Детективные загадки. Туманы Грейпорта: 50 дел инспектора Вэйна

— В девять часов вечера, говорите? — мягко переспросил Вэйн, оглядывая улицу. — И вы стояли у окна на втором этаже?

— У самого окна, ваша милость! Как вас сейчас вижу, так и его видел — рябого, со шрамом!

Инспектор кивнул и неторопливо прошёлся вдоль витрины. Вы последовали за ним, осматривая место происшествия. Стекло и вправду было выбито — осколки усеяли мостовую снаружи, а внутри, на бархатных подставках, зияли пустоты там, где прежде лежали часы. Возле разбитой витрины валялся увесистый булыжник.

Вэйн поднял голову и посмотрел на окно Криспина — то самое, на втором этаже, прямо над галантерейной лавкой. Затем перевёл взгляд на витрину часовщика. Затем — снова на окно. Что-то в этом неторопливом, задумчивом разглядывании заставило господина Криспина заметно занервничать; он принялся теребить пуговицу сюртука.

— Скажите, господин Криспин, — произнёс инспектор всё так же мягко, — а фонарь на вашей улице один? Вон тот, что на углу?

— Один, ваша милость, один-единственный, — закивал сосед. — Да и тот в тумане едва теплится, чадит себе еле-еле.

— И вчера вечером он горел?

— Горел, как не гореть. Хотя какой от него прок в эдакую-то мглу…

Вэйн прошёлся от угла, где висел фонарь, до витрины часовщика, считая шаги. Расстояние выходило изрядное — добрых тридцать ярдов, и тусклый свет единственного фонаря, тонувший в плотном тумане, никак не мог дотянуться до разбитого окна.

— Любопытно, — пробормотал инспектор себе под нос. Потом обернулся к вам и заговорил тише, так, чтобы не слышал нервничающий сосед: — Скажите-ка, мой друг, вас ничего не смущает в рассказе нашего словоохотливого галантерейщика? Он живописал нам вора с поразительной подробностью — рябое лицо, нос крючком, шрам через всю левую щёку. Подробности достойные художника. И всё это, по его словам, он разглядел вечером, около девяти, в густой туман, со второго этажа, через улицу, при свете единственного чахлого фонаря, висящего за тридцать ярдов.

Вэйн чуть приподнял бровь.

— Вы пробовали когда-нибудь рассмотреть лицо человека в подобных условиях? Я — да. И скажу вам прямо: в такой час, в такой туман, на таком расстоянии и при таком освещении вы с трудом различили бы, мужчина перед вами или женщина, высокий он или малорослый. Разглядеть же оспины на коже, форму носа, да ещё шрам на щеке — это, простите, не под силу и самому зоркому соколу. Свет фонаря туда попросту не достаёт, а от собственного окна на втором этаже лицо стоящего внизу человека и вовсе видно лишь сверху, в тени шляпы.

Инспектор сложил руки за спиной.

— И вот я спрашиваю себя: откуда же господин Криспин знает в таких мелочах, как выглядел вор? Есть лишь два объяснения. Либо он видел этого человека вовсе не вчера в девять вечера у витрины, а где-то ещё — вблизи, при свете дня, и хорошо его запомнил. Либо он и вовсе выдумал приметы от начала до конца, чтобы пустить нас по ложному следу и направить погоню за неким несуществующим рябым верзилой со шрамом. И в том, и в другом случае наш честный сосед нам лжёт. Вопрос лишь в том — почему.

Вэйн снова посмотрел на разбитую витрину, на булыжник, на пустые бархатные подставки. Затем — на самого Криспина, который под этим спокойным взглядом совсем сник и отвёл глаза.

