Сказания Междукняжья. Прозрей

Гордей Пахомыч провозился с пациентом около получаса. Промыл и перевязал заново все раны, напоил кучей обезболивающих и противовоспалительных отваров, раздал указания слугам, которым надлежало ухаживать за господином, и выпроводил их из комнаты. А потом помог Бергу сесть в кровати, бережно обложил пациента с боков подушками для удобства и посмотрел на него тяжелым, обеспокоенным взглядом.

– Мне ведь нет нужды объяснять тебе, господарь, благодаря кому ты выжил? Кабы оно тебя оставило, помер бы на том суку.

Берг насупился и, хотя после выпитых отваров голос вернулся, промолчал, предпочтя сделать вид, что не расслышал слов лекаря, но тот не унимался.

– О твоем упрямстве, господарь, в Надмирном граде давно легенды слагают. Даже батюшку своего в этом переплюнул, – кивнул Гордей Пахомыч в сторону стоя́щего у стены Велимира. – Да только знать надо, где то упрямство применять. Я видел, как ты на свет появился, но видеть, как ты помрешь, не желаю. А ты непременно вскорости помрешь, господарь, коль хоть на день волю ему не дашь и не задобришь. Оно уже злобится, ой как злобится. Чуешь ведь? – Гордей Пахомыч пристально всмотрелся в лицо Берга, но не найдя там и тени реакции на свои слова, разочарованно покачал головой и, взяв свой лекарский чемоданчик, направился к двери. – Я предупредил, – уже распахнув створку, обратился он к Велимиру. – Тебе ли не знать, что я прав, вершитель. Хоть ты на сына повлияй, иначе в следующий раз непременно снимешь с сука его труп.

Гордей Пахомыч сухо попрощался и ушел, раздраженный и приунывший. Берг и Велимир остались вдвоем. Какое-то время просто молча таращились друг на друга из-под нахмуренных бровей.

– Насколько все плохо? – просипел Берг, не выдержав гнетущего молчания, говорить все еще было тяжеловато.

Вместо ответа Велимир в два шага преодолел расстояние от стены до кровати и отвесил сыну затрещину. У Берга искры посыпались из глаз.

– Ты, баран безмозглый, какого лешего туда в одиночку полез?

Берг зашипел сквозь стиснутые зубы, когда на очередной подзатыльник каждая рана на теле отозвалась вспышкой боли.

– Совсем ополоумел, олух? – Велимир не кричал, но от звука его голоса, казалось, задрожал разом весь дом. – Ты почему не отступил, если понял, что дело дрянь? Разве этому я тебя учил?

Велимир замахнулся снова, но Берг перехватил его руку, наплевав на слабость.

– Ты учил меня, – сказал он твердо, глядя отцу прямо в глаза, – что гонитель никогда не должен ставить свою жизнь выше жизней тех, кого клялся защищать.

Взгляд Велимира переменился, бушующий в нем гнев затух и уступил место усталости, волнению и гордости с крупицей нежности. Он опустился на край кровати и вдруг обнял сына. Так крепко, что чуть не сломал Бергу еще пару ребер.

– Дурак ты, Вьюжик. Какой же ты у нас с мамкой дурак. О стариках-то своих и сестрах хоть иногда думай. Кому бы лучше стало, помри ты там? Спасти никого все равно бы не спас, а нам бы горя сколько принес.

– Ты что-то размяк с годами, бать, – Берг похлопал отца по спине, но из объятий вырываться не стал.

Назвать стариком крепкого, полного сил Велимира ни у кого язык бы не повернулся, хоть ему и было уже шестьдесят два. Но Берг не мог не признать, что седины у отца и правда прибавилось, как и морщин, и от этого сделалось грустно. Зато от домашнего детского прозвища «Вьюжик» по телу разлилось тепло, повеяло заботой, родительской любовью, будто и не было никогда никаких сражений, будто смерть не дышала в затылок на протяжении долгих лет, а оно не рвалось на волю с каждым днем все настойчивее.

Вьюжик – так еще в раннем детстве начала звать Берга мать Мирослава Никитична, потому что сын крайне редко проявлял чувства: был предельно холоден, никогда не плакал, ни на что не жаловался, ничего не выпрашивал, не злился, на ласку реагировал скупо и ответных нежностей никому не дарил. Вот Мирослава Никитична как-то раз в шутку и сказала, что Берг, видать, не ее сын, а вьюги, ведь родился в первый месяц зимы под завывания метели. Старшие сестры мигом подхватили: «Вьюжик, Вьюжик».

И вот Бергу стукнуло уже тридцать два года, а ему все приходится откликаться на это бестолковое прозвище. Но отчего-то не запрещает так себя называть и даже как будто радуется немного, когда слышит это раздражающее «Вьюжик».

Глава 2. Чем прогневал Тебя?

Храм Сторожного монастыря наконец опустел, и Берг с облегчением выдохнул. Находясь в стенах родной обители, никогда не пропускал утренних богослужений, но настоящее единение с Безокой Праматерью ощущал, лишь молясь в одиночестве. Хотя наблюдение за сонными малушами, еще не привыкшими к строгому распорядку монастырской жизни, и беспокойными новками, жаждущими не молитвы читать, а поскорее отправиться размахивать мечами, неизменно вызывали у Берга приливы ностальгии. Отчасти он им завидовал, ведь сам никогда не был таким: озорным, местами спесивым, а где-то и донельзя гордым или непокорным.

Берг переступил порог Сторожного монастыря в качестве малуши – кандидата в гонители, которому предстоят долгие годы обучения до момента принятия в Братство – когда ему исполнилось шесть. Внук тогдашнего вершителя, сын единца Велимира и хранительницы Житницы чар Мирославы, он еще ребенком подавал большие надежды и полностью их оправдал. Но чего это стоило холодному, нелюдимому мальчишке, знал лишь он сам.

Любимец настоятеля, надзирателей, десятников, просве́тников и даже Отца Зрящего, Берг вырос и получил все: знания, силу, признание и восхищение, но никогда не знал одного – свободы. С возрастом это все чаще тяготило его, однако он всегда спешил быстрее прогнать разрушительные мысли. Разве смел он мечтать о свободе, когда Великая Безокая Праматерь, служению которой он посвятил жизнь, столетиями стоит недвижимая, ослепшая, прикованная к своим сыновьям, и не ропщет, продолжает хранить род людской, одаривая его благодатью и бесконечной Своею любовью.

Берг поднялся со скамьи, на которой просидел все Прозренное стояние, повел плечами и потянулся. С момента битвы в деревне прошло две седмицы, и оно сделало свое дело – исцелило хозяина быстрее, чем это могли бы сделать даже самые одаренные врачеватели. Но гонитель все равно осунулся, был бледен и время от времени страдал от ноющей боли в местах наиболее серьезных ранений. Берг прижал ладонь к солнечному сплетению. Подчас ему до сих пор чудилось, что он висит на том суку, а происходящее вокруг спасительное забытье перед неминуемой кончиной.

Берг впервые познал беспомощность перед по-настоящему неистовым колдовством, и это сильно выбило его из колеи. Проигрывать, когда доселе знавал одни только победы, было жутко неприятно. Уязвленная гордость требовала все исправить, немедля броситься на поиски того вихря и поквитаться с ним, но Берг не позволил ей верховодить. Прошел по широкому проходу меж длинных рядов однотипных скамей и остановился перед статуей в три человеческих роста, перед которой стояли двенадцать статуй меньшего размера – раскинувшая руки Безокая Праматерь и Ее коленопреклоненные сыны.

По обе стороны от Праматери к специальным крюкам, вбитым в стены, на цепях были подвешены тонкие каменные пластины. На пластинах изображались сцены из главного Церковного Писания – Слова о Великой Безокой и Ее двенадцати сынах. В создании таких пластин никогда не применяли красок – рисунок выбивали на камне. В храмах победнее или деревенских часовнях камень заменяли деревом. Но суть была одна: изображение наносилось на поверхность так, чтобы любой незрячий мог «прочесть» его подушечками пальцев.

Берг опустился на колени и достал из-за пазухи сермяги черную атласную ленту. Завязал ею глаза, желая полностью погрузиться во тьму перед молитвой, хотя в храме и без того царил полумрак. Окна тут были стрельчатые, настолько узкие, что едва ли превышали в ширину две человеческие ладони, да еще и находились на большом расстоянии друг от друга. Скупые полосы света с трудом просачивались сквозь них и неизменно проигрывали сгустившимся в углах теням. Редкие свечи горели лишь в проходе между скамьями, чтобы прихожане могли спокойно пройти на свои места, да позади статуи Праматери, намеренно подсвечивая Ее так, что лицо всегда оставалось в тени. Богиня вечно пребывала во тьме, и верующие стремились, как могли, разделить это бремя с Нею, лишая себя света намеренно.

