Детективные загадки. Туманы Грейпорта: 50 дел инспектора Вэйна

— Чистую целину, — ответили вы. — Ни единого следа.

— Именно. Ровную, нетронутую гладь до самой садовой ограды. Ни сапога, ни ботинка, ни даже птичьей лапки. А теперь рассудите: хозяин уверяет, будто вор подошёл к окну снаружи, разбил тишину, влез внутрь, обобрал бюро и вылез обратно. Сколько следов оставил бы такой вор на свежем снегу? Целую дорожку — туда и обратно, глубокие отпечатки у самой стены, где он становился, подтягиваясь к подоконнику. Но снег под окном пуст. Девственно пуст. А это, как мы уже знаем по делу садовника Тома, означает лишь одно: через это окно снаружи не входил никто. Невозможно пройти по свежему снегу, не оставив следа, — это противоречит самой природе вещей. Отбросьте невозможное, и останется правда: вор не приходил с улицы.

Вэйн поднял палец.

— Но, если бы я даже усомнился в снеге, оставался второй свидетель — ковёр. И он не просто опроверг хозяина, он указал прямо на виновного. Вспомните следы на ковре. Влажные, грязные отпечатки подтаявшего снега. Откуда взялась на них талая вода? От снега, налипшего на обувь и растаявшего в тепле комнаты. Стало быть, тот, кто их оставил, входил с обувью, на которой был уличный снег. Это первое. А теперь — самое важное: куда вели эти следы?

— От двери к бюро, а затем к окну, — припомнили вы.

— От двери! — кивнул инспектор. — Вот в этом весь узел. Будь рассказ хозяина правдив, влезь вор снаружи, следы начинались бы у окна и вели бы вглубь комнаты — от подоконника к бюро. Так двигался бы человек, проникший через окно. Но мы видим обратное: следы идут от двери внутрь дома, к бюро, и лишь потом сворачивают к окну. Это путь человека, который вошёл в кабинет не снаружи, а изнутри дома — через дверь. Подошёл к бюро, забрал шкатулку, а затем направился к окну и распахнул его настежь — чтобы создать видимость бегства через окно. Направление следов выдаёт истинный порядок событий: сперва дверь, потом бюро, потом окно. Вор не влезал в окно — он его открывал, уходя.

Вы кивнули, но один вопрос ещё свербил: откуда же на подошвах этого человека взялся уличный снег, если через окно он не входил? Инспектор предугадал сомнение.

— Превосходный вопрос, и в нём кроется последнее звено, — сказал Вэйн. — На обуви был налипший снег с грязью — иначе откуда мокрые отпечатки? Но снег под окном чист, значит, через окно он снега не набирал. Где же тогда? Ответ прост: он выходил на улицу другим путём — через обычную дверь дома — и прошёлся по двору. Быть может, обходил дом, быть может, относил шкатулку в укромное место, чтобы потом «найти» её или сослаться на пропажу. А вернувшись, вошёл в кабинет через дверь, неся на подошвах уличный снег. Заметьте: я не сомневаюсь, что у крыльца и у садовой калитки следы найдутся — следы хозяина, выходившего и входившего. А вот под окном кабинета их нет. И это противоречие — следы повсюду, кроме того, единственного места, где они должны были бы быть по рассказу хозяина, — изобличает инсценировку с головой.

Инспектор сложил руки за спиной.

— Теперь сведём всё воедино. Снаружи через окно не входил никто — это доказывает чистый снег. Внутри кто-то прошёл от двери к бюро и к окну, неся уличный снег на подошвах, — это доказывает ковёр. Окно отворено изнутри для виду. Кто же мог это сделать? Тот, кто свободно вошёл в кабинет через дверь среди ночи, не вызвав ничьих подозрений. Тот, кто знал, что в бюро лежит шкатулка с золотом. Тот, кто выходил во двор и вернулся. И, наконец, тот, кто первым закричал о воре с улицы и упорнее всех настаивал, что «в доме все свои, все вне подозрений». Кому же ещё, как не самому хозяину дома, господину Эшфорду? Это его кабинет, его бюро, его золото — и его след на ковре. Он сам поднял тревогу, сам сочинил уличного грабителя и сам распахнул окно. Вспомните дело Голсуорти: тот, кто слишком громко кричит об ограблении и слишком торопится указать на чужака, чаще всего и есть виновник.

