Сказания Междукняжья. Прозрей

Берг столкнулся и обменялся сухими приветствиями с парочкой надзирателей, одарил сочувствующим взглядом плетущихся за ними малушей и скрылся в одной из комнатушек. Из мебели здесь имелись стул и стол, на котором лежали вещи, необходимые для покаяния. На дальней стене была высечена фигура Праматери в полный рост. В углах, слева и справа от нее, стояло по свече. Берг зажег их с помощью кресала и трута. Свечи озарили мягким светом тело Богини, но, как и полагалось, не отогнали теней от Ее лица.

Гонитель подошел к столу. Разулся и разделся до исподнего. Положил одежду аккуратной стопкой на стул. Взял со стола мешочек с сухим горохом, черную ленту из плотной ткани и плетку-треххвостку с металлическими наконечниками. Горох рассыпал перед ликом Праматери, встал на него коленями, положил плетку перед собой и завязал глаза.

– Владычица Великая Безокая, Мать всего сущего, пусть не зришь Ты, но помыслы мои и терзания душевные ведаешь духом своим всеобъемлющим. Грешен перед Тобой. Усомнился в пути Тобою мне начертанном, взволновали разум мой испытания, Тобою посланные, дерзнул я судить о правильности и неправильности деяний тех, кого милостью разуметь волю Твою Ты одарила. Слаб я, и очи мои слепы, коли не узрел я замысла великого в решениях Отца Зрящего и Старейшин мудрейших, чьими голосами Ты говоришь со мною. Прости меня недостойного, прими искреннее раскаяние мое, кровью своею я заплачу Тебе за сомнения свои, злобу свою и гордыню непомерную, что толкнула меня говорить с наместниками Твоими так, будто ровня я им. Не раскрою больше против Тебя и них рта своего презренного, не брошу взгляда дерзновенного. Очисти разум мой от помыслов поганых, волю мою укрепи, мудростью смирения снова одари. О сем молю Тебя, о том каюсь, к спасению и милосердию Твоему взываю.

Берг коснулся средним и безымянным пальцами правой руки сначала левого плеча, потом солнечного сплетения, затем правого плеча. Нащупал рукоять плетки и, зашептав новую молитву, обрушил мощный удар себе на спину.

***

Давно минула полночь. Мирослава Никитична стояла в комнате сына, держа в руках подсвечник с зажженной свечой, и смотрела на стену, на которой висела выстиранная походная одежда гонителя. За годы жизни с Велимиром она выучила каждую деталь подобного одеяния, могла с закрытыми глазами описать каждый ремешок. Темно-серая, почти черная туника из плотного льна до середины бедра; широкий кожаный ремень с креплениями для ножен, сосуда со Слезами Праматери и подвески гонителя; кожаные штаны и кожаные сапоги с высоким голенищем. Мирослава Никитична знала, что, если похолодает, то поверх туники Берг непременно наденет облегающий жилет из мягковыделанной кожи. С собой возьмет кафтан-сермягу из плотного сукна, который на груди и со спины усилен кожаными скрытыми вставками, прихватит и вощеный плащ с капюшоном для защиты от ветра и дождя, а еще кожаные перчатки. И не будет у него с собой ни кольчуги, ни шлема, ибо есть колдуны, что повелевают железом и могут раскалить его докрасна, расплавить или заставить смяться так, что никакие человеческие кости не выдержат такого давления.

Мирослава Никитична вдруг настолько четко представила расплющенного ведьмовской мощью Берга, что невольно вздрогнула, едва не выронив подсвечник из рук. Мигом одернула себя и собралась с мыслями. Боги, может, и обозлились на род человеческий, но они мудры и должны понимать, кто действует по собственной воле, а кого обманом заставили истину позабыть. Авось помилуют они Берга и на этот раз, вернут домой целым и невредимым.

Да, боги все видят. Так решила Мирослава Никитична и малость успокоилась. Все у ее Вьюжика сложится хорошо. Ведь его отец тоже гонитель, но смог же и любовь найти, и семью крепкую создать и не помереть при этом в бою, стать вершителем, которому нет больше нужды по лесам и весям шляться. Однажды и Вьюжик выйдет на дело в последний раз, а после поселится подле стариков своих с молодой женой, дитяток нарожают, будет Мирослава Никитична с ними нянчиться…

В груди заныло так, что дышать тяжело стало. Женщина тихо и обреченно рассмеялась. Это Берг-то усадьбу в городе прикупит и жену в дом приведет? Это он-то с детками тетешкаться станет? Это он-то в Сторожном монастыре вершителем али надзирателем сядет?