Берг коснулся средним и безымянным пальцами правой руки сначала левого плеча, потом солнечного сплетения, затем правого плеча. Поклонился, дотронувшись лбом до пола, выпрямился и, положив ладони на бедра, принялся молиться. Ему, как гонителю, надлежало знать наизусть множество молитв и обращаться к Праматери определенным образом, что он обычно и делал, но сегодня отчего-то не хотелось следовать правилам. Мысленно он посмеялся над собой: «Что это, Берг, наконец-то решил хоть немного посвоевольничать? Эдак и настоятелю перечить начнешь».

– Я в смятении, – пошептал уже вслух. – Великая Безокая, отчего же, это чувство вдруг поселилось в моей душе? Я никогда прежде не сомневался, веруя, что Ты приглядишь за мною и непременно направишь на путь истинный. Я верил, что мы близки к победе, что уже маячит на горизонте тот день, когда мы с уверенностью скажем: земли Междукняжья свободны от всяких чар, здесь больше нет места волшбе и сущностям из Нави. Но что же это? – Берг стиснул кулаки. – Мы не только не избавились от колдовства, но оказались бессильны перед новыми его порождениями. Отчего же так, Безокая? Где ошиблись мы? Али чем разозлили Тебя, что Ты послала нам новое испытание в наказание? – Берг умолк, прислушиваясь к ощущениям.

Сердце гулко стучало в груди, каменный пол неприятно холодил колени. Берг знал, что будь его глаза открыты, он бы увидел облачка пара, вылетающие изо рта с каждым его словом. В храмах Праматери никогда не бывало тепло, даже если снаружи, как сейчас, все тонуло в солнечных лучах и купалось в летнем тепле. Никогда прежде этот стылый воздух не мешал Бергу, но сегодня он напоминал о черном вихре и могильном холоде, которым от него тянуло.

– Я представлял смерть иначе, – продолжил он. – Думал, она будет ласковым падением в Твои объятия и избавлением от всех мирских тягот и боли. Но на той стороне я не ощутил ничего, кроме неистовой боли и лютого мороза, – снова замолчал ненадолго, а потом набрал в легкие побольше воздуха и произнес на одном дыхании: – Не оно спасло меня, как все считают. Оно хотело меня оставить, сдалось наконец. Оно решило, что куда правильнее нам обоим будет покинуть этот мир и более не терзать друг друга. Но потом появился некто… – Берг покачал головой, не зная, как правильно объяснить. – Я не видел, но он смог приказать ему. Представляешь? Я не разобрал слов, но каким-то образом точно понял, что некто извне вмешался, встряхнул его… как… немыслимо… – Берг резко сорвал ленту с глаз и скомкал в руке, потом поднял голову и посмотрел на пятно черноты, за которым скрывалось лицо Праматери. – Разве такая сила существует? И если мне не померещилось, то почему кто-то спас меня? – Гонитель вцепился себе в волосы и затряс головой. – Не хочу, нет. Не вынесу, если меня и правда спасала чья-то волшба. За что? – Он снова вскинул голову к лицу Праматери. – За что Ты так со мной? Я же никогда не нарушал своих клятв. Моя совесть пред Тобой чиста. Так за что? За что позволила этой мерзости коснуться меня? Чем я так прогневал Тебя?

На памяти Берга всех до последнего единцев собирали в Надмирном граде всего дважды. Первый, когда судили и казнили за связь с ведьмой Ратмира. Второй, когда пять лет назад прошлый вершитель, дед Берга, складывал с себя полномочия и передавал их своему преемнику и сыну Велимиру.

Но никогда единцев не свозили в монастырь со всех концов Междукняжья израненными и едва живыми. Никогда Вящий Совет не созывался так поспешно. Обычно, чтобы собраться в полном составе, у них уходило не менее месяца-полутора, однако теперь примчались в Надмирный град всего за три седмицы.

Витавшее в воздухе напряжение можно было резать ножом. Старейшины, казалось, разом одряхлели. Советные Владыки, прибывшие прямиком из княжьих теремов, выглядели так, словно со дня на день собрались отдать душу Праматери. Изможденные долгой дорогой, в которой почти не делали привалов, придавленные грузом ответственности перед князьями и народом, они вели себя дергано, рыкали друг на друга и окружающих без причины, все требовали каких-то отчетов о происходящем и терзали допросами и без того настрадавшихся единцев.

Чинцы́ сновали туда-сюда, аки муравьи-трудяжки. Старались не упустить ни одного важного слова, все записать и запротоколировать, систематизировать. Они безмолвными тенями волочились за членами Совета с утра до ночи, и уже были случаи обмороков и нервных припадков.

Служки и вовсе забыли о том, что такое сон, прислуживая капризным господам, ставшим от страха и бессилия еще более требовательными и несносными. На бедолаг то и дело обрушивался шквал отборной брани, тычки и пинки.

Благо в стенах Сторожного монастыря обстановка царила куда спокойнее. Членов Совета и их людей сюда не пускали. Настоятель четко дал понять, что волновать неокрепшие умы малушей и новков не позволит даже под страхом смерти. Мало ему было проблем с искалеченными единцами, не хватало еще, чтобы младшие ученики со страху бесноваться начали. Юнцы и без того встревожились, наслушавшись сплетен о черных вихрях от городских жителей. Потому им временно запретили покидать территорию Сторожного монастыря и даже общаться с родными. Надзирателям и просветникам было велено с них глаз и в ночи не спускать.

Раненых единцев предусмотрительно разместили в городской лечебнице, дабы не попадались на глаза малышне и не пугали своим видом. Те, кому досталось поменьше, выздоравливали дома, как Берг.

***

Мирослава Никитична ворвалась в родовое имение Умрановых ураганом из пышных юбок и громких причитаний, после чего чуть было не задушила единственного сына в неожиданно крепких для столь изящного создания объятиях. Следом в гостиную усадьбы влетели два вихря по имени Рада и Злата. Сестры тискали Берга не так неистово, но едва зажившие ребра все равно неприятно заныли.

И Мирослава Никитична, и обе ее дочери – старшие сестры Берга – служили хранительницами в Житнице чар, где собирались, систематизировались и тщательно изучались любые сведения о магии, добытые гонителями. Там же разрабатывались методы противостояния колдовству, которые гонители потом применяли на практике.

Мирослава Никитична заведовала Житницей с тех пор, как ей минуло тридцать годков. После обучила своему ремеслу дочерей. И пока муж и сын рисковали жизнью в боях с ведьмами и нечистью, эта троица колесила по княжествам и соседним странам, собирая по крупицам любые знания о магии, даже самые незначительные. Именно Мирослава Никитична привезла в Междукняжье слово «магия», позаимствовав его у одного туманного островного королевства, которое посещала еще в молодости. До этого в речи употреблялись такие слова, как волшба, чары, ведовство, колдовство, ворожба.

Вот и на момент ранения Берга Мирослава Никитична с дочерями дома отсутствовала. Они как раз посещали с делегацией недавно обнаруженные в полупустынях на юге Жеченского княжества руины древнего поселения, предположительно принадлежавшего песчаным ведьмам, жившим задолго до Дня усмирения.

Берг не знал, радоваться ли возвращению матери и сестер или бежать из усадьбы куда подальше. Пусть эти женщины и выглядели как феи из заморских сказок, – стройные, со светлыми вьющимися волосами и глазами цвета небесной синевы, – своей чрезмерной заботой они могли довести до белого каления любого и уж тем более членов своей семьи. Как сестер уже много лет выносили мужья и дети, для Берга и по сей день оставалось загадкой.

Хотя…

Берг перевел взгляд на отца. Велимир – гроза нечисти и колдунов, суровый вершитель – превратился в радостно виляющего хвостом безобидного щенка, стоило жене явиться перед ним. Отец заключил мать, что была ниже его почти на целых две пяди, в объятия с такой нежностью и осторожностью, будто держал в руках самое ценное сокровище на всем белом свете. И с той же лаской к нему льнула Мирослава Никитична.

