Сказания Междукняжья. Прозрей

Гнеслав выглядел уверенным, привычно собранным и строгим, но те, кто были с ним близки, не могли не заметить, что в мудрых глазах читались хорошо скрываемые сомнение и неодобрение.

Мирослава Никитична вышла на трибуну в строгом форменном платье служительницы Житницы чар синего цвета. Длинные, узкие рукава его украшала ненавязчивая серебристая вышивка на манжетах. Тот же орнамент вился по высокому, плотно облегающему шею воротнику, от края которого до пояса тянулся ровный ряд серебряных пуговок. Как и у настоятеля, на ее груди поблескивала подвеска из серебра, но форма ее отличалась и представляла собой перо в чернильнице, на которой был изображен закрытый глаз. Житница чар служила Церкви Великой Безокой Праматери своим умом, а не мечом, как Братство гонителей, и это должен был видеть каждый. Волосы Мирослава Никитична убрала в строгий пучок и накинула поверх платок из полупрозрачного синего шелка, скрепив его края неприметной фибулой.

Она точно так же, как и настоятель, низко поклонилась Вящему Совету и уже после выразила почтение остальным, на миг задержалась взглядом на Берге, который сидел в первом ряду с другими единцами.

– Приветствую вас, многоуважаемые господа. Для начала я хочу выразить свое глубочайшее уважение доблестным единцам. Ведь, согласно собранным Житницей чар свидетельствам, именно они были целью нашего нового врага, но сумели вернуться к нам живыми.

Очередная волна невнятного шума прокатилась по залу. Дождавшись, пока все стихнет, Мирослава Никитична продолжила:

– Именно. Достаточно сопоставить расположение поселений, подвергшихся атакам вихрей, с местами, в которых в тот день пребывали единцы, и мы увидим предельно ясную картину, – всплеснула она руками. – Из чего можно сделать вывод, что враг задумал для начала потягаться с нашими сильнейшими витязями.

Теперь слушатели согласно закивали.

Мирослава Никитична сцепила пальцы в замок на уровне живота и заговорила вновь:

– Поначалу мы предположили, что некто получил доступ к сведениям о перемещениях гонителей, что хранятся в Сторожном монастыре. Но позже откинули эту мысль. Нам всем известно, что ни одно послание не может быть доставлено мгновенно. К тому моменту, как отчеты единцев попадают в монастырь и вносятся в учетные книги, порой проходят недели. Отправивший послание человек вполне уже может находиться не только в другом поселении, но и в другом княжестве. Так что проникать в монастырь, рискуя жизнью, ради этих сведений бессмысленно. А значит, – Мирослава Никитична воздела указательный палец к потолку, – мы имеем дело с очень мощными поисковыми чарами. Хранители осмотрели некоторых единцев и нашли на их телах отголоски следящей волшбы.

На этот раз никто не издал ни звука, пытаясь переварить услышанное. Казалось немыслимым, что кто-то сумел наложить подобное заклинание на всех единцев одним махом и остаться незамеченным.

– Знаю, – Мирослава Никитична вышла из-за трибуны и принялась расхаживать перед ней из стороны в сторону, точно профессор, читающий лекцию, – поверить в такое сложно. Нам хорошо известно, как работает подобное колдовство. А посему придется признать, что кто-то тайно следил за единцами, ведь поисковая магия ни за что не сработает верно, если у чародея на руках не будет вещи, которую человек очень долго носил при себе.

– Не спорю, милсдарыня, – подал голос один из десятников, – единцы тоже допускают промашки. Некто, достаточно сноровистый, и к ним подкрасться мог, не вызвав подозрений. Но если такое дело один человек провернул, то ему бы пришлось за единцами месяцами таскаться, шоб вещички их прикарманить. Когда ему при таком раскладе ворожить-то? Единцы колдовство за версту чуют.

Мирослава Никитична вернулась за трибуну и уперлась руками в ее края.

– Наличие у нашего нового «друга» пособников никто не отменял. Он мог найти сообщников как среди людей, так и среди нечисти. Что сложного для мелкого бесенка в том, чтобы влезть в сак гонителя, оставленный в комнате постоялого двора, и прихватить оттуда пуговку с кафтана или парочку волосков?