— Заметьте ещё одну мелочь, — добавил инспектор едва слышно. — Осколки стекла. Где они лежат? Снаружи, на мостовой. А ведь если бы вор разбивал витрину камнем с улицы, как нам рассказывают, стекло осыпалось бы внутрь лавки. Стекло же высыпалось наружу — стало быть, окно выбили изнутри. Из самой лавки. Кто-то открыл её ключом или иным путём, забрал часы и деньги, а потом выбил стекло наружу, чтобы всё выглядело как уличное ограбление. И этот кто-то очень хотел, чтобы мы поверили в рябого незнакомца со шрамом.

Господин Криспин стоял ни жив ни мёртв, комкая в руках полу сюртука. А инспектор Вэйн повернулся к вам и предоставил, по своему обыкновению, сделать вывод самостоятельно.

Итак, мой друг, перед вами загадка. Сосед Криспин уверяет, будто видел вора во всех мельчайших подробностях. Но обстоятельства этой кражи — поздний час, густой туман, единственный далёкий фонарь, взгляд со второго этажа через всю улицу — делают такое подробное описание попросту невозможным. Человек физически не мог разглядеть ни оспин, ни шрама, ни формы носа. А осколки стекла, рассыпанные снаружи, а не внутри, и вовсе шепчут о том, что никакого уличного грабителя не было вовсе.

Почему же сосед так старательно и так подробно описывал несуществующего вора? Что он пытался скрыть за этим вымышленным портретом рябого верзилы? И о чём говорит вам стекло, осыпавшееся не туда, куда следовало бы при ограблении с улицы?

Подумайте хорошенько, прежде чем перевернуть страницу. Вспомните первый урок инспектора Вэйна: слушайте не только то, что говорят свидетели, но и то, чего они знать и видеть не могли. Если человек уверяет, будто разглядел то, чего разглядеть было нельзя, — значит, он лжёт. А лжёт обыкновенно тот, кому есть что прятать.

Кто же обокрал часовую лавку господина Фоули? И почему слишком подробный рассказ свидетеля выдал его с головой?

Истина, как всегда, у вас перед глазами. Нужно лишь уметь её увидеть — даже сквозь самый густой туман Грейпорта.

Ответ к Загадке №2. Лживый сосед

Лавку часовщика обокрал не кто иной, как сам свидетель — господин Криспин, владелец соседней галантерейной лавочки. А «рябой верзила со шрамом», которого он так красочно живописал, никогда не существовал. Это был призрак, сотканный из лжи, чтобы увести погоню в туман — подальше от истинного вора.

Давайте проследим за рассуждениями инспектора Вэйна шаг за шагом, ибо в этом деле, как и в предыдущем, истина лежала на самой поверхности — нужно было лишь сопоставить слова свидетеля с законами природы.

— Вспомните, мой друг, — начал Вэйн, когда они с вами отошли в сторону от дрожащего галантерейщика, — наш первый урок, что преподал нам велеречивый племянник госпожи Хартвуд. Лжец почти всегда говорит на одно слово больше, чем следует. Криспин же совершил ту же самую ошибку, только в десятикратном размере. Он не просто сказал лишнее — он расписал нам целый портрет, до последней оспинки.

Инспектор поднял палец, как делал всегда, подходя к сути.

— Рассудите сами. По его собственным словам, дело было вчера, около девяти часов вечера. Что есть девять часов вечера в Грейпорте в эту пору? Глухая темень. Прибавьте к ней густой туман, который, как вы сами видели, глотает свет фонарей и размывает очертания домов в двух шагах от вас. Прибавьте единственный чахлый фонарь, висящий за добрых тридцать ярдов на углу, — я измерил это расстояние шагами, вы видели. И наконец, прибавьте, что наблюдал он якобы со второго этажа, из своего окна, то есть сверху и через всю улицу.

Вэйн покачал головой.