– Ох, – вздохнула Мирослава Никитична, – совсем ты, старая, умом тронулась. Проживет еще годок-другой – и то счастье. Об остальном и не мечтай, не трави душу.

Она воровато огляделась. Будь дома муж и сын, ни за что бы не решилась на подобную глупость. Но Берг ушел истязать себя в подземелья, хоть она и пыталась его всячески отговорить, а Велимир все еще был в монастыре, где держал совет с настоятелем, надзирателями и десятниками. Гонцы доставили еще несколько сообщений о нападении Вех, и Сторожному монастырю предстояло придумать, как обезопасить жителей Междукняжья до той поры, пока Житница чар не найдет способ уничтожать черные вихри.

Мирослава Никитична взяла тунику Берга и разложила ее на кровати. На левом плече серебряной нитью был вышит знак Братства. Она села с краю и дотронулась до правого рукава.

– Ни богов волею, ни тени хотением, но милостью духов огня, ветра, воды и земли заклинаю, со следа сбиваю, путем иным лихо всякое направляю. Да будешь храним не богами уснувшими и мир покинувшими, а истинными Стражами Рубежа, в миру ходящими, да за людьми бдящими.

Свеча затрещала, выплюнула вверх несколько крошечных искорок, громко каркнул за окном ворон, колыхнулись занавеси. Мирослава Никитична рвано выдохнула. Сердце заполошно трепыхалось в груди, но она велела себе успокоиться, вернула тунику на место и взялась за следующий предмет одежды. Заговор простенький, умений особых не требует, но если повезет, то он сработает как послание.

Когда за дверью скрипнули половицы, Мирослава Никитична едва не лишилась чувств от испуга, благо к тому времени успела покончить со своим делом и как раз намеревалась покинуть опочивальню сына. Но Берг вернулся раньше, чем мать успела незаметно скрыться. Они столкнулись в дверях, и Мирослава Никитична ахнула. Ее ненаглядный Вьюжик был бледен, под глазами залегли черные круги, светлая рубаха пропиталась кровью, виски и лоб покрывала холодная испарина.

– Матушка? – удивился Берг. – Ты чего не спишь в столь поздний час?

Мирослава Никитична шумно сглотнула и всеми силами постаралась унять дрожь в голосе.

– Так знала ведь, куда ты отлучался, – проворковала ласково и погладила сына по слипшимся от пота волосам. – Переживала. Не на месте сердце материнское было. Тебе ж уезжать с рассветом. Ты от прошлых ран до конца не оправился, а уже новыми обзавелся. – Мирослава Никитична никогда не понимала и не принимала то, что делал с собой Берг, но давно отчаялась переменить его мнение, скрепя сердце мирилась с его упрямством и поистине фанатичной преданностью делу гонителей. – Я хотела позаботиться о тебе. Раны промыть и перевязать надо. Но прежде разбужу слуг и велю баню истопить. Омоешься.

– Матушка, – Берг устало потер переносицу, хотел попросить мать угомониться и оставить его в покое, но спорить не было сил, и он сдался, хотя все, о чем мечтал – рухнуть на кровать и забыться крепким сном, пусть даже в грязной одежде и с открытыми ранами на спине. Все одно к утру силы вернутся, а повреждения сами затянутся.

Берг дождался, пока в коридоре стихнут шаги матери, зажег пару свечей. Огляделся. Провел кончиками пальцев по покрывалу на кровати, дотронулся до занавесей, остановился перед вещами, которые приготовил в дорогу.

Для того, что жило внутри Берга, абсолютно все имело запах, даже волшба. Кислый или сладкий, горький или соленый, цветочный или гнилостный – неважно. Главное, что чары всегда пахли. Иногда аромат был чуть уловим, а порой от колдовского смрада просилось наружу содержимое желудка. Простые люди, может, того и не замечали, но гонители людьми в привычном всем понимании не были и волшбу ощущали иначе.

Берг коснулся рукава туники и уткнулся в него носом. Гвоздика. Не знай, что искать – и не учуешь. Но он знал. Натыкался на этот запах не впервой. Не чары в привычном понимании, так, мелкое баловство. Однако волшба имела место, и ситуация не давала Бергу покоя.

Глава Житницы чар точно знала, что магия оставляет за собой шлейф ароматов. Ребенком Берг часто задавался вопросом, зачем его изящной, похожей на сказочную белокурую фею, матери покупать у заморских купцов ароматические масла с резким и приторным запахом жженого меда и корицы, которые никак не сочетались с ее воздушным образом. К тому же ни Берг, ни Велимир этот запах не любили, от него свербело в носу и хотелось чихать. Но Мирослава Никитична нет-нет да втирала пару капель в кожу. Став старше, Берг начал догадываться об истинном предназначении масел.

Этой ночью аромат жженого меда разливался по всему дому. Абсурдность происходящего заключалась в том, что, если бы не это, Берг и не подумал бы так придирчиво обнюхивать свою комнату. К утру же от запаха вовсе не осталось бы и следа.

– Срань сратая, – пробубнил Берг и рванул вверх края рубахи, которая уже успела прилепиться к спине из-за подсыхающей крови.

Раны намокли снова, но было наплевать. Со злостью швырнув грязную рубаху на пол, Берг плюхнулся в кресло за письменным столом, уперся локтями в столешницу и обхватил голову руками.

«Зачем, зачем, зачем?» – пульсировало в мозгу. Волшба не вредоносная, смехотворно слабая, но каково в таком случае ее назначение? И что делать Бергу?

Уличить мать? Сдать настоятелю и Вящему Совету? Но тогда…

Нет. Взгляни на все с другой стороны.

Она днями напролет возится с чужими чарами, артефактами, амулетами. Запаху ничего не стоит прицепиться к одежде, волосам, коже. Если надумаешь себе то, чего нет, подвергнешь опасности всю семью. Быть может, матушка использует эти масла, потому что и сама не выносит запах волшбы, хочет заглушить его.

– Молодец, Берг, – прошептал единец, глянув в окно, за которым на ветке дерева сидел большой ворон, не сводивший с него глаз. Птица склонила голову набок, будто приготовилась внимательно слушать. – Что зенки вылупил? Осуждаешь? – Берг зарылся пальцами в бороду. – Да, вот такая я скотина трусливая. Придумываю ей оправдания уже не первый год. И еще смею зваться единцем, смею опускаться перед Безокой на колени и просить Ее о прощении. – Ворон коротко каркнул, переступил с ноги на ногу и склонил голову на другой бок. – Ты прав, – покивал Берг, – с этим надо кончать. Вон, уже до перемирия с ведьмами дошло. А дальше что? Братство распустим?

Ворон вспорхнул с ветки и перелетел на подоконник, замер, еще пристальнее уставился на гонителя.

– Знаю. В первую очередь я – единец, пес Вящего Совета и верный раб Безокой, а уже потом сын, брат и дядя. Нельзя было об этом забывать. Нельзя было позволять ей обрести такое влияние. Баловство это или колдовство настоящее – конец всегда один.

Перед глазами всплыло лицо девочки, которую когда-то оставил в лесу на растерзание медведю. Не хотел видеть на ее месте племянников или смотреть, как пламя костра пожирает тело отца под одобрительное улюлюканье толпы. Но разве не в том суть бытия гонителя – жертвовать всем во имя веры?

***

Оно снова сделало свое дело, к рассвету множественные рваные раны на спине превратились в неглубокие порезы, которые хоть и зудели нещадно, но движений не сковывали и болью не изматывали.

Провожать младшего господаря вышли всей усадьбой. Не раз и не два отправляли его вершить дела во славу Безокой, но никогда не прощались так, будто назад дождаться не чаяли. Беспокойства не сумел скрыть даже Велимир, всю ночь изучавший отчеты об ужасах, творимых Вехами. Сыну велел по возможности избегать долгих остановок в деревнях и селах, а города и вовсе лучше обходить десятой дорогой. Хотя соваться туда и без того смысла не было: ведьмы многолюдные поселения не жаловали и вдали от диких лесов, степей, гор и болот встречались редко.