– Меня волнует иное, – сидящий в первом ряду Берг подался вперед и уперся локтями в бедра. – Раз целью были мы, почему нас не добили в тот день, а оставили искалеченных на волю случая? – Он помнил просьбу матери не встревать, но этот вопрос не мог не задать. И судя по ее укоризненному и предостерегающему взгляду, язык все же стоило держать за зубами.

– Знать, что на уме у нашего врага, я никак не могу. Я изучаю магию, а не читаю мысли людей, – отчеканила холодно Мирослава Никитична.

– Берг верно говорит, – поддакнул чернявый единец с бородой до пупа. – Странно это.

– Согласен, – поддержал братьев Лутар, дюжий единец с русой вихрастой шевелюрой и по совместительству лучший друг Берга. – Думаю, не мне одному в голову пришло, что нас таким образом пытались не прикончить, а насильно пробудить, – сказал он вслух то, что у всех гонителей вертелось на языке.

– Лутар, – голос Мирославы Никитичны прозвучал пугающе ласково и угрожающе, – нам бы сейчас разобраться с вихрями, а не догадками обмениваться. Поделишься мыслями с друзьями после окончания заседания.

– Но… – возмутился было Лутар.

– Молчать! – рявкнул Велимир так, что члены Совета все разом вздрогнули. – Следующий, кто решит высказаться, огребет три десятка плетей от меня лично. Всем ясно?

– Да, вершитель, – неровным хором отозвались единцы, окончательно посмурнев.

Пуще прочих хмурился Берг. В голове постепенно начинала складываться более или менее четкая картина произошедшего, и оттого, что ему велели заткнуться, уверенность в правильности своих предположений лишь крепла. Он многозначительно переглянулся с Лутаром, даже не сомневаясь, что увидит в его глазах отражение собственных мыслей.

Убедившись, что в ее монолог больше никто не встрянет, Мирослава Никитична поспешила перейти к сути.

– Итак, доподлинно известно, что неизвестный применил к единцам поисковые чары. Колдовство нам знакомое и вовсе не страшное, – она небрежно махнула рукой, точно муху назойливую отогнала. – Пугает иное. Когда по следам поисковых чар идет человек – это понятно. Ведьмы и животных таким образом натравливать на своих жертв умеют. Тут опять же ничего удивительного. Животных легко заворожить, у них есть какой-никакой разум, – Мирослава Никитична постучала себя указательным пальцем по виску. – Они существа из плоти и крови. Совсем иное дело, когда за чарами последовало то, у чего нет ни разума, ни плоти как таковой.

Мирослава Никитична умолкла на миг и принялась теребить свою подвеску. Неслыханная потеря самообладания для женщины, которая и бровью не ведет, когда на ее глазах препарируют трупы колдунов и пронзают осиновыми кольями или железными прутами еще живых ведьм, чтобы изучить их реакции. Даже когда казнили близкого друга семьи Ратмира, она не проронила на людях ни слезинки и не выказала ни малейшего признака нервозности. А тут вдруг такие дерганые движения.

– Безусловно, во времена, когда на землях Междукняжья еще встречались природные ведьмы, управление стихиями было возможно, – опомнившись, Мирослава Никитична оставила в покое подвеску и вновь уперлась ладонями в трибуну. – Но даже тогда не существовало ведьм, способных вызвать столько вихрей разом, да еще и на таких огромных расстояниях друг от друга. Более того, все без исключения единцы утверждают, будто вихри обладали зачатками сознания. То есть они были способны отличить гонителя от прочих людей. К тому же с единцами вихри сражались не ветром, а щупальцами из самой настоящей плоти. А это значит, что перед нами уже не просто природное явление, а совершенно новое создание, сплетенное сразу из нескольких аспектов чар. И оно не просто обладает примитивным разумом, но и умеет при необходимости менять свойства своего тела. – Мирослава Никитична кашлянула в кулачок и глотнула воды из стоящего на трибуне стакана. – Мы решили назвать эти вихри Вехами. На данный момент реальность такова, что у нас нет ни единой зацепки касательно их происхождения. Мы даже не можем с уверенностью заявлять, что у них есть хозяин. Ведь нельзя исключать и тот факт, что это всего-навсего новый, проникший к нам из Нави вид нечисти, который появился без вмешательства человека.

– И как же Житница чар нашла способ бороться с тем, о чем ничего не знает? – долетело из зала.