— А теперь спросите себя: что можно разглядеть в таких условиях? Тёмный силуэт. Смутную фигуру. Быть может, вы различили бы, мужчина это или женщина, да и то с натяжкой. Высокий рост, тёмный плащ, шляпу — пожалуй. Но рябое лицо? Оспины на коже? Форму носа — крючком он или прям? И, венец всего, шрам через всю левую щёку? Помилуйте! Это невозможно. Свет фонаря туда попросту не дотягивается. Лицо человека, стоящего внизу под окном, к тому же в надвинутой на лоб шляпе, видно сверху лишь как тёмное пятно в тени полей. Ни один человек на свете не разглядел бы таких подробностей. Стало быть, Криспин их не видел. Стало быть, он их выдумал.

Вы кивнули, ибо логика была безупречна. Но инспектор на этом не остановился.

— И вот здесь, — продолжал он, — мы должны спросить себя самое важное: зачем человеку выдумывать столь подробное описание несуществующего преступника? Честный свидетель, который и вправду что-то видел, говорит осторожно: «Кажется, высокий… в тёмном… лица не разобрал, темно было». Так говорит правда — неуверенно, с оговорками, признавая пределы своего зрения. Лжец же поступает наоборот. Он громоздит подробность на подробность, желая, чтобы ему поверили. Чем ярче и красочнее портрет, рассуждает он, тем убедительнее. Но именно в этом избытке красок он и тонет. Криспин так старался нарисовать нам убедительного виновника, что нарисовал виновника невозможного — а значит, выдуманного.

Инспектор обернулся и бросил взгляд на разбитую витрину.

— Но даже если бы я на миг усомнился в своих рассуждениях о темноте и тумане, оставалась вторая улика — и она одна решает всё. Стекло. Осколки. Где они лежали?

— Снаружи, на мостовой, — ответили вы.

— Именно. Снаружи. А теперь подумайте о простом законе природы, который не лжёт никогда, в отличие от людей. Когда вы бьёте по стеклу с одной стороны, осколки летят в противоположную, в ту сторону, куда направлен удар. Если бы уличный грабитель швырнул булыжник в витрину снаружи, как нам расписывал Криспин, стекло осыпалось бы внутрь лавки, на бархатные подставки и на пол за окном. Но мы с вами видели обратное: осколки усеяли мостовую снаружи. А это значит лишь одно: стекло выбили изнутри. Удар наносили из самой лавки, наружу.

Вэйн сложил руки за спиной.

— Что же отсюда следует? Что никакого «вора с улицы» не было вовсе. Кто-то проник в лавку без всякого взлома — открыл её ключом или вошёл, имея доступ, — спокойно забрал выручку и дорогие часы, а уже потом, чтобы замести следы, изнутри высадил стекло булыжником и бросил камень так, чтобы всё выглядело грубым уличным ограблением. Преступник хотел, чтобы мы искали чужака, налётчика, ночного громилу. И на роль этого громилы он услужливо подсунул нам рябого верзилу со шрамом.

Теперь все нити сошлись в одной руке, и вы увидели это так же ясно, как инспектор.

— Кто же мог это сделать? — продолжал Вэйн. — Тот, кто имел доступ в лавку без взлома. Тот, кто хорошо знал распорядок часовщика — что хозяин в отъезде и вернётся лишь к вечеру, что выручка лежит в кассе, а лучшие часы — на витрине. Тот, кто был рядом, под боком, день за днём. И, главное, тот, кто сам, по собственной воле, явился к нам со свидетельством, которого никто не спрашивал, и принялся навязывать нам выдуманного виновника. Зачем невиновному соседу выскакивать вперёд с готовым портретом преступника? Только затем, чтобы направить нас по ложному следу и отвести подозрение от себя.

Инспектор кивнул в сторону галантерейной лавочки.

— Соседняя дверь, мой друг. Соседний человек. Господин Криспин. У него была возможность — стена к стене, общий доступ, быть может, и запасной ключ или смежный ход. У него был мотив — мелкий лавочник, дела, видно, идут неважно, а у соседа в кассе дневная выручка да дорогие часы. И у него была та самая роковая привычка лжеца — говорить слишком много. Он не удержался и сам пришёл рассказывать о воре, которого выдумал от первого до последнего шрама.