Берг, смутившись, отвел взгляд. В его жизни было много женщин, но ни на одну из них он не смотрел так, как смотрел Велимир на свою супругу. Не к месту дала знать о себе зависть, а потом заговорила совесть. Дурак, ну какая тебе жена? Не ровен час, помрешь в очередном бою, и что тогда супруге твоей останется? Скорбь да сожаления? Окстись, глупец, не для того гонителем заделался, чтоб вдов безутешных плодить.

В реальность вернула мать.

– Разговор есть, Вьюжик, – коротко, по существу, но ненавязчиво, с нежностью, как в детстве.

Может ли присутствовать Велимир? Нет, нельзя. Почему? Потому что я так сказала. А как же сестры? Сестры пущай в свои усадьбы возвращаются и своими детьми займутся, а не на чужих разговорах уши греют. Слуги? Тем и вовсе по домам пора. А как же Велимир в одиночестве после долгой разлуки? За столько дней не помер один – еще часок переживет. И в этом вся Мирослава Никитична. Господарыня до мозга костей, коей и муж-вершитель не указ, коль чего удумала. Попробуй перечить – мало не покажется.

Она так и не сменила дорожное платье, прямо в нем вошла в опочивальню сына, плотно притворила дверь.

– Рассказывай, – не просьба, но приказ, которого и сам настоятель не осмелился бы ослушаться.

И Берг рассказал. Выложил все как на духу: о черном вихре, о состарившихся крестьянах, об иссохнувших растениях и о том, как оно хотело позволить ему умереть, и о незнакомце, что велел ему переменить решение и спасти Берга.

Мирослава Никитична слушала молча, внимательно и иногда кивала в такт словам сына.

– Завтра на заседании Совета помалкивай о том незнакомце, – она ласково погладила Берга по щеке. – Говорить буду я. Скажу много тебе непонятного, но ты не встревай. Слушай и делай, как будет велено. А там, глядишь, и спасемся от новой напасти.

Берг напрягся и уставился на мать обеспокоенно.

– Матушка, отчего речи такие странные ведешь? Никак узнала что важное о тех вихрях?

– Прошу, не спрашивай ни о чем, – Мирослава Никитична порывисто обняла сына и уткнулась лицом ему в грудь. – Просто верь мне, Вьюжик. Верь мне.

И он верил, потому что мать. Потому что никогда не давала повода усомниться в своих суждениях. Потому что ведала тайнами, Бергу недоступными. Потому что не страшилась ни Отца Зрящего, ни князей. Потому что говорила загадками с детства и никогда не помогала найти ответ, дабы Берг своим умом до всего дошел и свое мнение составил, пусть порой оно и шло вразрез с мнением матери.

А еще…

Она не раз касалась тех знаний, которые изучала. Берг чувствовал это, но никогда никому о том не рассказывал. Ведь он помнил Ратмира, сожженного на площади перед главным собором Праматери в Надмирном граде, и малолетнюю дочь ведьмы, разодранную медведем. Помнил Берг и Тихею, которой самолично отсек голову.

Неужто за то и озлобилась на него Праматерь, что столько лет молчал и свои догадки о матери скрывал?

Глава 3. Недоумение

Дом прозрения, где заседал Вящий Совет, гудел как потревоженный улей. Обычно члены Совета собирались в малом зале в полном составе раз в полгода. Тогда они целую неделю обсуждали доклады гонителей и новые исследования, проведенные хранителями Житницы чар, распределяли силы гонителей между княжествами, оценивали нанесенный магией ущерб, разрабатывали мероприятия, которые позволят привести как можно больше людей к поклонению Безокой Праматери. А еще проводили суды над теми, кого задержали по подозрению в колдовстве или связи с бесами, и решали, какими будут меры поощрения для тех, кто даст гонителям наводку, к примеру, на ведьму или гнездовье нечисти.

Но нынешнее заседание проводили в большом, полукруглом зале, выстроенном по подобию амфитеатра. Этим залом пользовались крайне редко, в основном в тех случаях, когда обстоятельства требовали устроить Святой суд Надмирного града. На Святых судах рассматривали дела, связанные исключительно с деятельностью Братства гонителей. Судьями в таких случаях выступали Отец Зрящий – глава Церкви Великой Безокой Праматери и Старейшины – его ближайшие советники и соратники. Советные Владыки как представители княжеств и, соответственно, миряне, исполняли роль наблюдателей и вмешиваться в суды над псами Церкви права не имели.

Однако сегодня права голоса их не лишали. Да и вообще это заседание выбивалось из череды прочих, хотя бы необычным составом участников. Народу собралось немало: весь Вящий Совет с секретарями, хранители Житницы чар во главе с Мирославой Никитичной, настоятель Сторожного монастыря с вершителем и десятниками и, конечно, в первых рядах сидели единцы – единственные, кто, помимо крестьян, видел черные вихри своими глазами и сражался с ними.

Вопреки заведенным правилам первым слово взял не Отец Зрящий, а настоятель Сторожного монастыря – Гнеслав. Опустили также всегда предшествующие началу работы Совета моления.

Гнеслав был очень стар, и истинного его возраста не знал никто. Гонители вырастали на его глазах, мужали, заводили семьи, гибли в боях или оставляли службу из-за увечий, но Гнеслав не покидал своего поста уже так давно, что в народе ходили байки, будто у Сторожного монастыря других настоятелей отродясь не водилось. Для обычных людей этот невысокий, худой и прямой, точно жердь, старик с коротким ежиком белых волос, не носивший бороды, казался кем-то вроде бессмертного божества. И лишь в Братстве знали, что своим долголетием и ясным умом он обязан отнюдь не близостью к богам, а силе совсем иной.

Гнеслав поднялся на трибуну и для начала поклонился членам Вящего Совета, сидящим в роскошных креслах на помосте. За их спинами на обитой деревянными панелями стене красовался огромный знак Церкви Великой Безокой Праматери – закрытый глаз, обмотанный цепью. Затем Гнеслав повернулся лицом к остальным участникам собрания, расположившимся на скамьях-ступенях. В зале воцарилась тишина.

Таким уж был Гнеслав: одним своим видом мог призвать к послушанию кого угодно. Вот и сейчас хватило всего-навсего недовольного взгляда, чтобы мигом усмирить взбудораженных слушателей. И даже то, что одет он был в простую темно-серую рясу, не умаляло его достоинства, скорее это члены Совета в своих пестрых богатых одеждах смотрелись на его фоне малость нелепо. Настоятель коснулся массивной серебряной подвески у себя на груди. Опутанный цепью меч с круглым навершием, в центре которого расположился закрытый глаз, был гербом Братства гонителей.

– Дру́ги, – морщинистое, вытянутое лицо Гнеслава осталось абсолютно бесстрастным, – полагаю, мне нет нужды пересказывать вам события последнего месяца. О том, что дело – дрянь, ясно и без моих нудных речей. Есть ли у меня чем вас приободрить? – он задумчиво потер гладковыбритый подбородок. – Боюсь, что нет. Сколько живу, а такого колдовства не встречал, и говорить вам, что знаю, как с ним совладать, тоже не стану. Однако, – Гнеслав сделал многозначительную паузу, будто давал себе последний шанс на раздумья перед тем, как объявить нечто крайне важное такому количеству людей, – некоторые соображения на сей счет имеются у нашей уважаемой Мирославы Никитичны.

По залу пронеслись недоуменные шепотки.

Мирослава Никитична была личностью во всех отношениях неординарной и загадочной. О том, кто она такая, знала каждая собака, но мало кто имел честь быть знакомым с нею лично: шумных сборищ и званых вечеров глава Житницы чар не любила. Слухов об этой женщине ходило столько, что хватило бы на объемную и весьма занимательную книжонку. Одни безмерно уважали ее, другие боялись, третьи откровенно презирали. В обществе, где главенствовали мужчины и установленные ими порядки, появление такой влиятельной персоны в лице женщины вызвало немало пересудов и оживленных споров. Однако высказывать свои претензии открыто никто не решался, слишком крут был нрав ее мужа-вершителя и сына-единца, да и Отец Зрящий с настоятелем к главе Житницы чар были настроены благосклонно. Вон даже на Совет пригласили, а ведь баб сюда отродясь не пускали.

– Мирослава Никитична и ее подручные, – продолжил тем временем Гнеслав, – проделали огромную работу в очень сжатые сроки. Намедни мы с достопочтенными Старейшинами выслушали ее умозаключения и единогласно решили, что разработанный ею план надлежит привести в исполнение. Потому далее будет говорить Мирослава Никитична. Прошу, господарыня, – настоятель отошел в сторону и сделал приглашающий жест.