Детективные загадки. Туманы Грейпорта: 50 дел инспектора Вэйна

Инспектор постучал по петле.

— И способ этот — вот он, перед нами. Заметьте: хозяин твердит, что вор не мог войти через запертую дверь, не имея ключа. И он прав — через замок без ключа не пройти. Но дверь держится не на одном замке. Дверь держится ещё и на петлях. А петли, мой друг, можно снять. Выбейте штыри из петель — и дверь снимется с той стороны, что противоположна замку, открываясь, как страница книги, хотя замок остаётся запертым. После же дверь можно вернуть на место, штыри вставить обратно, замок так и не тронуть — и комната снова «заперта изнутри».

Вэйн указал на свежее масло и царапины.

— Вот почему петли так свежо смазаны: чтобы дверь снялась и встала бесшумно, без скрежета, что разбудил бы спящего хозяина или соседей. Вот откуда свежие царапины у петель — следы инструмента, которым выбивали штыри. И вот отчего старая, всегда скрипевшая дверь нынче ходит беззвучно, как намасленная. Никакого чуда. Кто-то снял дверь с петель, забрал ожерелье и аккуратно навесил дверь обратно.

Инспектор сложил руки за спиной и посмотрел на побледневшего хозяина.

— Остаётся один вопрос. Кто мог проделать это? Тот, у кого был и доступ к двери, и время, и сноровка, и — главное — знание, что в этой каморке хранится дорогое ожерелье важной особы. Снять дверь с петель, повозиться с маслом и штырями — на это нужно время и спокойствие, какое бывает лишь у того, кому никто не помешает. У того, кто и сам в доме хозяин.

Господин Блэквуд под этими словами весь сжался, забегал глазами и принялся теребить цепочку часов. А инспектор Вэйн, по своему всегдашнему обыкновению, обернулся к вам и предоставил сделать вывод самостоятельно.

Итак, мой друг, перед вами седьмая загадка. Хозяин ломбарда уверяет, что комната была неприступна: ни окон, ни иных ходов, единственная дверь заперта на замок, а ключ всю ночь оставался при нём. И всё же ожерелье исчезло. Хозяин намекает на чудо, на нечистую силу — словом, подводит вас к мысли, что войти в комнату было попросту невозможно.

Но вспомните уроки прежних дел: невозможного не бывает — бывает лишь способ, которого мы не разглядели. Посмотрите на петли — свежесмазанные, в свежем масле, со свежими царапинами у штырей. Подумайте: чем держится дверь, кроме замка? Можно ли отворить запертую дверь, не трогая замка вовсе? Зачем понадобилось так обильно и так недавно смазывать петли старой, вечно скрипевшей двери? И отчего у петель остались следы инструмента?

А коли вы поняли, как именно «запертая» комната была открыта, спросите себя о главном: кто мог это сделать? Кто имел и доступ, и время, и спокойствие повозиться с дверью целую ночь напролёт? И кому было выгодно, чтобы все поверили в чудо и в неприступность комнаты, — не тому ли, кто сам твердит громче всех, что войти было невозможно?

Кто же похитил ожерелье из запертой каморки господина Блэквуда? И почему свежесмазанные петли изобличают истинного виновника вернее любого признания?

Истина, как всегда, у вас перед глазами. Нужно лишь уметь её увидеть — даже за наглухо запертой дверью в тумане Грейпорта.

Ответ к Загадке №7. Тайна закрытой двери

Ожерелье с рубинами похитил сам хозяин ломбарда — господин Блэквуд, тот самый, что громче всех твердил о неприступности комнаты и взывал к нечистой силе. Никакого чуда, никакого таинственного вора, прошедшего сквозь стены, не было и в помине. Хозяин разыграл загадку запертой комнаты собственными руками: снял дверь с петель, забрал ожерелье и аккуратно навесил дверь обратно, оставив замок нетронутым. А выдали его свежесмазанные петли, поблёскивающая капля масла на полу и тонкие царапины от инструмента у штырей — три безмолвных свидетеля, что не умеют ни лгать, ни взывать к потусторонним силам.

Давайте проследим за рассуждениями инспектора Вэйна шаг за шагом, ибо это дело преподало вам важнейший урок о природе «невозможного».

— Начнём с главного, мой друг, — говорил Вэйн вполголоса, отойдя от теребящего цепочку хозяина. — С того, как хозяин подаёт нам своё дело. Заметьте, к чему он клонит всякий раз: комната неприступна, войти нельзя, тут не обошлось без нечистой силы. Он не просто описывает происшедшее — он усердно внушает нам мысль о чуде. А чудо, мой друг, — самое подозрительное слово в устах потерпевшего. Ибо запомните раз и навсегда: чудес не бывает. Не бывает преступлений, совершённых призраками или духами. Когда человек уверяет вас, что нечто было совершенно невозможно, — он либо сам обманут, либо обманывает вас. И в обоих случаях ваша задача одна: отыскать тот способ, которым невозможное обратили в возможное. Не «как этого не могло быть», а «как именно это сделали».

Инспектор поднял палец.

— Рассудим же трезво. В чём состоит «неприступность»? Стены каменные, глухие, без отдушин — это правда, я их осмотрел. Пол и потолок целы — тоже правда. Окон нет вовсе. Остаётся единственная дверь. И вот тут хозяин ставит знак равенства, который и есть корень всего обмана. Он говорит: дверь заперта на замок, ключ всю ночь у меня, стало быть, войти было нельзя. Слышите подмену? Он отождествляет «дверь заперта» с «дверь непроходима». А это далеко не одно и то же.

Вэйн постучал костяшкой по дверной филёнке.

— Ибо чем держится дверь в проёме? Двумя вещами. С одной стороны — замком, что входит в косяк. С другой стороны — петлями, на которых она навешена. Замок и впрямь был заперт, ключ и впрямь лежал в кармане хозяина — пусть так, я этого не оспариваю. Но петли! О петлях-то хозяин умолчал, выпятив один лишь замок. А меж тем дверь можно отворить, вовсе не касаясь замка. Выбейте штыри — те стержни, что проходят сквозь петли, — и дверь освободится с той стороны, где петли, оставаясь сцепленной с косяком лишь запертым замком, как книга — корешком. Её можно отвести в сторону, отворить, словно страницу, проскользнуть внутрь, а после вернуть на место и вставить штыри обратно. Замок при этом ни разу не повернётся, ключ так и пролежит в кармане. Наутро комната будет «заперта изнутри» — а ожерелья как не бывало.

Вы кивнули, но спросили: чем же доказать, что было именно так, а не иначе? Инспектор указал на петли.

— А вот чем, мой друг. Помните прежние наши уроки: физический мир хранит память обо всём, что в нём творится. И петли сохранили эту память во всех подробностях. Взгляните на три вещи разом. Первое: петли обильно смазаны маслом, причём маслом свежайшим — капля его ещё не засохла, поблёскивала на нижней петле и пятнала пол под нею. Свежее масло не лжёт о времени: его налили совсем недавно, нынешней ночью. Второе: дверь, прежде вечно скрипевшая — хозяин сам в том признался, сказав, что и не думал её смазывать, — теперь ходит беззвучно, гладко, без единого скрипа. Третье: у самых петель, на кромке двери, виднеются тонкие свежие царапины — следы металлического инструмента, которым поддевали и выбивали штыри.

Инспектор сложил руки за спиной.

— Сложите эти три приметы воедино — и они расскажут связную повесть. Зачем смазывать маслом старую, ненужную дверь среди ночи? Чтобы петли вышли из гнёзд легко и, главное, бесшумно — ведь скрип выдал бы возню. Отчего вечно скрипевшая дверь вдруг онемела? От того самого свежего масла. Откуда царапины у штырей? От инструмента, что их выбивал. Каждая мелочь по отдельности — пустяк. Но вместе они складываются в единственно возможную картину: дверь нынешней ночью снимали с петель и вешали обратно. А коли её снимали, то «неприступность» комнаты — выдумка. Войти было можно, не трогая ни замка, ни ключа.

Вэйн перешёл ко второй части — к виновному.

— Теперь спросим: кто? Способ требует трёх вещей. Во-первых, доступа к двери — снаружи, со стороны лавки. Во-вторых, времени и спокойствия: выбить штыри, снять тяжёлую дубовую дверь, забрать вещь, навесить дверь обратно, вставить штыри, да ещё всё промаслить — это не дело пяти минут, это работа неторопливая, требующая, чтобы никто не помешал и не застал врасплох. Кто в доме располагает целой ночью и не боится быть застигнутым? Лишь тот, кто сам здесь хозяин. В-третьих — знание. Вор должен был точно знать, что именно в этой глухой каморке хранится дорогое ожерелье важной особы, а не пустые футляры. О том, что лежит в потайной задней комнате ломбарда, ведал прежде всего сам владелец.

Инспектор кивнул в сторону Блэквуда.

— И, наконец, вспомните дела Голсуорти и Эшфорда. Кто кричал об ограблении громче всех? Кто торопился убедить нас, что преступление совершить было нельзя, что виноваты потусторонние силы? Сам хозяин. Тот, кто настойчивее всех твердит «это невозможно, я тут ни при чём», нередко и оказывается тем, кто обставил эту мнимую невозможность. Блэквуду нужно было, чтобы мы поверили в неприступность комнаты, — ибо если в неё нельзя проникнуть извне, то и спрос не с него, простого хранителя, а с нечистой силы. Он рассчитывал на чудо как на щит. Но чудо рассыпалось от одной капли масла.

Под спокойным, неотступным взглядом инспектора хозяин сперва ещё лепетал про духов да про то, что петли-де сами собою заржавели и сами собою смазались. Но стоило Вэйну ровным голосом предложить ему объяснить, отчего на свежем масле ещё не осела пыль, отчего вечно скрипевшая дверь вдруг онемела за одну ночь и откуда взялись царапины от инструмента у штырей, — Блэквуд сник, побледнел и сознался. Ожерелье отыскалось тут же, в ломбарде, ловко зашитое в подкладку старого пальто на вешалке. Оказалось, владелец, запутавшись в долгах и не сумев вернуть заклад в срок, решил инсценировать дерзкую кражу: объявить ожерелье похищенным таинственным вором, получить страховое возмещение или хотя бы оттянуть расплату с важной особой, свалив всё на необъяснимое чудо. Снять собственную дверь с петель показалось ему верхом хитрости — ведь ключ-то оставался при нём, а значит, подозрение, по его расчёту, обошло бы его стороной.

— Запомните и этот урок, мой друг, и запомните крепко, — сказал Вэйн на прощание, выходя в туман Якорной улицы. — Это первый наш случай с так называемой «запертой комнатой», и подобных дел впереди будет ещё немало. Главное правило здесь таково: никогда не принимайте слово «невозможно» за чистую монету. «Невозможно» означает лишь, что вы покуда не разглядели способа. Преступник, обставляющий невозможное преступление, всегда оставляет шов, стык, прореху в своей хитрости — ибо чудес не бывает, а всякий рукотворный обман имеет изнанку.

Инспектор приподнял воротник.

— Когда вам говорят, что в запертую комнату нельзя было войти, не спрашивайте «правда ли это», а спрашивайте «каким же путём вошли». Перечислите все способы: через окно — нет окон; сквозь стены — стены целы; через пол и потолок — целы и они; через замок — заперт, ключ у хозяина. Что остаётся? Петли. Дверь держится не на одном замке. И вот тут глаз ваш падает на свежее масло, на онемевшую дверь, на царапины — и невозможное оборачивается простым и понятным. Преступник так гордился неприступностью своей комнаты, что забыл: дверь снимается с двух сторон, а не с одной. Он стерёг замок — и проглядел петли.

Так вы усвоили седьмой урок инспектора Вэйна: «запертая комната» — не чудо, а фокус, и всякий фокус имеет разгадку. Ищите не доказательство невозможности, а способ её обойти. Чаще всего он кроется в той части, на которую вам нарочно не велят смотреть, — пока все взоры прикованы к запертому замку и заветному ключу, истинная дверь тихо снимается с петель. Масло, тишина и царапины рассказали то, чего не мог скрыть никакой призрак: в комнату вошёл живой человек, и человек этот был сам хозяин.

Загадка №8. Не тот ключ

Утро выдалось ясным, но холодным, и туман, по обыкновению своему, неохотно сползал с черепичных крыш Грейпорта к набережной. Инспектора Вэйна, а с ним и вас, мой друг, вызвали на сей раз в почтенную контору «Марлоу и сыновья» — торговый дом, что вёл дела с заморскими купцами и держал в своих стенах изрядные суммы наличными. Случилось дело о пропаже: из конторского сейфа исчезла шкатулка с жалованьем всех служащих, приготовленная к выдаче.

— Дело по видимости простое, — говорил Вэйн, поднимаясь по широкой лестнице торгового дома. — Сейф открыт без всякого взлома, своим ключом. А ключей от него ровно три, и каждый на строгом счету. Стало быть, круг наших подозреваемых узок до крайности — трое держателей ключей, и более никого. Кто-то из них и есть наш человек. Послушаем всех да поглядим на сами ключи.

В кабинете управляющего их встретил сам глава дела — седовласый господин Марлоу, мрачнее тучи. Массивный сейф у стены стоял приотворённым, шкатулка с жалованьем исчезла. Ни царапины на дверце, ни следа отмычки — сейф отперли ключом, спокойно и чисто.

— Три ключа, инспектор, всего три, — глухо проговорил Марлоу. — Один у меня, я ношу его на цепочке при себе и нынче ночью, и всегда. Второй — у моего старшего приказчика, господина Финча. Третий — у кассира, господина Гримсби. Иных ключей нет и быть не может: замок особый, заказной, дубликат не выточишь у первого встречного слесаря.

— Покажите-ка мне все три ключа, — спокойно молвил Вэйн.

Господин Марлоу первым снял с цепочки свой ключ и положил на стол. Затем призвали обоих служащих.

Первым явился старший приказчик Финч — суетливый, плешивый человечек, который тут же принялся уверять, что ключ его всю ночь пролежал дома, в запертом ящике стола, а сам он не отлучался от больной жены. Он выложил свой ключ рядом с хозяйским.

Следом вошёл кассир Гримсби — высокий, сухощавый господин с надменным лицом. Он держался холодно и заявил, что ночевал в своей квартире, ключа из рук не выпускал и знать ничего не знает. С этими словами он тоже положил свой ключ на стол.

Теперь на столе перед инспектором лежали три ключа. Вэйн склонился над ними и принялся разглядывать с той неторопливой обстоятельностью, какую вы уже привыкли в нём узнавать. Он брал каждый ключ, поворачивал его к свету, проводил пальцем по бородке, по бороздкам, по самому стержню. Два ключа — хозяйский и приказчика — были потемневшими от времени, с тусклым налётом старой меди, какой ложится на металл за годы службы. Бородки их были чуть стёрты, бороздки забиты застарелой грязью.

А вот третий ключ, ключ кассира Гримсби, заставил инспектора задержаться. Вэйн поднёс его к самому окну, на свет, и долго рассматривал. Затем поманил вас ближе.

— Взгляните, мой друг, — произнёс он негромко. — И сравните три эти ключа меж собою. Два из них — старые, потемневшие, со стёртыми бородками, с грязью в бороздках, какая копится годами. Таковы и должны быть ключи, что много лет открывают один и тот же сейф. А теперь — третий.

Вы пригляделись. Ключ Гримсби разительно отличался от двух прочих. Металл его был свежим, светлым, без всякого налёта старины. На бородке поблёскивали тонкие свежие царапины и заусенцы — следы недавней работы напильника. Бороздки были чисты, остры, не сточены — будто ключ выточили совсем недавно и ещё не успели обкатать в замке.

— Свежий ключ, — тихо сказали вы. — Новенький.

— Новенький, — кивнул Вэйн. — Светлый металл, свежие следы напильника на бородке, острые, не стёртые бороздки. Этот ключ не три года и не десять лет открывал сейф — этому ключу от роду несколько дней. Он не настоящий. Это дубликат, и притом совсем недавно изготовленный. А господин Гримсби только что поклялся нам, будто держит при себе свой подлинный ключ и ключа из рук не выпускал.

Инспектор повертел свежий ключ в пальцах.

— Любопытно складывается, мой друг. Господин Марлоу уверял, будто дубликат к такому особому замку не выточишь у первого встречного слесаря. И он отчасти прав — нужен мастер искусный, да и образец нужен, с которого снять слепок или копию. А кто же легче всех мог раздобыть образец, как не один из троих держателей ключей? Кто-то заказал тайно дубликат, отпер им ночью сейф, забрал жалованье — а свой подлинный ключ, надо думать, либо сбыл, либо припрятал, либо… впрочем, не будем спешить. Посмотрим, что скажет нам сам ключ да тот, кто его принёс.

Господин Гримсби под этими словами заметно изменился в лице, надменность его сползла, и он принялся теребить край сюртука. А инспектор Вэйн, по своему всегдашнему обыкновению, обернулся к вам и предоставил сделать вывод самостоятельно.

Итак, мой друг, перед вами восьмая загадка. Сейф отперт без взлома, своим ключом, а ключей от него всего три — у хозяина Марлоу, у приказчика Финча и у кассира Гримсби. Все трое клянутся, что ключей своих из рук не выпускали и ночевали дома. Но на столе перед инспектором лежат три ключа, и два из них — старые, потемневшие, со стёртыми за годы службы бородками, а третий, ключ Гримсби, — свежий, светлый, с острыми, не сточенными бороздками и следами недавней работы напильника.

О чём говорит вам этот новенький ключ среди двух старых? Может ли ключ, годами открывавший один и тот же сейф, остаться светлым, острым и без всякого налёта старины? А коли ключ Гримсби явно изготовлен недавно — стало быть, это не его подлинный ключ, а свежий дубликат. Зачем же кассир принёс нам поддельный ключ вместо настоящего? И где же тогда его настоящий ключ — не им ли отперт ночью сейф?

Вспомните уроки прежних дел: состояние вещи хранит память о её возрасте и службе вернее всякого свидетеля. Старый ключ темнеет и стирается, свежий — блестит и остёр. Если человек выдаёт новенький ключ за свой давний, всегдашний — значит, он лжёт, а лжёт обыкновенно тот, кому есть что прятать.

Кто же похитил жалованье из сейфа торгового дома Марлоу? И почему свежий блеск поддельного ключа изобличает истинного виновника вернее любого признания?

Истина, как всегда, у вас перед глазами. Нужно лишь уметь её увидеть — даже среди трёх неразличимых на первый взгляд ключей в тумане Грейпорта.

Ответ к Загадке №8. Не тот ключ

Жалованье из сейфа торгового дома Марлоу похитил кассир Гримсби — тот самый надменный господин, что холодно уверял, будто ключа своего из рук не выпускал. И выдал его, как верно подметил инспектор Вэйн, не свидетель, не след и не оговорка, а сам металл: ключ, который кассир выложил на стол как свой подлинный, оказался свежим, новеньким дубликатом, тогда как настоящий ключ за годы службы давно бы потемнел и сточился. Гримсби заказал тайно копию, отпер ею ночью сейф, а на осмотр принёс эту самую копию, не сообразив, что блеск нового металла кричит о подлоге громче любого признания.

Давайте проследим за рассуждениями инспектора Вэйна шаг за шагом, ибо это дело — прекрасный образец того, как сужается круг подозреваемых и как немой предмет уличает живого человека.

— Начнём с круга подозреваемых, мой друг, — говорил Вэйн вполголоса, отойдя к окну с тремя ключами в руке. — В этом деле он узок до отрадного. Сейф отперт чисто, ключом, без единого следа взлома — я сам осмотрел дверцу, ни царапины, ни вмятины, ни отметины отмычки. Стало быть, его открыли подлинным ключом или его точной копией. А ключей, по словам Марлоу, всего три, и замок особый, заказной — дубликат у первого встречного слесаря не выточишь. Кто же владеет ключами? Сам хозяин Марлоу, старший приказчик Финч и кассир Гримсби. Вот наши трое, и более никого. Истина непременно среди них.

Инспектор поднял палец.

— Теперь припомните прежние наши уроки о состоянии вещей. В деле о чужом зонте нас выручила сухость шёлка в дождливое утро. Вещь сама по себе нема, говорил я вам, — заговаривает она лишь тогда, когда вы спросите: соответствует ли её вид тому, чем она должна быть? Так и здесь. Что есть ключ, годами отпирающий один и тот же сейф? Это ключ старый, потемневший, с тусклым налётом, какой ложится на медь от долгого ношения в кармане, от прикосновений сотен раз. Его бородка чуть стёрта, бороздки забиты застарелой грязью, ибо всякий поворот в замке мало-помалу обкатывает металл. Таковы и должны быть подлинные, давние ключи.

Вэйн разложил три ключа на ладони.

— Два из них именно таковы — ключ хозяина и ключ приказчика. Старые, тёмные, сточенные, с грязью в желобках. Они честно несут на себе печать своих лет. А третий — ключ кассира Гримсби? Взгляните на него ещё раз. Металл светлый, свежий, без единого следа старины. На бородке — тонкие свежие царапины и заусенцы, какие оставляет напильник мастера. Бороздки острые, чистые, не обкатанные, словно ключ и десятка раз не побывал в замке. Это ключ-младенец, мой друг. Ему от роду несколько дней, не более.

Инспектор сделал паузу, давая вам осмыслить.

— И вот здесь — вся суть дела. Гримсби, как и двое прочих, поклялся, что держал при себе свой подлинный ключ и из рук его не выпускал. Подлинный! Но подлинный ключ от старого сейфа не может быть свежим и блестящим — он по необходимости стар и потёрт, как ключи Марлоу и Финча. Свежий же дубликат может появиться лишь одним путём: его кто-то заказал и недавно изготовил. Стало быть, ключ, который Гримсби выдаёт за свой всегдашний, на деле есть новенькая подделка. Кассир солгал. А лжёт, как мы знаем, обыкновенно тот, кому есть что прятать.

Вы кивнули, но один вопрос ещё свербил: куда же делся настоящий ключ Гримсби и зачем ему вообще понадобился дубликат, если подлинный был у него на руках? Инспектор предугадал сомнение.

— Превосходный вопрос, и в нём кроется вся хитрость замысла, — сказал Вэйн. — Рассудите, как мыслил Гримсби. Будь у него на руках лишь подлинный ключ, и реши он обокрасть сейф — на него первого и пало бы подозрение: он один из трёх, открыть мог он. Поэтому он решил обставить дело так, будто его ключ всё это время был при нём, в полной сохранности, и потому он-де чист. Для этого он заказал тайно дубликат. План его, надо думать, состоял в том, чтобы отпереть сейф копией, а на следствии предъявить «свой» ключ — целый и невредимый, как доказательство непричастности: «вот мой ключ, я его не терял, не одалживал, стало быть, не я».

