской китель. Прямо там, в морозильной камере, среди расчленённых тел, она сорвала с себя кружева, с отвращением отбрасывая их в угол, словно они источали дух могильной земли. Она оделась заново, натягивая жёсткую, крахмальную ткань кителя и брюк прямо на голое, бьющееся в ознобе тело.

Последним аккордом стал головной убор. Дорофея сорвала с головы поварской колпак с пристёгнутым рыжим беличьим хвостом — символом её послушания, её клеймом — и швырнула его на пол. Белочка умерла. Осталась Дорофея Оммад.

Она выскочила из рефрижератора. Тяжёлая дверь с глухим, вакуумным вздохом захлопнулась, отсекая царство льда.

Дорофея побежала по каменному коридору. Её ботинки гулко стучали по плитам. Но её стремительное движение, разрушившее вечный, размеренный ритм подземелья, не осталось незамеченным.

Из боковых цехов, привлечённые шумом, начали выходить её «коллеги». Ваня и ещё несколько рослых, грузных парней с синдромом Дауна преградили ей путь в конце коридора. В их плоских, светлых лицах не было агрессии, но в них читалась глубокая, детская тревога. Их вселенная дала трещину. Их Белла бежала.

— Белла, не надо! — жалобно протянул Ваня, протягивая к ней свои большие, мягкие руки.

— Куда ты? Там холодно! — подхватил другой, сжимая в руках деревянную лопатку. — Мы любим тебя, Белла! Пожалуйста, останься! Тесто стынет!

Они обступали её, и в их голосах звучала такая чистая, невыносимая преданность, что сердце Дорофеи сжалось. Они не были чудовищами. Они были такими же жертвами, усыплёнными детьми в теле взрослых, не понимающими, что их руками творится абсолютное зло.

— Простите меня, — хрипло выдохнула она, с силой расталкивая их плечами. — Я не Белла!

Она прорвалась сквозь их живое кольцо и бросилась вверх по широкой каменной лестнице, ведущей на первый этаж старинного особняка, туда, где располагались личные покои Марфы Ильиничны. Топот тяжёлых ног преследователей гудел за её спиной. Они не гнались, чтобы убить, они гнались, чтобы вернуть свою королеву.

Дорофея влетела в кабинет старухи, ароматизированный дорогим сандалом, и с силой захлопнула за собой массивную дубовую дверь. Повернула медный ключ в замке. В ту же секунду в дверь начали мягко, умоляюще стучать кулаками.

— Белла... мы тебя любим... вернись... — доносился из-за преграды их плачущий, сбивчивый хор.

Дорофея отступила от двери. В дальнем конце кабинета, за тяжёлыми бархатными портьерами, находилась стеклянная дверь, к которой никто никогда не подходил. Балкон.

Она рванула тяжёлую ткань. Дёрнула бронзовую ручку вверх, ломая заржавевший шпингалет, и распахнула створки.

В лицо ей ударил горячий, пыльный, источающий дух раскалённого асфальта и выхлопных газов московский воздух. Это был не холод подземелья и не мороз рефрижератора — это было дыхание живого мира.

На противоположной стороне переулка, над входом в какое-то кирпичное здание НИИ, висел огромный, выцветший на солнце кумачовый транспарант. Дорофея впилась в него глазами. Белые буквы гласили: «Решения XIX Всесоюзной конференции КПСС — в жизнь! Август 1988 г.».

Август тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Прошёл всего год с тех пор, как баба Паша вытащила её из толпы у ГУМа. Три года с того момента, как лопнуло зеркало в балетном классе.

Балкон находился на уровне бельэтажа — не слишком высоко. Снизу виднелись пыльные кусты сирени и полоска затоптанного газона.

Дорофея запрыгнула на каменные перила. Сзади, высаживая дверь кабинета всем своим весом, кричали её преданные, несчастные ученики. Она бросила последний взгляд на полумрак кабинета и прыгнула вниз.

Удар о землю был жёстким. Ветки сирени хлестнули по лицу, колени болезненно врезались в сухую, твёрдую почву, но она мгновенно вскочила на ноги. Адреналин глушил боль.

Она подняла голову. Вдоль всего тротуара тянулись вросшие в асфальт цокольные окна подземелья, забранные толстыми чугунными решётками. И сейчас, припав к этим пыльным стёклам, за ней наблюдали те, кого она оставила внизу.

Лица парней с синдромом Дауна были расплющены о стекло. Они смотрели вслед своей сбежавшей королеве, и по их щекам текли слёзы. Дорофея не слышала их сквозь толстое стекло и уличный шум, но по движению их губ безошибочно читала эту последнюю, разрывающую сердце фразу: