Сказания Междукняжья. Прозрей

– Согласен. Мне тоже так показалось.

– Странно, – Берг отставил плошку в сторону и прислонился затылком к березовому стволу, взглянул на шелестящую крону, – но я не могу заставить себя возненавидеть ее.

– Ты и не обязан. Она же твоя мать, и ее любовь к тебе безусловна. Ты и сам знаешь, ни тебе, ни дочерям, ни даже мне она бы никогда не навредила, чем бы ни промышляла. – Лутар покончил со своей похлебкой и принялся за порцию Берга.

– И все же мой долг ловить и убивать ведьм. Он превыше всего остального.

– Тут я с тобой солидарен, – беспечно махнул ложкой Лутар. – Хотя немного тоскливо. Она и мне была как мать. Надеюсь, хоть мелкие под раздачу не попадут.

Берг уповал на то же. Он прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Если Мирослава Никитична предстанет пред Святым судом, несдобровать всей семье. Сам Берг готов был принять любую кару за укрывательство. Знал, что и Велимир не станет бежать от ответственности. Их халатность и без того уже привела к проблемам – грядущему союзу с ведьмами. Ни на миг Берг не усомнился, кто стоял у истоков этой абсурдной затеи. Но племянники точно были ни при чем, и именно безотчетный страх вновь узреть гибель невинных детей, заставлял медлить годами и искать окольные пути решения проблемы.

– Я потому и дал ей время до нашего возвращения, – ответил Берг и отвел взгляд, устыдившись своей мягкотелости в этом вопросе. – Если одумается – смолчу. Поговорю с отцом. Пусть вышлет ее из города под вымышленным предлогом и запрет в каком-нибудь захолустном монастыре. Оттуда никому не навредит.

– Думаешь, она замыслила не помочь избавиться от Вех, а наоборот?

– Поди разберись, что у нее на уме. – Берг сунул в руку Лутару свой нетронутый кусок мяса, поднялся и собрал грязную посуду.

– Вехи до сих пор не покушались на Надмирный град. – Лутар поднялся следом за другом и пошел с ним к ручью. – Настораживает меня это. После первого нападения туда свезли всех единцев. Идеальное время для атаки, не находишь? Все цели в одном месте, на ногах едва стоят, да еще и Вящий Совет в полном составе под боком. С такой мощью Вехам ничего не стоило разнести и Сторожный монастырь, и город, но они не пришли. – Лутар выглядел разочарованным, но скорее от того, что мясо закончилось, а не из-за худых дум, заполонивших разум.

– Именно. – Берг присел на корточки у ручья и принялся отмывать посуду прихваченной из мешка с вещами щеткой.

– Может, дело в том, что там за века намолено? Колдовство ведь всегда ослабевает на святой земле.

– Я думал об этом. Но в деревне, где меня на сук насадило, Веха повредила старинную часовню так же легко, как и прочие избы. А в докладах из Топца говорилось, что разрушен каменный храм. – Берг скривился, заметив на плошке приставший кусочек пищи, который не взяла щетка, и поскреб его ногтем.

– Ты вообще человек? – Лутар поднял с земли прутик и потыкал им Берга в спину.

– Ты о чем? – непонимающе отозвался тот, еще раз придирчиво осматривая посуду.

– Когда успел еще и донесения из Топца просмотреть? – Лутар не вытерпел и буквально вырвал из рук Берга плошки, пока тот не удумал их заново перемывать. Этому чудаку дай волю – еще и стирку затеет.

– Не проводи ты все свободное время под юбкой у боярыни Михеевой, тоже много бы чего полезного успел сделать. – Словно в подтверждение мыслей Лутара о стирке Берг понюхал рукав своей туники и поморщился: потом на жаре пропиталась, хоть выжимай.

– Э-э-э нет, дружище, – хохотнул Лутар. – Мы и так живем, как псы на привязи. Потому отказываться от единственной радости я не намерен. Чего-чего, а баб итить – это своего рода тоже святое.

– Ты за языком-то следи, – рыкнул Берг, плеснув в него водой из ручья.

Лутар только заржал в ответ, приговаривая, как свежа водица.