– Враг моего врага – мой друг, – выдала Мирослава Никитична.

– Только не говорите… – снова не смог промолчать Берг.

Мирослава Никитична вскинула руку, пресекая любые возражения.

– Именно это я и хочу сказать. Мы понятия не имеем, какова природа Вех, как с ними бороться, где и когда они снова объявятся. А главное, мы не имеем ни малейшего представления о том, как исцелить тех людей, которых превратили в немощных стариков. – Взгляд ее вдруг сделался ледяным, а тон стал куда жестче. – Искать ответы мы можем очень долго, а они нужны нам прямо сейчас. Ибо сегодня ночью пришла весть о появлении Вех на востоке Сырьского княжества, в городе Топе́ц. Полностью разрушен посад, все жители обращены в стариков. Множество горожан ранило обломками строений или придавило насмерть. Те, кто уже был стар на момент нападения, также скончались, мгновенно превратившись в истлевшие трупы.

Единцы и десятники в недоумении переводили взгляды с вершителя на настоятеля и обратно, но выражения лиц командиров подтверждали слова Мирославы Никитичны. Как так вышло, что эта женщина знала больше, чем те, кто всегда находится на передовой и должен бороться с такими вот напастями?

– В Топце не было гонителей, так как город и близлежащие земли давно очистили от нечисти. Городская стража против Вех оказалась бессильна. Потому, пока трагедия не повторилась, я призываю гонителей отправиться на поиски ведьм. – Слова Мирославы Никитичны ударом молнии обрушились на гонителей. – Их надлежит доставить в Сторожный монастырь живыми и по возможности невредимыми, дабы мы могли привлечь их к изучению Вех и общими усилиями найти способы борьбы с ними. – Сверкающие негодованием взгляды ничуть не смутили Мирославу Никитичну, и она продолжила: – В этот раз нам предстоит отступиться от принципов и не истреблять колдунов, а убедить их сотрудничать со Сторожным монастырем любыми способами. В конце концов, появление Вех и для них большая проблема. Со дня на день среди простого люда вспыхнет паника. Недалек тот час, когда они начнут вершить самосуд над любым, кто покажется им хоть немного подозрительным. Уверена, головы ведьм, что живут при деревнях под защитой местных жителей, полетят с плеч первыми. Найдите их раньше, чем это случится. На счету каждое мгновение.

На несколько ударов сердца в зале повисла не предвещающая ничего хорошего тишина, и пространство буквально взорвалось. Сначала раздался ропот, глухой, как далекий гром, но уже в следующий миг он перешел в открытое возмущение. Единцы вскакивали со скамей, в негодовании потрясали кулаками и подвесками гонителей на своих шеях, напоминая: они борцы с колдовством и нечистью, а не их защитники. Мужчины горланили так, что уши закладывало. Многие, напрочь позабыв, где находятся, перешли на брань. К единцам присоединились десятники. Все галдели одновременно, захлебываясь в ярости.

Не сдержал себя даже Берг, который раньше неизменно вставал на сторону матери в любой ситуации. Сегодня он просто не мог поверить в услышанное. Подобное лечится подобным? Это бред чистой воды!

– Ведьм щадить? – прорычал Лутар. – После всего, что мы видели и пережили за годы службы?

– Сколько братьев мы потеряли по их вине?! – выкрикнул другой единец.

– Это так-то мы почтим память погибших? Приведем их губителей в наш дом? Оскверним святую землю? – взвился единец по имени Давор, у которого не так давно в бою с упырями пал родной брат.

– Мы клятву давали, – звук голоса Берга перекрыл остальной шум.

Он вышел вперед и встал перед трибуной, глядя на мать снизу вверх. Однако со стороны смотрелось так, будто это не он стоит перед главой Житницы чар и Вящим Советом, уязвимый и одинокий, а они, провинившиеся и пристыженные, должны держать ответ перед ним.

– Ратмира сожгли всем в назидание из-за этой клятвы. Али позабыли уже, господари достопочтенные, как сами его на костер отправили. И каждого из нас заставили смотреть от начала и до конца, чтобы неповадно было. А, быть может, забыли, как дитенка, ни в чем неповинного, моими руками сгубили, боясь, что вырастет дите это и мстить придет за мамку с папкой?