Мирослава Никитична подошла к сыну последней, прочла молитву обережную, от всяческого зла хранящую, осенила знамением Безокой. Крепко обняла, а когда хотела уж было отпустить, Берг вдруг стиснул ее в объятиях крепче, склонился к уху и сказал так, чтобы другие не расслышали:

– Если к моему возвращению со всей этой мерзостью не завяжешь, самолично голову с плеч снесу. Хватит. Я достаточно закрывал глаза, выжидая, что одумаешься. Но поступать так и впредь не намерен. Знай, не я один ведьм в Сторожном монастыре не потерплю ни в твоем лице, ни в лице тех, кого ты сюда привести велела. Единцы лучше сдохнут все до последнего, чем с колдунами перемирие заключат.

– О чем ты? – Мирослава Никитична отпрянула от сына и заглянула ему в лицо. – Что вы задумали, Вьюжик?

– Береги себя, матушка.

Берг чмокнул мать в лоб, вскочил в седло, помахал на прощание домочадцам и выехал за ворота, где его уже дожидался Лутар.

Глава 5. Не сочти грехом

После первого нападения Вех было принято решение, что пока единцам лучше странствовать парами. Берг не верил, будто это хоть как-то поможет им, если доведется вновь столкнуться с черным вихрем, но против компании Лутара не возражал.

Этого улыбчивого и никогда не унывающего ребенка привез в Сторожный монастырь Велимир. Родители Лутара были зажиточными торговцами пушниной с востока Дремского княжества. Их убили тати на лесной дороге, когда мальчишке исполнилось шесть. Лутар был с ними в тот день, все видел, сам чуть не помер, но Велимир с отрядом как раз ловили лешака неподалеку и успели отбить ребенка. Разбойников порешили на месте. Позже выяснилось, что никто из родственников не желает брать мальчика к себе. Велимир покумекал денек и решил, что его нелюдимому Вьюжику такой друг не помешает. Так Лутар стал малушей вместе с Бергом. Велимира почитал как родного отца, Мирославу Никитичну тоже ценил, с их старшими дочерями ладил отлично. Один Берг поначалу сторонился шумного, вечно влипающего в неприятности Лутара, но со временем и его ледяное сердце оттаяло.

Берг доверял Лутару как самому себе, но поделиться мыслями о матери не решился даже с ним. Потому первые пару часов пути просто молча слушал бесконечную болтовню друга. Лутара это ничуть не смущало, и, когда он понял, что Берг не настроен поддерживать беседу, принялся петь. Голос ему достался не из тех, что сотрясают стены на шумных пирах, но такой, что лезет прямо в душу. Глубокий, бархатистый, с почти неразличимой, особенной ноткой грусти, знакомой только тем, кто знает цену веселью. Пение Лутара и вправду завораживало. Песен он помнил превеликое множество, чем привлекал к себе внимание всех, кто проезжал мимо. А народу им повстречалось немало.

Большак, по которому единцы покинули Надмирный град, слыл одним из самых оживленных в Междукняжье. Оно и понятно. Надмирный град был не просто городом, а центром духовной жизни княжеств, куда стремились тысячи паломников, купцов, ученых, ремесленников и людей прочих профессий. Гости из других стран мечтали непременно посетить его, чтобы воочию увидеть громаду Сторожного монастыря или полюбоваться диковинной архитектурой главного собора Праматери и башней Житницы чар. Простой люд стекался сюда в поисках лучшей жизни, надеясь, если не найти тут работу и угол для проживания, то хотя бы получить благословение от самого Отца Зрящего или кого-то из Старейшин.

Так уж сложилось, что Надмирный град всегда приковывал взгляды, вызывал благоговение и имел особый статус: не принадлежал ни одному из княжеств, но взимал с них плату в пользу Сторожного монастыря – охранный оброк.

В городе процветала торговля. Огромный базар вблизи южных ворот гудел с раннего утра и до поздней ночи. Здесь продавали редкие травы, амулеты, ткани, драгоценные каменья, пряности, свечи, чернила, книги и множество диковинок, привезенных из заморских стран. Ходили слухи, что за работу мастеров из ремесленного квартала Надмирного града, иные бояре готовы выложить столько, сколько не каждый князь на содержание дружины за год тратит. В общем, жизнь в городе била ключом, оттого Свя́тый тракт, как называли большак в народе, никогда не бывал пуст.