Под спокойным, неумолимым взглядом инспектора господин Криспин сломался. Сперва он залепетал, что, может, обознался в темноте, потом — что плохо помнит, а когда Вэйн ровным голосом предложил ему объяснить, отчего же стекло лежит снаружи, а не внутри, галантерейщик и вовсе сник, и сознался. Часы и деньги нашлись в его собственной лавке, наспех припрятанные в коробке под прилавком с галантерейным товаром. Он залез к соседу через смежную кладовую, ключ от которой имел давно, забрал выручку и часы, разбил витрину изнутри для виду — а наутро, испугавшись, что подозрение падёт на ближайшего соседа, решил подстраховаться и сам сочинил приметного чужака, чтобы пустить полицию по ложному следу.

— Запомните и этот урок, мой друг, — сказал Вэйн на прощание, поднимая воротник плаща. — Лжец боится пустоты. Там, где честный свидетель скажет «не знаю, не разглядел», лжец спешит заполнить тишину подробностями. И чем больше этих подробностей, чем они ярче и красочнее, тем зорче должен стать ваш слух. Спросите себя всегда: а мог ли этот человек вообще видеть то, о чём говорит? Позволяли ли это час, погода, расстояние, свет? Природа не лжёт — ни темнота, ни туман, ни осколки стекла. Лгут только люди. И выдают себя тем, что заставляют свидетеля видеть невидимое.

Туман над улицей Канатчиков по-прежнему стоял плотной стеной, но для вас в этом деле уже не осталось ни единого тёмного угла. Часовщик Фоули, вернувшись вечером, получил назад и выручку, и свои часы. А вы усвоили второй урок инспектора Вэйна: избыток подробностей в устах свидетеля — такая же улика, как след на земле. Слишком ясное зрение в слишком тёмную ночь выдаёт лжеца вернее всякого признания.

Загадка №3. Разбитое окно

Дождь шёл над Грейпортом уже третьи сутки кряду. Он барабанил по черепичным крышам, переполнял водосточные жёлоба и превращал садовые дорожки в раскисшие ручьи. В такую погоду честный человек сидит у очага, а нечестный, как заметил инспектор Вэйн, выходит на дело — ибо дождь смывает следы и заглушает шаги. Именно дождь и стал нежданным союзником сыщика в новом расследовании.

— На сей раз нас зовут на холм, в добротный дом семейства Голсуорти, — сказал Вэйн, отряхивая мокрый плащ в передней полицейского управления. — Разбили окно в задней комнате, проникли в кабинет, опустошили денежный ящик. Хозяин в ярости и уже знает, кого винить. Но давайте, мой друг, посмотрим сами, прежде чем верить чужому гневу.

Дом Голсуорти стоял на пологом склоне, окружённый садом. К нему вела дорожка, размякшая от дождя до состояния густой каши. У дверей инспектора встретил сам хозяин — грузный краснолицый господин Голсуорти, кипящий негодованием, а за его спиной маячил перепуганный молодой человек в рабочей куртке, с кепкой в руках.

— Вот он, мерзавец! — прогремел хозяин, тыча пальцем в юношу. — Том, мой садовник! Больше некому! Знал, где я держу деньги, знал расположение комнат. Нынче утром я нашёл окно кабинета разбитым, ящик пустым — а этот молодчик как раз приходил чуть свет, якобы укрыть розы от дождя! Воля ваша, инспектор, а я его уже и констеблю сдать готов.

— Не торопитесь, — спокойно отозвался Вэйн. — Сперва осмотрим окно. Том, а ты пока помолчи, твой черёд настанет.

Они прошли к задней стене дома. Под окном кабинета открылась картина разгрома: стекло выбито, осколки поблёскивали и снаружи на земле, и внутри на полу — окно, очевидно, высадили снаружи и осколки разлетелись в обе стороны от удара. Рама была распахнута, в кабинете царил беспорядок, денежный ящик зиял пустотой.