– Берг, – предостерегающе пробасил Велимир, но сын лишь отмахнулся от отца.

– Откуда вам, уважаемые члены Совета и господарыня хранительница, знать, что все это не самими ведьмами подстроено? Что не сговорились они и Вех не сообща создали, дабы вот к такому отчаянному решению нас подвести? – Берг сложил могучие руки на груди и вопросительно выгнул бровь.

Единцы и десятники притихли, наблюдая за братом. На их памяти Берг никогда не перечил никому из старших по званию и уж тем более Совету или матери. Напряжение в зале достигло пика, оно пульсировало гневом во вздувшихся на шеях взъяренных гонителей венах, трещало в их сжатых до побелевших костяшек пальцев кулаках, слышалось в скрежете зубов и тяжелом сопении.

Но не только гонители были на пределе. Старейшины и Владыки тоже переглядывались меж собой и ерзали, шурша тканями дорогих одеяний. Странное, вызывающее множество вопросов поведение для тех, кто стоял на вершине власти в Междукняжье и не знавал таких чувств, как растерянность или смущение. Они теребили массивные перстни на пальцах, оглаживали бороды, перебирали четки и, что было поразительнее всего, – молчали.

Даже секретари, обычно сосредоточенные исключительно на записях, подняли головы и уставились на Берга, перестав шкрябать перьями. Одна из хранительниц, сопровождавших Мирославу Никитичну, тихонько ахнула, прикрыв рот ладонью, другая положила руку на сердце, словно ее вот-вот хватит удар, остальные уставились на носки своих туфель, делая вид, что ничего не слышали.

Дураку было ясно – люди, привыкшие жить по установленному порядку в строгом соответствии с правилами, одновременно почувствовали, как этот порядок дал трещину. Все в зале осознали, что сейчас происходит нечто такое, чего не должно и не могло быть. Берг – олицетворение идеального гонителя и абсолютного повиновения – посмел надерзить Совету, а в Сторожном монастыре поселятся ведьмы и колдуны. Как до такого дошло?

Отец Зрящий поднялся со своего места неспешно. И как по щелчку пальцев, повинуясь вбитому с малых лет в голову инстинкту подчинения Церкви, гонители сделались покорны и все до единого опустились на одно колено. Склонили головы даже настоятель и вершитель.

Отец Зрящий был высок, не худ, но и на воина телосложением не тянул. Скорее он был по-неземному изящен и величественен в своих свободных золотых одеяниях, оттененных черной вышивкой. Его роскошный балахон казался невесомым, как и черная мантия, скрепленная на груди золотой фибулой в виде закрытого глаза, обмотанного цепью. Голову его обхватывал обруч из черного металла все с тем же знаком Церкви Праматери в центре из золота. Длинная светло-русая борода Отца лоснилась, спускаясь почти до колен, а холодные серые глаза, казалось, видели насквозь не только души людей, но и их мысли. Угадать его возраст было трудно. С одной стороны, от уголков глаз разбегались лучики глубоких морщин, морщины пересекали лоб. С другой, ни в шевелюре его длиной до плеч, ни в бороде – ни одного седого волоска, да и гладкости кожи рук и ее чистоте позавидовала бы любая молоденькая барышня.

Его звали Станимир, но по имени к нему не смели обращаться даже Старейшины. Для всего Междукняжья он был Отцом и наместником Праматери в этом мире.

– Сделаем, как сказала Мирослава Никитична. Такова воля Праматери и воля Вящего Совета. – Отец Зрящий спустился с помоста, обогнул трибуну и остановился перед коленопреклоненным Бергом. – Гонитель не ведает сомнений в своем предназначении и беспрекословно подчиняется приказам Вящего Совета, не рассуждая о правильности его велений, – процитировал он один из пунктов кодекса Братства гонителей и, схватив Берга за подбородок, вынудил того посмотреть себе в лицо; его пальцы впились в плоть точно стальные клещи. – Скажи мне, единец, неужто ты усомнился? – Берг чуть качнул головой, ощущая, как ногти Отца оставляют на коже кровавые царапины. – Хорошо. Тем и спасен. В противном случае мне бы пришлось напомнить тебе, чем чревато своеволие и мысли непотребные. Это касается и остальных. – Отец окинул зал грозным взглядом. – Посмеете устроить подобный балаган еще хоть раз, велю выволочь вас на площадь и выпороть до беспамятства на глазах у всего Надмирного града, а затем бросить в подземелья, пока снова за ум не возьметесь. И будьте уверены, никакие былые заслуги вас не спасут. Праматерь не терпит и всегда сурово карает тех, кто идет против Ее воли. Лишь истинно верующих и покорных одаряет Она своей благодатью и любовью.

Отец Зрящий отпустил Берга, нарочито заботливым движением стер выступившую на его лице каплю крови и потрепал по макушке, словно любимого нашкодившего щенка. После вернулся на свое место.

– А теперь продолжим.

Кодекс Братства гонителей

(утвержден Вящим Советом после Дня усмирения сынов)

1. Принося клятву верности Вящему Совету и Братству гонителей, гонитель отрекается от всяких званий и титулов мирских, становясь лишь клинком, направляемым дланью Великой Безокой Праматери.

2. Однажды вступив в Братство, гонитель не может его покинуть и обязуется служить ему до самой своей кончины.

3. Гонитель не мнит себя ни добром, ни злом, но действует исключительно во благо верующих в Великую Безокую Праматерь.

4. Гонитель осознает ценность каждой жизни и пронзает клинком врагов Праматери лишь из необходимости, когда грешник сулит погибель и страдания верующим и иного способа усмирить того грешника уже не сыскать.

5. Гонитель не ведает сомнений в своем предназначении и беспрекословно подчиняется приказам Вящего Совета, не рассуждая о правильности его велений.

6. Гонитель может изучать магию и способы защиты от нее, но клянется никогда не применять оную, дабы не очернить душу свою светлую грехом непростительным.

7. Гонитель не может использовать знания и умения, полученные в Братстве, дабы свершать месть личную или вредить тем, кто в колдовстве неповинен.

8. Гонитель должен без колебаний отдать свою жизнь, как того требует долг его – защитника всех верующих в Великую Безокую Праматерь и чтящих Ее.

9. Гонитель видит душой и сердцем, ибо очи его застлать могут чары темные, но вера в сердце завсегда приведет гонителя к истине и от обмана убережет.

Глава 4. Раскаяние

На территории Сторожного монастыря расположилось множество строений. Внутри огромной каменной стены, окружающей оплот Братства гонителей, строгая структура прослеживалась во всем, начиная от внешнего вида зданий до дорожек, прямыми, четкими линиями пересекающих дворы, тренировочные площадки, сады и огороды Братства. Здесь не отвергали блага цивилизации, но старательно избегали роскоши и чрезмерных удобств. Хотя благодаря внушительному охранному оброку, который платили княжества Сторожному монастырю за защиту, это место могло бы позволить себе даже ручки дверные из золота отливать да драгоценные каменья к лошадиным сбруям прилаживать. Просто настоятель и надзиратели не видели в этом смысла.

К чему приучать спать на пуховых перинах тех, кто бо́льшую часть жизни проведет в седле с мечом наперевес, мотаясь по лесным чащобам, болотам и степям? Даже детям, выходцам из знатных семей гонителей, не дозволялось селиться в одиночных кельях или ночевать в отчем доме, пока они проходили обучение. С шести лет и до совершеннолетия эти мальчишки – малуши – жили без праздности, без отдыха, без права на собственные желания.

Вящему Совету не нужны были люди – ему нужны были цепные псы, готовые по мановению руки хозяина вгрызться в глотку даже брату родному. Подъем – еще до восхода солнца. Сон – лишь с дозволения надзирателей, а не когда глаза смыкаются. Любое промедление – это неповиновение. Еду нужно заслужить часами изнурительных физических тренировок под открытым небом, и неважно, удушающая ли жара за окном, проливной дождь или трескучий мороз.

Малуши не просто молились на утренних и вечерних стояниях в храме – они вымаливали себе шанс выжить. Их учили, что каждый вдох – это милость Праматери, каждая ошибка – это пятно на Ее Божественном лике, которое они могут смыть, лишь покорно приняв наказание.

Сомнения, жалобы, слезы – все это ложилось на плечи мальчишек тяжелыми ударами плетей надзирателей и неделями в холодных подземельях на хлебе и воде, где оставалось только взывать к Праматери и клясться Ей в том, что подобное никогда не повторится.