***

Через три дня пути единцы, решив немного срезать, случайно наткнулись на безымянную деревеньку в десяток домов. Еще издали стало ясно: здесь побывала Веха. Дубовая роща иссохла наполовину, погибли посевы, на пути то и дело попадались издыхающие или уже мертвые птицы, мелкие грызуны, кучки дохлых насекомых. Из кустов на гонителей взирала тощая лисица с подернутыми бельмами глазами и поседевшей шерстью. К ней жались две старые лисы поменьше, видимо, ранее бывшие лисятами. Один зверь слабо зарычал, обнажив почти беззубые десны.

Зорик и Быстян прядали ушами, храпели и шли вперед крайне неохотно. Берг и Лутар молчали, озираясь по сторонам не менее беспокойно, чем кони. В воздухе витал густой запах неведомого, тошнотворного колдовства. От него в носу и глотке не просто свербело, а жгло, как если бы кто заставил гонителей хлебнуть крутого кипятка. Казалось, огромная тварь, только что сожравшая гниющий труп, дыхнула на это место, а после всю округу щедро полили помоями, не один день тухнувшими под солнцем.

– Вернемся и поедем другой дорогой, – предложил Лутар, придержав Быстяна.

– А если там есть выжившие? – Бергу пришлось спешиться и взять Зорика под уздцы, чтобы продолжить двигаться по направлению к деревне. Конь тащиться в жуткое место желанием явно не горел, растеряв привычную невозмутимость, но и хозяина ослушаться не мог, потому шел, как подстреленный – нарочно спотыкался, толкал Берга и мотал головой.

– И чем ты им поможешь? – Лутару тоже пришлось спешиться и следовать за другом, ибо разделяться сейчас было никак нельзя. Быстян упирался пуще Зорика.

– Не знаю пока, – буркнул Берг.

– Не знает он, – сплюнул Лутар и, достав из переметной сумы льняной отрез, повязал его так, чтобы прикрыть нос и рот. – Неужто неймется еще разок на суку повисеть?

Берг не ответил. Лутар не хуже него все понимал и ворчал просто для виду, лишь бы хоть немного разогнать гнетущую тишину. Веха исчезла давно, раз часть птиц и животных уже успела окончательно ослабеть и издохнуть. Наткнуться на вихрь им точно не грозило.

Деревня выглядела удручающе. Дома превратились в развалины, которые не защитят больше ни от жары, ни от дождя, ни от ветра. Рассыпались обломками печи, рухнули горами прогнивших досок бани и сараи, обвалился колодец. Не осталось ни одной зеленой травинки, ни единого кустика хоть с какими-нибудь ягодами, не говоря уже о деревьях, вздымающих к небесам сухие кривые ветви. Тут и там валялись трупы кошек и собак, домашней птицы и скота. Вонь стояла невыносимая. Одним мухам все было нипочем. Они облепили туши, и повсюду раздавалось их противное жужжание.

Никто не вышел поглазеть на чужаков. Только слабые стоны, всхлипы и хриплый кашель долетали до ушей единцев. Немощные старики жались к остовам своих домов, сбившись в кучки. И не различить было, где настоящие деды и бабки, а где вчерашние дети.

Берг мгновенно пожалел, что не послушал Лутара. Невооруженным взглядом было видно: этим людям уже не помочь. Большинство из них едва дышало, были и те, кто не подавал признаков жизни.

– Не останавливайся, – поторопил Лутар, когда из-за почти неразличимого «помогите» Берг замедлил шаг.

– Ступай вперед и жди меня за деревней, – Берг не послушал и остановился.

– Ты чего удумал? – Лутар хотел было развернуться и отвесить другу пинка для скорости, чтобы тот не дурил, но встретившись с ним взглядом, тоже замер. – Дружище…

– Я велел тебе уйти, – в голосе Берга зазвенела сталь, однако Лутар не шелохнулся. – Сказано – вали! Чего не ясно? Мне за шкирку тебя за околицу выволочь? Пошел отсюда!

– Не бери грех на душу, – попытался образумить друга Лутар.

– О своей душе беспокойся, – Берг вытащил кинжал из притороченных к поясу ножен и протянул повод Зорика Лутару. – И его забери.

Спорить не имело смысла. Если Бергу что взбрело в голову, то переубедить его было никому не по силам. К тому же в глубине души Лутар по-прежнему считал себя всего-навсего сынком торговцев, который не чета отпрыску знатного рода, служащего Вящему Совету много поколений. Поэтому смачно выругался, забрал коней и ушел.

Берг дождался, пока друг скроется с глаз, опустился на колени, склонил голову.