Вэйн внимательно осмотрел землю под окном. Прямо у стены тянулась широкая клумба, раскисшая от трёхдневного дождя в жидкую грязь — мягкую, чёрную, податливую. Любой, кто подходил бы к окну, чтобы его разбить и влезть внутрь, неминуемо ступил бы прямо в эту грязь, под самой рамой.

Инспектор присел на корточки и долго разглядывал клумбу. Затем поднялся, отряхнул колено и обернулся к садовнику.

— Том, подойди-ка. Расскажи, как было дело нынче утром.

Юноша, заикаясь от страха, заговорил:

— Я… я пришёл, как всегда, на рассвете, господин инспектор. Розы укрыть, чтоб не побило дождём. Прошёл прямо к розарию, это с другого края сада. Я к дому-то и близко не подходил, ей-богу! А как закончил, гляжу — хозяин на крыльце кричит, окно разбито… Я и кинулся смотреть, что стряслось. Богом клянусь, не брал я ничего!

— Покажи свои сапоги, — велел Вэйн.

Том приподнял ногу. Сапоги его были тяжёлые, рабочие, и сплошь облеплены свежей чёрной грязью — он и впрямь топтался всё утро по раскисшему саду.

Господин Голсуорти торжествующе фыркнул:

— Вот, полюбуйтесь! Весь в грязи по уши! Ясное дело — лез через клумбу!

Но инспектор Вэйн не разделил его торжества. Он вновь повернулся к клумбе под окном и поманил вас ближе.

— Взгляните внимательно, мой друг, — произнёс он негромко. — Взгляните на эту грязь под самым окном. Что вы видите? Точнее — чего вы не видите?

Вы пригляделись — и вас словно холодной водой окатило. Клумба под разбитым окном была гладкой. Ровной. Чёрная жидкая грязь, размякшая от трёх дней дождя, лежала нетронутая, без единого отпечатка. Ни следа сапога. Ни вмятины от колена. Ни отметины ладони. Никто здесь не проходил, никто не становился, никто не подтягивался к раме.

— А ведь земля здесь такая, — тихо продолжал Вэйн, — что отпечаталась бы и кошачья лапка, не то, что мужской сапог. Дождь льёт третьи сутки. Если бы вор подошёл к окну снаружи, разбил его, влез внутрь, выбрался обратно с деньгами — он оставил бы на этой клумбе целую вереницу глубоких следов. Грязь сохранила бы каждый шаг, как мягкий воск хранит оттиск печати. Но клумба чиста. Девственно чиста. Стало быть, к этому окну снаружи не подходил никто.

Инспектор выпрямился и обвёл взглядом разбитое стекло, распахнутую раму, разорённый кабинет.

— И вот тут, мой друг, рассыпается вся история о ночном грабителе, влезшем в окно. Стекло выбито, рама открыта, ящик пуст — всё кричит о краже со взломом. Но грязь молчит. А грязь, в отличие от стекла и рамы, не умеет лгать и не умеет притворяться. Если под окном нет следов — значит, в окно никто не влезал. А раз снаружи никто не подходил, то окно разбили и кабинет разорили изнутри. Кто-то устроил видимость ограбления, не выходя из дома.

Господин Голсуорти побагровел и открыл было рот, но осёкся под спокойным взглядом инспектора.

— Скажите-ка, — мягко обратился к нему Вэйн, — а кто, кроме вас, был в доме нынче ночью и под утро? И кто знал, что денежный ящик полон, а садовник придёт чуть свет — самый удобный, готовый виновник?

Хозяин смешался, побагровел ещё пуще и забормотал что-то невнятное. А молодой Том стоял ни жив ни мёртв, всё ещё сжимая в руках мокрую кепку, и не понимал, отчего вдруг гроза, собравшаяся над его головой, начала поворачивать в другую сторону.