Колени в корках запекшейся крови от бесконечных молитв, исчерченные шрамами спины, ладони, стертые в кровь о рукояти мечей и древки копий, ступни, покрытые мозолями от часовых забегов по холмам в полном снаряжении, десятки переломанных костей, вывихнутых суставов и разорванных связок…

И вот кодекс Братства заучен так, что слетает с губ даже во сне. Молитвы произносятся без запинки, а все сказанное настоятелем и надзирателями становится единственно возможной истиной. Вместо кровавых ран на руках – грубые мозоли, что более не болят. Уже нет нужды стирать колени, стоя перед статуей Праматери на сухом горохе часами напролет, потому что давно нет бестолковых мальчишек, есть гонители, которые не допускают ошибок. Да и бег теперь дается легко, даже если впереди еще километры пути, а двигаться надо по колено в снегу или навстречу ураганному ветру.

Жалость к себе – изъян, который вырван из сознания с корнем.

Отныне смысл жизни заключается в служении Вящему Совету. Выследить, схватить, убить. И так по кругу. Не задавая лишних вопросов, не ведая сомнений. Слепая преданность, основанная на непреложной для любого гонителя истине: гонитель принадлежит Братству, Братство повинуется Вящему Совету, Вящий Совет несет в мир волю Великой Безокой Праматери.

Берг был тем, кто усвоил все то, чему учили в Сторожном монастыре, куда лучше прочих гонителей. Даже среди своих его нет-нет да называли за глаза чокнутым фанатиком. И сегодня, когда этот фанатик вдруг дерзнул высказать несогласие с мнением Совета и настоятеля, фундамент, на котором зиждился непререкаемый авторитет оных, едва заметно пошатнулся. И лучше прочих это понимал сам Берг, отчего его теперь грызла совесть.

На территории Сторожного монастыря имелся свой храм Безокой. Он был куда меньше собора в сердце Надмирного града, но Берг все равно любил молиться именно здесь. Уже второй раз за день он пришел сюда. Незаметной тенью скользнул за спинами братьев, собравшихся на вечернее Прозре́нное стояние, и скрылся в одной из неприметных боковых дверей центрального зала. Стоило оказаться в тускло освещенном коридоре, как монотонное звучание голосов пригляда, служащего стояние, и его незри́мцев стихло.

Берг двинулся прямо, минуя множественные ответвления, пока не достиг второй нужной двери. За ней виднелись ступени, уходящие глубоко вниз. Часть лестницы терялась в кромешной темноте, и только в самом ее конце подрагивало тусклое, малюсенькое пятно света. Но факел Берг брать не стал: спустился и так. Глаза видели четко, хотя ночному серо-голубому зрению явно недоставало красок. Впрочем, в этом каменном мешке и при хорошем освещении пространство не взорвалось бы яркими цветами. Место, созданное для раскаяния и истязания плоти, внешне полностью соответствовало своему назначению.

Берг невесело усмехнулся. Пожалуй, он был единственным гонителем, которого никогда не отправляли сюда насильно. Каждый раз он спускался в подземелье добровольно, сам назначал себе наказания и приводил их в исполнение. Пришел засим и сегодня. Сколь бы абсурдным ни считал план Житницы чар, сколь бы поспешным и необдуманным ни казалось решение Вящего Совета довериться мнению хранителей Житницы, вести себя так в Доме прозрения Берг не имел права. Если он не дошел до чего-то своим скудным умом, то это лишь его проблема, но никак не повод прилюдно оскорблять неверием достопочтенный Совет.

В отличие от коридоров на верхних этажах храма, в проходах подземелья никогда не бывало тихо. Из-за множества закрытых дверей доносились самые разные звуки: стоны, всхлипы, молитвы, проклятия, лязг цепей, свист воздуха, рассекаемого плетьми, окрики надзирателей и просьбы о пощаде наказуемых. А еще здесь всегда пахло кровью и страхом. Да, у страха определенно имелся запах, оно четко улавливало этот аромат и делилось ощущениями с Бергом. Железистый, кисловатый, с легким солоноватым послевкусием запах будоражил единца, щекотал ноздри, а оно довольно ворочалось внутри, ведь любило «поглощать страх» более всего – такова уж природа хищников.