– Праматерь Безокая Великая, благослови длань мою, клинок сжимающую. Прошу, через меня даруй этим несчастным покой. Увидь, что не во зле и не удовольствия ради забираю их жизни, но во избавление их от мучений и смерти страшной. Пусть не ляжет деяние сие грехом на мою душу, а коль неугодным его все же сочтешь, то карай меня по Своему усмотрению. Все снесу, но смотреть на беззаконие сие я не в силах, оттого смиренно беру на себя роль посланника смерти и верить буду, что дело доброе свершаю.

Произнеся это, Берг осенил себя знамением и подошел к старушке, которая сидела на земле, привалившись спиной к уцелевшей части сарайной стены. Белые пряди выбились из-под съехавшего набекрень платка, по морщинистым щекам тянулись мокрые дорожки слез. Старушку била крупная дрожь, она дышала хрипло, с присвистом. Когда Берг опустился перед ней на корточки и приставил кинжал к горлу, глаза ее неожиданно просияли радостью. Она слабо улыбнулась и, с трудом разлепив обветренные, пересохшие губы, прошептала:

– Спасибо.

В тот день Берг услышал это слово еще двадцать четыре раза, а потом присел на пень у обвалившегося крыльца крайнего дома и немигающим взглядом уставился на кинжал, с которого медленно капала густеющая кровь. Простая, удобная рукоять в оплетке из черной кожи, по краю лезвия серебряный обклад. Он получил это оружие для расправы над нечистью и никогда даже мысли не допускал, что направит его на обычных людей.

Когда все успело так круто перемениться?

Берг до боли в челюсти стиснул зубы. Чувствовал: сегодня он потерял часть души и вернуть ее вряд ли получится.

Глава 6. Что в тени прячется?

Из Надмирного града, через все Дремское княжество с его бесконечными лесами до огромного, полноводного озера Искренка на самой границе с Овраждным княжеством – такой путь наметили себе единцы. А дальше им надо будет решить: обогнуть озеро верхом, либо сэкономить время и заплатить лодочнику. Тот на другой берег прямиком в Стародубки людей вместе с конями на плоту переправит.

Берг, развернув на коленях карту, в очередной раз сверился с маршрутом, а затем отметил черным крестом уже третью по счету деревню, съеденную Вехой. Называть селения, подвергшиеся атаке Вех, «съеденными» предложил давеча Лутар.

– Пусть людей и не взаправду жрут, – рассуждал он. – Но питаются чужим временем. Съедают его, стало быть.

Берг просто согласился. Спорить не было мочи. Сил хватало только на то, чтобы в седле держаться, потому что сон к нему больше не шел. Так, дрема, как при горячке, накатит, а в голове не сны – видения бредовые роятся. Одно за другим перед внутренним взором мелькают ночь за ночью сморщенные, жутко улыбающиеся лица, которые, шамкая беззубыми деснами, все повторяют: спасибо, спасибо, спасибо. И количество их неуклонно росло. Облегчив участь одних несчастных, Берг попросту не мог равнодушно пройти мимо других. Лутар, конечно, порывался разделить с ним эту тяжелую ношу, но Берг его к старикам и близко не пустил: не желал, чтобы и друга измучили кошмары.

На последнюю съеденную деревню единцы наткнулись два дня назад, и с тех пор сделался Берг молчаливее прежнего. Однако попыток растормошить друга Лутар не бросал.

– Завтра пора бы уже одежды сменить, – сказал он, подразумевая их план в Стародубки под видом обычных путников заявиться, а не гонителей.

На лес, через который пролегал их путь, давно опустилась ночная темень. Гонители поужинали и теперь сидели у костра, наслаждаясь теплом летней ночи, травяным чаем и заслуженным отдыхом. Тускло поблескивал молодой месяц в просветах между кронами вековых дубов, сосен и елей. В бездонной вышине дрожали холодные звезды. Этот привал был последним перед тем, как единцы снова выйдут на большак. Он приведет их прямиком в городишко Озерец недалече от того самого озера Искренка, откуда до Стародубок рукой подать.

– Сменим, – согласился Берг и убрал карту в сумку.

Он допил чай, поднялся и сложил в еще немытый котелок остальную грязную посуду.

– Брось, – лениво потянулся Лутар и придвинул к себе седло Быстяна, чтобы положить его под голову. – С утра все приберем.