Под спокойным, неумолимым взглядом инспектора старик сперва петушился и стучал тростью, твердя про «мало ли откуда пятна». Но стоило Вэйну ровным голосом предложить ему объяснить, отчего же снег под окном чист, как скатерть, тогда как вор якобы влез именно там, и отчего следы на ковре ведут от двери, а не от окна, — господин Эшфорд сбился, побледнел и умолк. А когда инспектор прибавил, что велит осмотреть двор и непременно найдёт там цепочку хозяйских следов, ведущую от крыльца, старик окончательно сник. Шкатулка с соверенами отыскалась припрятанной в дровяном сарае на заднем дворе, куда он отнёс её ночью. Оказалось, старый скряга задолжал крупную сумму и, не желая ни платить, ни признаваться родне в денежных затруднениях, решил разыграть кражу: спрятать золото, объявить себя жертвой грабителя, а после получить с этого выгоду — то ли разжалобить кредиторов, то ли свалить недостачу на несуществующего чужака.

— Запомните и этот урок, мой друг, — сказал Вэйн, когда дело было кончено. — Снег и грязь — союзники сыщика, ибо они не умеют лгать. Но читать их надо двояко. Во-первых, спрашивайте: есть ли след там, где он быть обязан? Если событие, о котором вам толкуют, непременно оставило бы отметину, а отметины нет, — значит, события не было. Так пустой снег под окном опроверг самое наличие вора. Во-вторых, если след есть, спрашивайте: куда он ведёт и согласуется ли его направление с рассказом? Ибо след может не просто подтвердить или опровергнуть событие — он может указать истинный путь и порядок действий. Следы от двери к окну, а не от окна вглубь, перевернули всю историю: они показали, что человек шёл изнутри наружу, а не снаружи внутрь.

Инспектор приостановился у крыльца, под которым похрустывал морозный снег.

— Отсутствие следа изобличает ложь о том, что нечто случилось. Направление следа изобличает ложь о том, как именно нечто случилось. И часто, как нынче, оба свидетеля говорят в один голос: чистый снег кричит «вора снаружи не было», а следы на ковре указывают «вот путь хозяина». Сложите их показания — и круг сомкнётся вокруг единственного человека вернее любого признания. Помните: преступник может распахнуть окно, разбросать улики, сочинить чужака — но он не властен ни заставить снег принять отпечаток, которого не было, ни обратить вспять направление собственных шагов.

Так вы усвоили пятый урок инспектора Вэйна: читайте следы не только по тому, есть они или нет, но и по тому, куда они ведут. Чистый снег под окном поведал, что вор не приходил; влажная цепочка на ковре, тянущаяся от двери, поведала, кто прошёл этим путём на самом деле. А вместе они изобличили хозяина, который обокрал сам себя и думал, будто распахнутое окно скроет правду. Снег не лжёт, мой друг. Лгут только люди — а их собственные следы остаются им верны до конца.

Загадка №6. Опоздавший свидетель

Серое, промозглое утро выдалось в Грейпорте — из тех, когда туман нехотя отползает к гавани, оставляя на всём холодную испарину. Инспектора Вэйна, а с ним и вас, мой друг, вызвали на тихую Вязовую улицу, в добротный дом нотариуса, господина Хэлловея. Ночью контору на первом этаже его дома обокрали: из несгораемого шкафа исчезли деньги клиентов и пачка ценных бумаг.

— Дело занятное, — говорил Вэйн, шагая по влажной мостовой. — Кражу обнаружили утром. Шкаф открыт ключом, без всякого взлома. Подозрение пало на двоих: младшего письмоводителя, что имел доступ к запасному ключу, да на некоего господина Тарра — клиента, накануне крупно повздорившего с нотариусом из-за денег. Но есть и третий — сосед, что сам явился свидетельствовать. Послушаем всех по порядку.

В конторе их встретил бледный, заспанный нотариус Хэлловей, всё ещё не пришедший в себя от утреннего потрясения. Несгораемый шкаф у стены стоял приоткрытым, ящики его были выдвинуты и пусты. Окно конторы выходило во двор, и на подоконнике, и на полу под ним поблёскивали мелкие лужицы — видно, ночью сюда задувало.

— Всю ночь лил дождь, — пояснил нотариус. — Перестал лишь под утро, часам к пяти. А обнаружил я кражу в семь, спустившись отпереть контору.

Первым Вэйн расспросил младшего письмоводителя — тощего юношу по имени Финч, который дрожал и клялся, что ночь провёл дома, у больной матери, и запасного ключа в руки не брал уже неделю. Затем настал черёд господина Тарра — грузного, насупленного человека, который сердито признал, что да, повздорил с нотариусом, но ночью спал в своей постели и знать ничего не знает.

Последним вошёл сосед — юркий человечек в клетчатом жилете, представившийся господином Доу. Он сам, по доброй воле, пришёл рассказать, что видел.

— Я всё видел, инспектор, всё как на ладони! — затараторил он. — Не спалось мне нынче ночью, стоял я у окна — а живу я прямо напротив, через двор. Часа в три пополуночи, в самую глухую пору, гляжу — крадётся кто-то к окну конторы, отворяет его да внутрь и шмыгает. Постоял он там, повозился у шкафа — и тем же путём в окно вылез, с мешком за плечами. Я его хорошо разглядел, инспектор. Высокий, грузный, в тёмном пальто — вылитый господин Тарр, вот вам крест! Он это был, он, больше некому!

Господин Тарр побагровел и вскочил было с места, но Вэйн жестом усадил его обратно. Сам же инспектор подошёл к окну, заглянул на мокрый подоконник, затем выглянул во двор, на дом напротив, где было окно говорливого свидетеля. После чего обернулся к вам и заговорил тихо, так, чтобы слышали только вы.

— Любопытно, мой друг. Наш господин Доу так и рвётся услужить. Он не просто видел вора — он узнал в нём господина Тарра, да ещё в три часа пополуночи. Припомните-ка прежние наши дела. Где-то мы уже встречали этакую услужливость. Свидетель, что является сам, незваный, с готовым именем виновного на устах, — птица, которую стоит рассмотреть повнимательнее.

Вэйн постучал пальцем по влажному подоконнику.

— Но дело даже не в одной услужливости. Вспомните, что сказал нам нотариус о погоде. Дождь лил всю ночь и перестал лишь к пяти утра. А наш свидетель уверяет, будто наблюдал вора в три часа пополуночи — то есть в самый разгар дождя, в кромешной тьме, через весь двор, из своего окна. И не просто наблюдал, а разглядел в подробностях: и рост, и грузную стать, и тёмное пальто — да так, что узнал определённого человека по имени.

Инспектор чуть приподнял бровь.

— Тёмная дождливая ночь. Три часа пополуночи. Стена ливня между его окном и окном конторы. Я спрашиваю вас: много ли разглядишь сквозь такую завесу? В подобную ночь и фонарь в двух шагах едва различишь, не то, что лицо человека через весь двор. Узнать в смутной тёмной фигуре определённого знакомца, назвать его по имени — это, мой друг, нам уже знакомо. Так лгал галантерейщик Криспин, расписывая шрам на щеке вора в густой туман. Тот, кто «узнаёт» виновного там, где и силуэта толком не видно, либо видел его вовсе не тогда, либо не видел вовсе.

Вэйн кивнул на мокрый подоконник и пол под окном.

— А теперь — самое существенное. Окно. Вор, по словам Доу, влез в это окно снаружи и тем же путём вылез, да ещё с мешком за плечами. Дождь лил до пяти утра. Стало быть, всякий, кто лез бы в окно среди ночи, в самый ливень, неминуемо принёс бы с собою воду — мокрые отпечатки рук и ног, потёки, лужи талой… то есть дождевой грязи на подоконнике и на полу внутри, ведущие от окна вглубь комнаты, к шкафу. Взгляните же: лужицы на подоконнике и под ним есть — но это вода, что натекла снаружи, с дождём, через прикрытую раму. А внутрь, к шкафу, от окна не тянется ни единого мокрого следа. Ни отпечатка подошвы, ни потёка, ни грязи. Будто никто и не перелезал через этот залитый дождём подоконник в комнату.

Инспектор выпрямился.

— И заметьте ещё одно: шкаф открыт ключом, без следов взлома. Чужак, влезший в окно с улицы, не имел бы ключа от несгораемого шкафа — ему пришлось бы ломать его или возиться с отмычкой. А шкаф отперт чисто, гладко, своим ключом. Тот, кто его открыл, ключ имел — стало быть, вошёл он не через окно с дождём за спиной, а спокойно, изнутри дома, ключом отпер шкаф, а окно отворил после, для отвода глаз, чтоб всё свалить на ночного грабителя.

Господин Доу под этими словами заметно сник, перестал тараторить и принялся теребить пуговицу клетчатого жилета. А инспектор Вэйн, по своему всегдашнему обыкновению, обернулся к вам и предоставил сделать вывод самостоятельно.

Итак, мой друг, перед вами шестая загадка. Сосед Доу сам, незваный, явился свидетельствовать и с ходу указал на господина Тарра как на вора. Но дождь лил до пяти утра, а вора он будто бы видел в три часа пополуночи — в кромешной тьме, сквозь ливень, через весь двор, да ещё и узнал в нём определённого человека. Меж тем внутри конторы, от залитого дождём окна к шкафу, нет ни единого мокрого следа, а сам шкаф открыт не взломом, а ключом.

О чём говорит вам эта дождливая ночь? Мог ли свидетель и впрямь разглядеть, и узнать вора в три часа пополуночи, в самый ливень, через двор? И о чём говорит сухой пол под мокрым окном — мог ли вор влезть снаружи в окно в разгар дождя, не оставив внутри ни капли? А коли через окно никто не лез и шкаф открыт ключом — то откуда же взялся вор? И главное: зачем человеку, который не мог ничего видеть, так настойчиво называть имя?

Вспомните уроки прежних дел: дождь не лжёт, темнота не лжёт, мокрый след — свидетель верный. Если свидетель «видит» то, чего в такую ночь увидеть нельзя, и «узнаёт» того, кого узнать невозможно, — спросите себя, отчего он так старается указать пальцем на другого.

Кто же на самом деле обокрал контору нотариуса Хэлловея? И почему слишком зоркий в кромешной тьме свидетель выдал себя вернее любого признания?

Истина, как всегда, у вас перед глазами. Нужно лишь уметь её увидеть — даже сквозь ночной ливень над Грейпортом.

Ответ к Загадке №6. Опоздавший свидетель

Контору нотариуса Хэлловея обокрал сам услужливый сосед — господин Доу, тот самый, что по доброй воле явился свидетельствовать и с ходу указал перстом на грузного господина Тарра. Никакого ночного грабителя, лезущего в окно под проливным дождём, не существовало вовсе. Доу выдумал его от первого до последнего слова, чтобы свалить вину на повздорившего с нотариусом Тарра — готового, удобного виновного. А изобличили мнимого свидетеля три безмолвных улики: невозможность что-либо разглядеть в ливневую ночь, сухой пол под мокрым окном и шкаф, отпертый ключом, а не взломом.

Давайте проследим за рассуждениями инспектора Вэйна шаг за шагом, ибо это дело соединило в себе все прежние уроки — и избыток подробностей у лжеца, и зрение, невозможное в темноте, и след, которого нет там, где он быть обязан.

— Начнём с самого свидетеля, мой друг, — говорил Вэйн вполголоса, отведя вас в сторону. — Припомните дело галантерейщика Криспина. Чему оно нас научило? Тому, что свидетель, который сам, незваный, является с готовым именем виновного на устах, — птица особая, и рассматривать её надлежит с сугубым вниманием. Невиновному соседу нет нужды бежать в полицию и навязывать ей преступника. А наш господин Доу не просто прибежал — он явился с именем наготове: «вылитый господин Тарр, он это был, больше некому». Этакая услужливость сама по себе уже подозрительна.

Инспектор поднял палец.

— Но подозрение — ещё не доказательство. Обратимся к тому, что Доу мог видеть, а чего видеть не мог. Вспомните слова нотариуса о погоде: дождь лил всю ночь и перестал лишь к пяти утра. А вора Доу будто бы наблюдал в три часа пополуночи — то есть в самый разгар ливня, в кромешной тьме, через весь двор, из своего окна напротив. И что же он разглядел? Рост, грузную стать, тёмное пальто — да так подробно, что узнал определённого человека и назвал его по имени.

Вэйн покачал головой.

— Тёмная дождливая ночь, три часа пополуночи, стена воды между его окном и окном конторы. В такую ночь и фонарь в двух шагах едва различишь, не то, что лицо человека через весь двор. Различить смутный силуэт — пожалуй. Но узнать в этом силуэте конкретного знакомца, опознать его уверенно, по имени, — это, мой друг, нам уже знакомо. Так лгал Криспин, расписывая шрам на щеке вора сквозь густой туман. Тот, кто «узнаёт» виновного там, где и тени-то толком не видать, либо видел его вовсе не тогда и не там, либо не видел вовсе. Доу видел слишком много для такой ночи — а избыток зрения в кромешной тьме изобличает лжеца вернее всякого признания.

Вы кивнули, но инспектор не остановился — впереди была улика весомее любых рассуждений о темноте.

— А теперь — окно, мой друг. Самое существенное. По словам Доу, вор влез в это окно снаружи, повозился у шкафа и тем же путём вылез, да ещё с мешком за плечами. Дождь лил до пяти утра. Что неминуемо принёс бы с собою человек, лезущий в окно посреди ливня? Воду. Мокрые отпечатки рук на подоконнике, потёки и лужи на полу внутри, грязные следы подошв, тянущиеся от окна вглубь комнаты, к шкафу и обратно. Дождевая вода и грязь — такие же верные свидетели, как снег под окном Эшфорда или клумба у дома Голсуорти.

Вэйн постучал пальцем по влажному подоконнику.

— Что же мы видим на деле? Лужицы на подоконнике и под ним есть — но это вода, что натекла снаружи сама собою, с дождём, через неплотно прикрытую раму. А внутрь, от окна к шкафу, не тянется ни единого мокрого следа. Ни отпечатка подошвы, ни потёка, ни грязи на ковре, ни мокрых пятен на полу. Будто никто и не перелезал через этот залитый дождём подоконник в комнату. А ведь перелезь через него человек в самый ливень — он оставил бы за собою мокрую дорожку, которую ни с чем не спутаешь. Дорожки нет. Стало быть, через окно снаружи в ливень не входил никто. Окно отворили лишь для виду.

Инспектор выпрямился.

— И третья улика венчает дело. Шкаф открыт ключом, гладко, без единого следа взлома. А теперь рассудите: чужак, влезший в окно с улицы, не имел бы ключа от несгораемого шкафа нотариуса. Ему пришлось бы ломать дверцу, корёжить замок, орудовать отмычкой — словом, оставить следы возни. Но шкаф отперт чисто, своим ключом. Значит, тот, кто его открыл, ключ имел или знал, где он лежит. Чужой грабитель с улицы ключа иметь не мог. А вот человек, вошедший спокойно, изнутри, заранее знавший, где хранится ключ, — мог вполне.