Инспектор же повернулся к вам и, по своему всегдашнему обыкновению, предоставил сделать вывод самостоятельно.

Итак, мой друг, перед вами третья загадка. Хозяин дома уверен, что его обокрал садовник, влезший через разбитое окно. И на первый взгляд всё сходится: окно выбито, ящик пуст, а сапоги Тома сплошь в грязи. Но земля под окном — мягкая, раскисшая от трёхдневного дождя клумба — осталась гладкой и нетронутой, без единого следа. На ней не отпечатался никто.

О чём говорит вам эта чистая грязь? Мог ли вор влезть в окно снаружи, не оставив на размякшей клумбе ни единого следа? А если не мог — то как же тогда было разбито окно и опустошён ящик? И почему сапоги садовника, перепачканные грязью всего сада, ровным счётом ничего не доказывают против него?

Вспомните слова инспектора Вэйна: физический мир хранит память о том, что в нём происходило. Дождь, грязь, следы — всё это свидетели, которые не умеют лгать. Если событие должно было оставить след, но следа нет, — значит, события не было. А коли ограбления снаружи не было, остаётся спросить себя: кому в этом доме было выгодно, чтобы все поверили, будто оно было?

Кто же на самом деле опустошил денежный ящик семейства Голсуорти? И почему гладкая, нетронутая грязь под окном изобличает истинного виновника вернее любого свидетеля?

Истина, как всегда, у вас перед глазами. Нужно лишь уметь её увидеть — даже под проливным дождём Грейпорта.

Ответ к Загадке №3. Разбитое окно

Никакого ограбления снаружи не было. Денежный ящик опустошил сам хозяин дома — господин Голсуорти. Он разбил окно собственного кабинета изнутри, разорил его для виду и приготовился свалить вину на ни в чём не повинного садовника Тома, который так удачно подвернулся под руку, явившись на рассвете укрывать розы. А выдала всю эту нехитрую инсценировку гладкая, нетронутая грязь под окном — свидетель, который, в отличие от людей, лгать не умеет.

Давайте проследим за рассуждениями инспектора Вэйна шаг за шагом.

— Запомните, мой друг, главнейшее правило этого ремесла, — начал инспектор, когда они с вами отошли от разгневанного хозяина. — Физический мир хранит память обо всём, что в нём происходит. Человек может лгать сколько угодно — у него есть язык, есть выгода, есть страх. Но земля, вода, грязь и пыль лгать не способны. Они лишь честно сохраняют отпечаток того, что было, и так же честно остаются пустыми там, где не было ничего. И вот сегодня грязь рассказала нам всё.

Вэйн указал на клумбу под окном.

— Рассудим, как должно было бы выглядеть это место, если бы рассказ хозяина был правдив. Некий вор приходит ночью со стороны сада. Он подбирается к окну кабинета. Под окном — широкая клумба, раскисшая в чёрное месиво от трёх суток непрерывного дождя. Грязь эта столь мягка, что, как я уже говорил, отпечатала бы и кошачью лапку. Вор становится под рамой, заносит руку, бьёт по стеклу. Затем подтягивается, влезает внутрь — для чего ему опять-таки нужно опереться, наступить, навалиться. Потом, обобрав ящик, он тем же путём выбирается обратно. Сколько следов он оставил бы на этой клумбе? Десятки. Глубокие, чёткие отпечатки сапог, вмятины от коленей, быть может, отпечаток ладони там, где он опёрся, перелезая. Грязь сохранила бы каждое движение, как воск хранит оттиск печати.

Инспектор сделал паузу.

— А что мы видим на деле? Гладкую, ровную, девственно чистую грязь. Ни единого следа. Ни сапога, ни колена, ни ладони. Под окном, через которое якобы лез грабитель, не ступала ничья нога. И этот простой факт обрушивает всю историю об ограблении со стороны сада. Ибо невозможно влезть в окно снаружи по жидкой грязи, не оставив следов, — это противоречит самой природе вещей. А когда вы отбросили невозможное, мой друг, то, что остаётся, и есть правда: снаружи к окну не подходил никто. Стало быть, окно разбили и кабинет разорили изнутри.