Лутара сей факт ничуть не беспокоил. Он лучезарно улыбался каждому встречному, не забывая игриво подмигивать молодым девицам. Последние при виде высокого, плечистого гонителя с вихрастой светло-русой шевелюрой и окладистой бородой, мгновенно покрывались стыдливым румянцем и бестолково хихикали. Берг только закатывал глаза и качал головой. Одной Безокой ведомо, сколько вот таких дур пустоголовых потеряло честь, поведясь на лукавый прищур голубых глазищ Лутара. Нет, Берг, конечно, и сам целомудрием не отличался, но до бесстыжего стервеца, что ехал по левую руку и раздаривал сладострастные улыбочки налево и направо, ему было далеко.

Когда свернули с большака, Берг выдохнул с облегчением. Во-первых, Лутару надоело петь, и он притих. Во-вторых, они, наконец, скрылись с глаз людских. Путь их лежал к границе Дремского и Овраждного княжеств, где, по неподтвержденным сведениям, мог обитать весьма сильный чародей или чародейка.

Вообще, в последние десятилетия выслеживать ведьм стало куда сложнее. Количество их изрядно сократилось, а те, что еще оставались в живых, научились хорошо прятаться. Потому гонители начинали поиски с мест, где ни с того ни с сего вспыхивали болезни или случался массовый падеж скота. Излишняя активность нечисти тоже принималась во внимание, как и резкое сокращение дичи в лесах, заболачивание озер, гибель посевов. Попадали под подозрение и кликуши: их изучали с особой тщательностью. Поводом для проверки служил даже рост количества несчастных случаев в поселении и тому подобное. Не всегда эти беды были делом рук колдунов, но к поимке и казни оных приводили частенько.

Однако случались и обратные ситуации, и тогда все сильно усложнялось. Порой ведьмы умудрялись втереться в доверие к крестьянам, заручиться их поддержкой. Таких чародеев простолюдины готовы были защищать до последнего вздоха, коль о них гонители пронюхают. Что, если рассуждать логически, было немудрено. Ведьмы и ведьмаки умели договориться с нечистью: умаслить лешего, чтобы охоте не мешал, задобрить водяного, чтоб рыбки побольше в сети подкидывал. Колдуны не боялись полудниц, знали, как унять гнев недовольного полевика, пришибить упыря и утихомирить заложных покойников. А уж о тех ведающих, что зелья на все случаи жизни варили, и говорить нечего. Кто ж погонит из деревни человека, могу́щего одной каплей из склянки любую проблему решить: недруга со свету сжить, присушку на молодца горделивого сотворить, али мужика какого от пьянки отвадить, бабе бездетной понести помочь…

В молодости Берг был свидетелем такой вот слепой преданности крестьян, когда гонители пришли за Тихеей, любовницей Ратмира, и ее дочерью. Он хорошо помнил, как озверели местные. Даже пригляд за вилы схватился. Все орал, что Братство слепо и не ведает истинной воли Праматери, для которой всяк на земле живущий – желанное и дорогое сердцу дитя.

И вот Бергу, вероятно, предстояло столкнуться с этим снова.

Крупное село с безобидным названием Староду́бки и его окрестности всегда были спорной территорией между Дремским и Овраждным княжествами. Уж больно много дичи водилось в Тихом лесу, неподалеку от села; рыбаки никогда на уловы не жаловались; ягод и грибов росло вдоволь – собирай не хочу, да и с полей урожаи пожинали всем на зависть.

В Стародубки гонители наведывались регулярно, но сколько ни бились – ничего колдовского там не нашли. Народ приветливый, богобоязненный. Своими силами церковь Праматери возвели, на Прозренные стояния ходили исправно, духам жертв в лесах и на берегах водоемов не оставляли, прочих странных обрядов не проводили, амулетов чародейских в домах не прятали. Местный пригляд за паству свою головой поручиться был готов. У него, дескать, строго все, даже бородавки и ячмень не заговаривают, а у лекарки обычной в соседнем городе Озерце́ лечат. Однако в искренность местных жителей верилось с трудом.

Ни Берг, ни Лутар в Стародубках никогда не бывали, но о месте том не раз слышали, а еще прихватили с собой отчеты гонителей, которых посылали в село до них. Берг как раз погрузился в чтение очередного отчета, правя конем одной рукой. Хотя его Зорик караковой масти и без того не свернул бы с дороги. Невозмутимый и послушный конь был отражением своего хозяина, даже на людей зыркал столь же холодно и пугающе.

– Ты знал, что и Дремский князь Жадан Многоумный и Овраждный князь Чернег Быстрый присылали прошение Отцу Зрящему от своего имени? – Берг перевел взгляд с пергамента на Лутара.