Вэйн сложил руки за спиной.

— Сведём всё воедино. Через окно в ливень никто не лез — это доказывает сухой пол под мокрым подоконником. Шкаф отперт ключом, а не взломан — стало быть, вор имел ключ. Свидетель «видел» и «узнал» вора в кромешной дождливой тьме, что невозможно, — стало быть, он лжёт. И этот же свидетель сам прибежал указать на Тарра. Кому же выгодна вся эта картина? Тому, кто сочинил несуществующего грабителя, влезающего в окно, и подсунул на его роль человека, у которого как раз накануне вышла ссора с нотариусом, — то есть готового подозреваемого с явным мотивом. А сочинил всё это не кто иной, как сам господин Доу.

Вы спросили: но как же Доу проник в контору и где взял ключ? Инспектор предугадал вопрос.

— Доу — ближайший сосед, живёт прямо напротив, через двор, — ответил Вэйн. — Сосед нотариуса, человек, бывавший в конторе, имевший случай подсмотреть, где хранится запасной ключ, а может, и тайком его раздобывший. Он вошёл ночью спокойно, без всякого лазанья в окна, отпер шкаф ключом, забрал деньги и бумаги. А чтобы отвести от себя подозрение, распахнул окно для виду, изобразив проникновение снаружи, — да только в спешке не сообразил, что дождь выдаст его: лезь кто и впрямь в окно в ливень, внутри остались бы мокрые следы, а их нет. Наутро же он сам прибежал свидетельствовать и указал на Тарра, благо весь квартал знал об их вчерашней ссоре. Удобный враг — лучший подарок для вора, как и садовник Том для Голсуорти.

Под спокойным, неотступным взглядом инспектора господин Доу сперва ещё цеплялся за своё: мол, темно было, да всё ж разглядел, мол, точно Тарр. Но стоило Вэйну ровным голосом спросить, отчего же при таком ливне, длившемся до пяти утра, пол внутри под окном сух, как лист бумаги, и куда подевались мокрые следы вора, что якобы лез через залитый дождём подоконник, — а заодно отчего шкаф отперт ключом, которого у уличного грабителя быть не могло, — клетчатый человечек сник, перестал тараторить и сознался. Деньги и ценные бумаги отыскались у него же, в доме напротив, припрятанные под половицей. Оказалось, Доу запутался в собственных долгах, давно приглядывался к конторскому шкафу и, улучив ночь, когда ссора Тарра с нотариусом была у всех на устах, решил обчистить шкаф и свалить вину на готового виновного.

Господин Тарр, едва не угодивший за решётку по навету, был отпущен с извинениями, а злосчастный письмоводитель Финч, дрожавший с самого утра, и вовсе оказался ни при чём.

— Запомните и этот урок, мой друг, — сказал Вэйн на прощание, выходя под промозглую морось Вязовой улицы. — В этом деле сошлись сразу три наших старых знакомца. Первый: свидетель, что является сам и сам называет виновного, заслуживает двойной проверки — ему может быть выгодно увести нас в сторону. Второй: проверяйте всякое показание на возможность — мог ли человек видеть то, о чём говорит? Дозволяли ли это час, тьма, дождь, расстояние? Доу «увидел и узнал» вора в ливневую полночь через весь двор — а это невозможно, и невозможность эта изобличила его. И третий, самый верный: ищите след там, где он быть обязан. Лезь вор в окно под дождём — пол внутри был бы мокр; пол сух — значит, не лез. Взломай вор шкаф — был бы взлом; шкаф отперт ключом — значит, у вора был ключ, а ключ был лишь у своих.

Инспектор приостановился.