Инспектор усмехнулся.

— Но он совершил роковую промашку, и не одну. Во-первых, дубликат, изготовленный по слепку, выходит из-под напильника свежим и блестящим — его не состаришь за несколько дней. Во-вторых, в спешке и волнении он, по всей видимости, запутался, какой же ключ предъявлять. Подлинный его ключ был старым — но если предъявить старый, то чем же тогда отперт сейф? Ведь он мог где-то засветиться, оставить след, да и хранить две одинаковые вещи опасно. И он принёс нам новенький — то ли по ошибке, то ли потому, что подлинный уже сбыл, спрятал или испортил, заметая следы. Каков бы ни был его расчёт, итог один: на столе перед нами лежит свежий дубликат, выданный за многолетний ключ. А это невозможно. Отбросьте невозможное — и останется правда: этот человек заказал поддельный ключ, и заказал его не для добрых дел.

Вэйн сложил руки за спиной.

— Сведём всё воедино. Круг подозреваемых — трое держателей ключей. Сейф отперт ключом, без взлома. У двоих — хозяина и приказчика — ключи старые, подлинные, какими им и надлежит быть. У третьего, Гримсби, ключ свежий, новенький, то есть тайно изготовленный дубликат, выданный за подлинный. Лишь у него одного оказалась на руках свежая копия ключа от сейфа. Кому, как не владельцу этой копии, она и послужила, чтобы отпереть сейф и забрать жалованье? Мотив выясним отдельно — должно быть, долги или нужда, как водится, — но виновный ясен без всякого мотива: его изобличает блеск металла.

Под спокойным, неотступным взглядом инспектора Гримсби сперва ещё пытался держаться надменно, твердя, что ключ-де у него всегда был такой, что он-де недавно его чистил, оттого и блестит. Но стоило Вэйну ровным голосом предложить ему объяснить, отчего же ключи хозяина и приказчика, открывающие тот же самый сейф столько же лет, потемнели и сточились, а его ключ один остался свеж, остёр и со следами напильника, словно только что из мастерской, — кассир сник, побледнел и умолк. А когда инспектор прибавил, что не составит труда обойти всех слесарей Грейпорта, способных выточить ключ к особому замку, и сыскать того, кто на днях исполнял такой заказ, — Гримсби окончательно сдался и сознался. Подлинный свой ключ он, как и предполагал Вэйн, надёжно припрятал дома, а пользовался для кражи дубликатом — да перепутал, замысловато перемудрив, и принёс на осмотр именно копию. Похищенное жалованье отыскалось у него на квартире, в тайнике за каминной кладкой. Оказалось, кассир увяз в карточных долгах и решил поправить дела за

счёт чужого жалованья, рассчитывая, что подозрение разделится на троих, а его «нетронутый» ключ выведет его из-под удара.

Служащие торгового дома получили назад своё жалованье, а господин Марлоу, поначалу не веривший, что вора можно изобличить, разглядывая какие-то ключи, был поражён до глубины души.

— Запомните и этот урок, мой друг, — сказал Вэйн на прощание, спускаясь по широкой лестнице. — Здесь сошлись два наших правила. Первое: когда круг подозреваемых узок и определён — скажем, тремя держателями ключей, — не мечитесь по всему городу в поисках мифического чужака, а внимательно рассмотрите этих троих и ищите, что отличает одного от прочих. Вор всегда чем-то да выделяется. Второе, и главное: вещь хранит память о своём возрасте и службе так же верно, как зонт хранит память о дожде. Старый ключ темнеет и стирается, новый блестит и остёр. Подлинник несёт печать своих лет, подделка — свежесть напильника.