– Впервые слышу, – мотнул тот головой.

– В этом отчете сказано, что составивший его гонитель лично передал прошение князей Отцу. Князья просили перестать тревожить село Стародубки проверками и народ честной запугивать, на пустом месте обвиняя тех не пойми в чем. Они потребовали признать Стародубки свободными от колдовства и даровать им грамоту неприкосновенности.

Лутар присвистнул, но промолчал. Берг продолжил чтение.

Дорога, по которой они теперь двигались, была неширокой, но хорошо утоптанной копытами коней и прикатанной колесами телег. По обочинам зеленела сочная травка, кое-где мелькали васильки и ромашки, порой попадались молоденькие березки. До самого горизонта простирались поля. Солнышко подбиралось к зениту и то пряталось за облаками, то припекало так, что хотелось скинуть туники, дабы от жары не помереть.

– Они ее не получили, – потряс пергаментом Берг. – Грамоту. Гонитель написал в своем отчете настоятелю нашему, что Отец швырнул то прошение в огонь, едва в руки взял.

– Занятненько. – Лутар похлопал по шее своего каурого Быстяна и поинтересовался у коня: – Что думаешь, приятель? В какое очередное дерьмо нас втянули?

Быстян дернул ушами и фыркнул.

– Видишь, – обратился Лутар уже к Бергу, – даже Быстик считает, что впереди нас непременно ждет подлянка.

– А я разве утверждал обратное? – Берг убрал пергамент в седельную сумку.

– Если там чародей, который и князей на свою сторону перетянул, тяжело будет с ним сладить.

Берг согласно кивнул и погрузился в размышления. Дернулся, когда Лутар подъехал чуть ближе и легонько ударил его кулаком в плечо, после чего потребовал:

– Выкладывай.

Берг посмотрел на него с недоумением.

– Ну уж нет, – Лутар плутовато прищурился, – меня ты этим взглядом не обдуришь. И не смей говорить, что переживаешь из-за стародубского чародея. Брехня. Тебя таким не проймешь. Тут другое. И оно гложет тебя еще со дня Совета, когда ты вспылил прям перед Отцом Зрящим.

– Фантазия у тебя дюже бурная, – отмахнулся раздраженно Берг и потянулся к фляге с водой, чтобы создать видимость хоть какой-то занятости и не отвечать.

– Что ты сказал матери перед отъездом? – и не думал сдаваться Лутар. – Я видел, как она побледнела от страха.

Впереди как раз показался небольшой лесок. Если верить карте, там и ручей имелся. Стоило сделать привал, отобедать и заодно напоить коней. Берг молча указал на лесок и подстегнул Зорика. Расседлывались, умывались и готовили в тишине.

Лутар больше не надоедал с расспросами. Он знал Берга слишком хорошо и был уверен: друг поделится всем, что тяготит, но поначалу взвесит и обдумает каждое слово. Таким уж этот упрямец уродился. Всегда стремился справляться со всем в одиночку, дабы, упаси Праматерь, никого не обременить, а если и решался с кем-то обсудить наболевшее, то многое не договаривал.

Лутар не ошибся. Берг закончил с готовкой, сел рядом с другом и протянул ему плошку с похлебкой из сушеных грибов, вяленое мясо и ломоть хлеба.

– Я сказал, что убью ее, когда вернусь, – заговорил Берг так, будто не было между ними почти часа молчания.

– Ах, вот оно что, – Лутар не выглядел ни потрясенным, ни расстроенным, отведал похлебки и довольно причмокнул. – Вкусно. Я бы так не приготовил.

– Ты бы вообще никак не приготовил, – буркнул Берг. – Свиньи и те твою стряпню жрать отказываются. Ею только крыс травить.

Лутар широко улыбнулся: что есть, то есть. Готовить он не просто не умел, а был в этом совершенно безнадежен, потому в совместных походах Берг его к котелку не подпускал, даже чай заваривать не разрешал.

– Я давно догадывался, – Лутар отломил кусочек от хлебного ломтя и отправил в рот. – Но и не предполагал, что до такого дойдет.

– Она даже отца в неведении держала. Он хоть и принял ее сторону на Совете, но по лицу было видно, слышал о перемирии с ведьмами впервые. – У Берга аппетит отсутствовал напрочь, но он все же заставил себя проглотить пару ложек похлебки: силы могли понадобиться в любой момент.