— Видите, как славно эти три свидетеля — темнота, сухой пол и нетронутый замок — поддержали друг друга? Каждый сам по себе уже наводил на размышления, а вместе они не оставили лжецу ни единой щели. Доу мог распахнуть окно, мог сочинить грабителя, мог указать на врага нотариуса — но он не властен был ни заставить тьму выдать лицо, которого она не выдаёт, ни высушить следы, которых не оставлял, ни взломать шкаф, который отпер ключом. Дождь не лжёт, тьма не лжёт, замок не лжёт. Лгут только люди — и громче всех лжёт тот, кто слишком торопится назвать чужое имя.

Так вы усвоили шестой урок инспектора Вэйна: остерегайтесь услужливого свидетеля, что сам приводит вам виновного за руку. Проверяйте, мог ли он вообще видеть то, о чём свидетельствует, и сверяйте его рассказ с немыми уликами места — с водой, следами, замками. Ибо чаще всего тот, кто громче всех кричит «вон он, вор!», на поверку и оказывается вором, ловко спрятавшимся за чужой спиной.

Загадка №7. Тайна закрытой двери

Туман в то утро лёг особенно густо, и в управление инспектора Вэйна привело дело необычайное — из тех, что в книгах зовут «загадкой запертой комнаты». Звал их к себе господин Блэквуд, владелец небольшого ломбарда на Якорной улице, человек обстоятельный и недоверчивый.

— Случай и впрямь любопытный, мой друг, — говорил Вэйн, шагая сквозь молочную мглу. — Из задней комнаты ломбарда, где Блэквуд держит самое ценное, исчезло золотое ожерелье с рубинами, оставленное в заклад одной важной особой. А комната эта, по словам хозяина, была заперта наглухо — единственная дверь на замке, ключ всю ночь у самого Блэквуда, окон нет вовсе. И всё же ожерелье пропало. Хозяин в смятении и твердит, что это не иначе как нечистая сила.

В ломбарде их встретил сам Блэквуд — сухопарый, нервный человек с воспалёнными от бессонницы глазами. Он провёл инспектора и вас в заднюю комнату. То была тесная каморка без единого окна, с голыми кирпичными стенами. Вдоль стены тянулись полки, посреди стоял прочный стол, а на нём — раскрытый бархатный футляр, в котором прежде покоилось ожерелье.

— Вот, господин инспектор! — заломил руки Блэквуд. — Вечером я своими руками запер эту дверь, ключ положил в карман и не вынимал до утра. Окон нет, стены каменные, пол и потолок целые. А утром отпираю — футляр пуст! Как, скажите на милость, вор мог войти и выйти через запертую дверь, не имея ключа?

Вэйн неторопливо осмотрел каморку. Стены и впрямь были глухие, без отдушин. Пол — крепкие доски, потолок цел. Дверь — массивная, дубовая. Инспектор внимательно изучил замок, подёргал дверь, заглянул в скважину. Затем перевёл взгляд на дверные петли — и задержался на них.

Вы пригляделись тоже. Петли были начищены до блеска и обильно смазаны свежим маслом — настолько свежим, что капля его ещё поблёскивала на нижней петле и пятнала пол под нею. Дверь, когда Вэйн качнул её ещё раз, ходила бесшумно, гладко, без малейшего скрипа.

— Скажите, господин Блэквуд, — мягко спросил инспектор, — давно ли вы смазывали эти петли?

Хозяин замялся.

— Да… да я и не смазывал их вовсе. Дверь старая, она всегда скрипела, я и внимания не обращал.

Вэйн коснулся пальцем свежего масла на петле, поднёс к свету, затем оглядел дверной косяк. Возле петель, на самой кромке двери, виднелись тонкие свежие царапины — следы инструмента. После чего он обернулся к вам и заговорил вполголоса.

— Любопытно, мой друг. Хозяин уверяет, будто комната была неприступна: дверь заперта, ключ у него, иного пути нет. Он подводит нас к мысли о чуде или о нечистой силе. Но вспомните наши прежние уроки. Когда вам говорят «это невозможно, тут не обошлось без волшебства» — ищите способ, которым невозможное обратили в возможное. Чуда не бывает. Бывает лишь способ, которого мы покуда не разглядели.