Вы кивнули, но один вопрос всё ещё не давал вам покоя: а как же осколки? Ведь они лежали и снаружи, и внутри. Инспектор предугадал ваше сомнение.

— Вы помните дело часовщика, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Там осколки выдали лжеца тем, что лежали не на той стороне. Здесь же преступник оказался хитрее или, скажем так, осторожнее. Он, видно, наслышан, что стекло при ударе сыплется в сторону удара, и потому постарался, чтобы осколки оказались по обе стороны рамы — и снаружи, и внутри. Возможно, он сперва выбил стекло наружу, а потом нарочно подбросил часть осколков на землю под окном, чтобы картина выглядела убедительнее. Сами по себе осколки в этом деле нас бы запутали. Но грязь, мой друг, грязь свела на нет всю его предусмотрительность. Можно разбросать стекло как угодно — но нельзя влезть в окно, не наступив в раскисшую клумбу. Об этом он не подумал.

Вэйн повернулся и бросил взгляд на сапоги садовника.

— Теперь о бедняге Томе. Хозяин торжествующе тыкал нам в глаза его грязными сапогами: вот, мол, доказательство! Но рассудите здраво — что доказывают эти сапоги? Ровным счётом ничего. Том — садовник. Он пришёл на рассвете и, по его собственным словам, шёл к розарию на другом краю сада, топтался там в мокрой земле, укрывая розы от дождя. Разумеется, его сапоги в грязи! Они были бы в грязи в любом случае, виновен он или нет, — ибо вся его работа проходит в этой самой грязи. Грязные сапоги садовника после дождя — такая же естественная вещь, как мокрый плащ у того, кто шёл под ливнем. Это не улика вовсе. Уликой был бы след под окном — но как раз там, под окном, грязь чиста, а на сапогах Тома нет ничего, что связывало бы его именно с этим местом. Хозяин принял общую грязь сада за грязь преступления. Это подмена, на которую он, быть может, искренне рассчитывал, а быть может, и сам поверил в неё со злости.

Инспектор сложил руки за спиной.

— Итак, мы установили: ограбление было разыграно изнутри дома. Кто же мог его разыграть? Тот, кто был в доме ночью и под утро. Тот, кто имел свободный доступ в кабинет. Тот, кто знал, что в денежном ящике лежат деньги. И — что особенно важно — тот, кому было выгодно, чтобы все поверили в ограбление, и кто заранее имел под рукой удобного виновника. Господин Голсуорти подходит по всем статьям. Это его дом, его кабинет, его ящик. Он первым закричал об ограблении, он первым, ещё до всякого расследования, назвал виновного и был готов сей же час сдать парня констеблю — слишком уж он торопился закрыть дело, не дав нам осмотреться. А появление садовника на рассвете стало для него подарком судьбы: вот готовый козёл отпущения, человек, который «знал, где деньги, и знал расположение комнат».

— Но зачем, — спросите вы, — человеку обкрадывать самого себя?

— О, причин тому может быть немало, — ответил Вэйн. — И все они откроются, когда мы как следует прижмём господина Голсуорти. Чаще всего за такими инсценировками стоят деньги, которых на деле уже нет: проигранные, растраченные, тайно кому-то отданные. Человек залез в собственную казну или в чужую, ему доверенную, спустил всё подчистую — а теперь, чтобы скрыть недостачу и объяснить, куда делись средства, разыгрывает ограбление. «Меня обокрали!» — кричит он, и недостача волшебным образом превращается из его вины в чужое преступление. Быть может, он задолжал, быть может, присвоил доверенные ему деньги, а может, желал получить страховое возмещение. Это мы ещё выясним. Но механизм всегда один: фальшивое ограбление прячет настоящую растрату.