Берг одарил друга осуждающим взглядом, прихватил щетку и пошел к ручью. Лутару осталось только тяжело вздохнуть. Вскоре он уже сладко спал, раскинув руки в стороны и видя красочные сны, в которых к нему льнули пышногрудые девицы.

До ручья было шагов пятнадцать. У воды лес немного редел. По мере приближения к Овраждному княжеству, открытых пространств в целом становилось все больше. Деревья уже не теснились так, будто стремились сплестись в единую стену. Многие бы порадовались тому, что выберутся наконец из чащи к свету, но не Берг.

Леса он любил всем сердцем, но была та любовь болезненная, удушающая, потому как принадлежала не Бергу-человеку, а ему – существу, всею душою ненавистному. Оттого по возможности единец лесов избегал. Глупое, конечно, и недостойное взрослого мужчины поведение, но Берг решил, что вправе позволить себе немного повредничать, раз уж иначе этой твари досадить не получалось.

И все же, оказываясь среди дубов, березок, ясеней и кленов, пушистых елей и высоченных сосен, Берг не мог не ощущать какого-то детского восторга, удовлетворенности и тепла, точно вернулся в отчий дом после долгого отсутствия. Это злило, заставляло казаться слабым, напоминало о том, что есть битвы, в которых не победить никогда, и от уязвимости этой спасет лишь смерть.

Но сегодня Берг дико устал. Невмоготу было гневаться. Он даже не заметил, как закончил с мытьем посуды, да так и остался сидеть у ручья, опустив руки в прохладную воду, будто она могла смыть все его тревоги и воспоминания о мертвых деревнях.

Из оцепенения его вывел шорох в зарослях на противоположном берегу. Берг в один удар сердца вскочил на ноги, потянулся к поясу, но вспомнил, что оставил оружие у костра. Замер, напряженно всматриваясь в медленно покачивающиеся метелки дербенника. Ничего. Но тут оно уловило запах. Рядом был зверь, какой не разобрать: слишком слабо он отчего-то пах. Берг вгляделся пристальнее, но опять ничего не увидел. Однако чувство, что сам он как на ладони, не покидало. Прислушался, но кроме редкого кваканья лягушек, журчания ручья да уханья сов, ничего толком не расслышал. Кем бы ни был незваный гость, двигался он на редкость бесшумно и прятался отменно. Коль напасть захочет, ни за что не угадаешь, с какой стороны выпрыгнет.

Серая волчица наблюдала за мужчиной на противоположном берегу ручья с любопытством. Не каждая девка станет так посуду намывать, а этот вон как старается, будто от чистоты этих мисок и кружек жизнь чья зависит. Вот ведь диво дивное, чтобы мужик по хозяйству не хуже бабы хлопотал. Еще и грустный такой, бледный. Неужто захворал в дороге? Косая сажень в плечах, а жалкий до невозможности, так и хочется отчего-то к груди прижать, по волосьям непослушным погладить и утешение пошептать.

«Не таким я тебя запомнила, Берг из рода Умрановых, сын Велимиров, – с грустью подумала волчица. – Жизнь тебя, видать, поболее моего потрепала».

Волчица стояла неподвижно, гордо вздернув голову. Посмотрит кто со стороны – и почудится, будто ее серебряной пылью осыпали али сам звездный свет в шерсть густую вплели. Но сияние то не каждому видеть было дано. Берг вот ничего не замечал, хоть время от времени и зыркал на заросли перед собой. Даже глаз звериных янтарных не узрел, а уж они-то в ночи яркими желтыми огоньками полыхали.

«Тоже мне, гонитель называется, – усмехнулась мысленно волчица. – Ты ж дальше своего носа не видишь. И как же ты с такими умениями чародея тут искать собрался?»

«Не глумилась бы ты над ним, сестрица. Енто ж не проходимец какой бестолковый. А вон как ща опомнится он и нас приметит? И дружок его, не ровен час, на подмогу прискачет», – раздался звонкий детский голосок в голове у зверя.

Волчица посмотрела налево. Рядом на пеньке сидел лешачонок размером с зайца. Тельце на человеческое похоже, но сбито плотнее. Кроме лица, стоп босых и ладоней, весь коротким буро-зеленым мехом покрыт, из которого торчат мелкие веточки и сухие листочки, кое-где к шерстке пристали кусочки мха. Лешачонок носил набедренную повязку из травы. Носик-пуговка беспрестанно подергивался, как у мышонка. Круглоголовый, лопоухий, он, не моргая, смотрел на волчицу глазками-блюдцами с радужкой в тон цвету меха, и нервно заламывал тонкие пальчики с длинными коготками.

«Не глумлюсь я, Яшик, а беспокоюсь о нем», – ответила волчица все так же, мысленно.

«Ты его знать не знаешь, чего о нем печься? Пущай валит восвояси, пока ему и его дружку дедка Борун бока не намял. Пугни-ка его как следует», – забавно погрозил кулачком Яшик.

«Нельзя ему пока восвояси», – отозвалась волчица, припала на передние лапы и потянулась с наслаждением.

«Почем думаешь, что нельзя?» – в лешачонке взыграло любопытство. Взрослые вокруг вечно говорили загадками, а ему так хотелось все знать, с ними умные беседы весть.

Волчица оскалилась, что означало в тот миг ласковую улыбку, и махнула лапой, ступай, мол, своими делами займись, а в мои нос не суй. Яшик обиженно надул пухлые щечки, спрыгнул с пенька и, понурив голову, поплелся прочь. Под его ногой хрустнула ветка, но лешачонок не обратил на это внимания.

Зато обратил гонитель у ручья, встрепенулся. Несколько ударов сердца он смотрел прямо на волчицу, но она и не подумала бежать, знала, что лесные тени от любого взора скроют.

– Я не тут, не там, не видать глазам, – зашептал зверь нежным девичьим голосом. – Не слышь, не смотри, по делам своим иди. Пред тобой дурман, за тобой дурман, видеть лес насквозь я тебе не дам.

Плечи гонителя расслабились, черты лица смягчились, он подобрал посуду и вернулся к костру.

Волчица последовала за ним. Бесшумно ступали ее лапы, словно и не касались земли вовсе, трава и кусты сами раздвигались перед нею, а тьма поглощала любые звуки, что могли выдать крадущегося зверя.

Волчица села у кромки пятна света, отбрасываемого затухающим костром, дождалась, пока гонитель помолится, устроится на ночлег и задремлет. Она приблизилась к нему вплотную, когда от костра остались лишь тлеющие уголья. Кони, привязанные неподалеку, навострили уши, но и они ночную гостью не увидели, поэтому быстро успокоились.

Светловолосый гонитель, спутник Берга, спал как убитый. Берг же все ворочался во сне, ресницы его подрагивали, с губ слетали невнятные бормотания.

Волчица села рядом, пристально уставилась вдаль, заговорила негромко человеческим голосом:

– За Рубеж зрю, на пороге стою. Одна нога в Яви, другая в Нави. Тени кругом ходят, хоровод водят. В хороводе том и свои, и чужие, а кто не наши, пусть отдельно пляшут. Ты их Кромешник за руку возьми, от теней своих отдели, из лесу гони.

Лес заволновался. Колыхнул ветер макушки деревьев, посыпались вниз редкие листья, да мелкие сухие веточки. Захлопали крыльями потревоженные пичужки, сердито заухали совы. Крхх-крхх – будто когтями острыми по стволу кто провел. Протяжное, глухое, недовольное «хууу…» долетело из чащи. На поляну, где отдыхали гонители, выскочил заяц, напугал было лошадей, но волчица только лапой повела, и коней вмиг дрема одолела. Не проснулись и мужчины. Заяц боязливо прошмыгнул близ волчицы и был таков.

– Не хотят идтить, хотят тут бродить, – отозвался, наконец, Кромешник – древний дух, старший над всеми тенями; на глаза волчице он не показался. Голос его скрипел старым деревом на ветру, смешивался с неразборчивым шепотом теней, снующих туда-сюда. – Я их прочь гоню, путь верный кажу. Но не я их привел, ни тени мои, сами они за ним следом пришли, крепко приросли. Мне их не оторвать, могу лишь лики тебе их показать.

– Показывай, – велела волчица.

Среди деревьев один за другим стали проступать полупрозрачные голубоватые силуэты. Набралось их не один десяток: мужчины, дети, старики, женщины с младенцами на руках.

– Чтобы кому-то покой даровать, надо уметь отпускать. Неужто и этой простой истины не разумеешь? – произнесла волчица, покачав головой и переведя взгляд с силуэтов на лицо Берга. – Глупый, глупый гонитель. Вина твоя держит их в мире этом. Ты должен дать им уйти, иначе не видать покоя ни тебе, ни им.

Берг заворочался, но волчица поставила лапу ему на грудь.

– Светом и Тьмой, ветром и водой, огнем ярким, землей сырой, спи крепко, знай покой. На эту ночь, все дурное прочь. Солнце взойдет, сонный дурман спадет, глаза распахнешь, силу возьмешь, день легко проживешь.

Зверюга убрала лапу, склонила голову набок, подмечая, как разглаживаются морщины на лице Берга, как выравнивается дыхание и расслабляются конечности.

– А я бы ему помогать не стал, – Яшик появился точно из ниоткуда и уселся прямо на грудь Лутару, который при этом даже не шелохнулся. – Пущай бы они его поедом ели.

Волчица глянула на лешачонка с явным неодобрением, но не прогнала, а терпеливо принялась объяснять:

– Не мучить они его пришли или бранить, а благодарить. Уйти жаждут, но не получается. В нем вины много. Вроде как лучше хотел, а корить себя, что не сберег их, перестать не может. Вот и таскает их всех за собой вместе с виной этой.

– Так ты енто, сама отпусти, шоб по окрестностям не шаркали. – У Яшика в ручонке вдруг возник мухомор, у которого он с наслаждением принялся поедать шляпку.

– Отпустить-то я могу. Но ничего путного из этого не выйдет. Вина никуда не денется, так и потянется за ними, а вместе с ней и часть его души сгинет. Сам он разобраться должен, примириться с горестями своими. Я могу отогнать их от него лишь на время, как сейчас.

– Яфно, – сказал лешачонок с набитым ртом. – Профлемный кафой, тьфу на ефо.

Волчица закатила глаза.

– Уходим.

Яшик спрыгнул с Лутара, но не удержался и, когда волчица повернулась к нему спиной, прошептал над вещами единца пару слов. Ничего серьезного, просто муравьишек подозвал, чтобы те заползли везде, где смогут. Ну не в силах был Яшик к пришлецам отнестись с пониманием, хоть старшие того и требовали. Недолюбливал он псов Совета всем своим крошечным лешачьим сердечком. Жаль, правда, что не увидит, как презренный гонитель будет все утро муравьев из своих пожитков вытравливать.

***

Проснулся Берг под отборную брань Лутара.

– Етить вас в душу, – цедил тот сквозь зубы, зачем-то ковыряясь при этом прутиком в ножнах от меча, который лежал на земле неподалеку. – Ууу, нечисть поганая. Выпердыши козьи, мать вашу!

Присмотревшись внимательнее, Берг понял, что за «беда» стряслась у друга – муравьи. Маленькие шустрые насекомые толпами шныряли по вещам Лутара. Берг поспешил проверить свои пожитки, но никаких злостных маленьких захватчиков там не обнаружил. Снова перевел взгляд на Лутара и впервые за несколько дней от души расхохотался.

– Смешно тебе? – окончательно рассвирепела жертва муравьиной осады. – Хорош ржать как полоумный, помогай лучше.

– Тут уж ты сам как-нибудь, а я стряпней займусь.

Берг взял котелок и под непрекращающуюся ругань Лутара пошел к ручью. Утро было чудесным. Солнце уже окрасило все рассветным золотом, но еще не пекло и не душило своим жаром. Проснулись и весело щебетали птахи, жужжали стрекозы у воды, квакали в зарослях аира лягушки, шуршали под прошлогодней прелой листвой и хвоей мышки. Переговаривались громким карканьем степенные во́роны, следящие за Бергом с ветвей. Пахло свежестью, мхом и болотной незабудкой, разросшейся вдоль ручья.

Но очарования утра и след простыл, стоило Бергу склониться к воде, чтобы наполнить котелок. Нахлынули воспоминания прошлой ночи. Он выронил котелок и резко выпрямился. Шумно втянул воздух, но оно не учуяло волшбы. Берг прошелся вдоль ручья, принюхался – ничего. Перепрыгнул на другой берег, туда, где вчера, казалось, кто-то был. Снова ничего: ни травы примятой, ни следов, ни веток обломанных, ни клочка шерсти.

Но зверь тут был, Берг помнил свои ощущения отчетливо.

«Зверь может быть просто зверем, а не колдуном или нечистью», – услужливо напомнил внутренний голос.

Верно. Однако в какой момент Берг потерял бдительность и беспечно завалился спать? Почему не растолкал Лутара, не обошел их стоянку, чтобы убедиться еще раз в безопасности выбранного места?